Ханс-Улав Тюволд

Хорошие собаки до Южного полюса не добираются

HANS-OLAV THYVOLD

SNILLE HUNDER KOMMER IKKE TIL SYDPOLEN

Copyright © 2017, Hans-Olav Thyvold

Все права защищены. Любое воспроизведение, полное или частичное, в том числе на интернет-ресурсах, а также запись в электронной форме для частного или публичного использования возможны только с разрешения владельца авторских прав.

Книга издана при содействии Chandler Crawford Agency Inc и Литературного агентства Эндрю Нюрнберга

Этот перевод опубликован при финансовой поддержке NORLA

Перевод с норвежского Анастасии Наумовой

Редактор Игорь Алюков

Оформление обложки Елены Сергеевой

© Анастасия Наумова, перевод, 2021

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2021

* * *

Первый кус

Может, уходит любовь – зато справедливость с тобой.

Если ушла справедливость – рядом останется сила.

Сила ушла? Не беда – мама с тобою всегда.

Мама, привет![1]

ЛОРИ АНДЕРСОН

Жизни Майора кранты – это я понял сразу же, как только сунулся утром в его больную комнату. Как я это понял? Майор превратился в бледную тень самого себя. Он лежал на больной кровати и хрипел – впрочем, он и за день до этого такой же был, и за два дня, и за три. Что там было за четыре дня, я не помню, а раньше – и подавно.

Фру Торкильдсен подняла меня и поднесла к его постели, как делала каждый день уже давно. Майору нравилось, когда я залезаю к нему в кровать. Одна борзая как-то раз обозвала меня декоративной собакой-переростком. Ну и ладно. Хотел бы я посмотреть, как дрожащая скелетина-борзая залезет на кровать к умирающему. Когда человеку нужна любовь и нежность, пускай лучше рядом будет декоративная собака-переросток, мохнатая и способная сострадать.

Я устроил Майору круговую облизаловку – к такой он за свои последние дни привык, вот только радость вся из него выдохлась, осталось лишь зловоние. Запах боли, который зародился в Майоре задолго до того, как Майора стали называть больным и увезли отсюда, запах, наполнивший всю комнату своими оттенками. Горечь смерти. Сладость смерти.

Какая разница, какая разница, как ни крутись – повсюду задница.

Этому правилу меня Майор научил, но чтобы я в это поверил, пришлось попрактиковаться. Я, бывало, долго гонялся за хвостом, казалось, вот-вот – и схвачу сукина сына, но в конце концов пришлось мне смириться с истиной: какая разница, какая разница, как ни крутись – повсюду задница.

Фру Торкильдсен спит. Я сперва боялся, что если она не уснет, то непременно полезет меня гладить, но вот теперь ей пора просыпаться, иначе последние минуты Майоровой жизни в этом мире не застанет, а застать их ей хочется, это я знаю.

Проще всего было бы гавкнуть и разбудить ее, но в Доме я шуметь не хочу. Воспитание у меня буржуазное, и поэтому я так и не избавился от страха, что меня выгонят. Откуда этот страх взялся, я понятия не имею, меня ни разу ниоткуда не выгоняли, однако суть страха как раз в том, что он прекрасно существует, ничем не подпитываясь.

Я перешагнул через Майоровы ноги, спрыгнул на пол и шорк-шорк-шорк к креслу фру Торкильдсен. Осторожненько ткнулся ей в ногу, тихо, чтобы она не вздрогнула, но фру Торкильдсен, ясное дело, все равно вздрогнула. Она рассеянно – так всегда бывает, когда ее внезапно будят, – встрепенулась, но вскочила резко, и будь у нее побольше сил, наверняка тигриным прыжком подскочила бы к Майору. Впрочем, сил у нее оказалось достаточно, чтоб я и сам подскочил.

Фру Торкильдсен положила ладонь Майору на лоб, склонила голову и прижалась ухом к его губам. И затаила дыхание. Надолго. Смотрела фру Торкильдсен на меня. Тоже долго.

– Тебя на улицу вывести? – спросила она.

Ну что за хрень, нет, конечно! Тогда бы я скребся передними лапами в дверь и поскуливал. Неужто за столько лет она меня так и не изучила? Она же умная и начитанная, хозяйка-то, просто время от времени тупит и не сразу догоняет, чего я хочу. Возможно, такова моя природа. Я – пес одного хозяина, этого я никогда не скрывал. Как раз наоборот. Фру Торкильдсен меня кормит и купает, расчесывает и выгуливает с тех самых пор, как Майора вернули в Дом, да и до этого тоже, но я был и останусь собакой Майора до его последнего дня. А теперь этот самый последний день настал, я того и гляди осиротею, а поразмышлять о том, что станется со мной и фру Торкильдсен, мне и в голову не приходило. Чего раньше времени плакать-то. Это хороший принцип. А вот кормить строго в отведенное время – принцип, по-моему, дурацкий.

Фру Торкильдсен протерла губы мужу маленькой губкой и тихо заговорила – голос у нее тонкий и певучий, и так он отлично вторил низкому голосу Майора, когда они, сидя в полумраке гостиной, пили драконову воду и напевали песни, слова которых позабыли.

А еще они болтали обо всяких странных вещах, которые делали вместе. О подлых тетушках и нубийских королях. О книгах и лодках. О той войне, что была, и о той, что будет. Порой они говорили и о тех вещах, которые им следовало бы сделать. Были и такие вещи – некоторые они делали, а некоторые нет, – о которых они никогда не говорили.

Вытерев Майору лицо, фру Торкильдсен замерла. Она разглядывала своего мужа, а тот вроде как мирно спал, однако на самом деле изо всех сил боролся со смертью. А это не так просто, как в былые времена.

Видать, в маленькой белокурой голове фру Торкильдсен что-то щелкнуло, потому что она неуклюже забралась на здоровенную железную кровать к Майору, с трудом втиснулась между бортиком и крупным Майоровым телом и, устроившись у него на руке, совсем как я до этого, затихла.

В комнате опять повисла тишина, и я не знал, что предпринять. Кровать высоковата, без помощи фру Торкильдсен мне туда не забраться, а поскольку фру Торкильдсен уже сама залезла в кровать, шансы, что она выберется оттуда, поднимет меня и со мною на руках полезет обратно, ничтожны. Я стоял посреди комнаты и обдумывал различные варианты.

Вариант А. Поскуливание. Исключено по причине страхов, о которых я упоминал выше.

Вариант Б. Беспокойно нарезать круги по комнате. Вреда не будет, но, с другой стороны, и пользы тоже. Результата ноль.

Вариант В. Сидеть неподвижно, точно какой-нибудь умилительный спаниель на могиле давным-давно почившего кормильца. «Фидо сидел на могиле девять лет». Ну надо же. Может, Фидо полезней было б застрелиться и отправиться вместе с кормильцем в могилу? Вот только проклятые большие пальцы на лапах. Тот, кто разработает модель огнестрельного оружия для собак, озолотится.

Фру Торкильдсен, видимо, знала, что сегодня ночью Майор нас покинет, но разговаривала с ним так, будто это обычный день, а они просто возвращаются домой. Вот вернутся, нальют себе по бокальчику, усядутся в кресла и будут наблюдать, как день медленно соскользает в ночь. Свечи зажгут. Гайдна послушают. Камин растопят. Беседовать будут, тихо и неторопливо. И все наладится.

Фру Торкильдсен пускай говорит что ей угодно, но, боюсь, уже поздно. Тело, к которому она всю ночь прижималась, постепенно закрывалось. Майор по-прежнему где-то там, внутри, он словно механик, который ходит по мастерской и выключает один рубильник за другим, заворачивает вентили и гасит свет. От этого маленького механика пахнет спиртом и разложением, именно так ему и хочется пахнуть.

– Надеюсь, излишне говорить, что я люблю тебя…

Слова фру Торкильдсен настолько очевидны, что я почти не удивился, а ведь то, что она вообще их произнесла, крайне странно. Я прежде ничего подобного от фру Торкильдсен не слыхал.

Майор трижды громко всхлипнул. Он пока еще здесь, и хотя фру Торкильдсен этого не слышит, он меня зовет – от моего слуха это не укрылось. Лишь сама волчья мать знает, откуда у меня силы взялись, однако я поднапрягся и запрыгнул на кровать. Втиснувшись между стеной и Майором, я уткнулся мордой ему в ладонь, вдыхая запахи моря и фосфора, пробивающиеся сквозь смерть и болезнь. Больше я не боялся.

Он перестал дышать как раз перед тем, как сердце его перестало биться. Несколько секунд оно билось вхолостую. Последнее, что Майор сделал, – это издал звук, на какой прежде был неспособен. Это был отзвук его голоса – он силился выбраться наружу, прежде чем механик доберется и до него.

Все. Майор ушел.

Фру Торкильдсен обнаружила это не сразу. Заснула ли она, не знаю, но сейчас уж точно проснулась. Она назвала его имя. Положила руку ему на лоб, а ухо поднесла к его губам и затаила дыхание. Прибор для вентиляции шипел. А после фру Торкильдсен тихо заплакала, так что пришлось мне тыкаться в нее мордой. Три раза тыкался, пока она меня не заметила. Она шмыгнула носом и положила руку мне на затылок. Чешет она отлично, хоть ей и недостает Майоровой жесткости, но зато у нее ногти длинные. А ногти – дело хорошее. А потом она посмотрела на меня и проговорила:

– Ну вот, Шлёпик, теперь только мы с тобой друг у дружки и остались.

А затем мы все втроем заснули.

Я родился в деревне. С годами запах хлева выветрился, но я все равно собака деревенская. В помете нас было шестеро. И родились мы в конце весны.

Папашу своего я не знал, но на этом давайте-ка, пожалуй, не станем заострять внимание. К психологии я вообще отношусь с недоверием. По крайней мере, к собачьей.

Мои братья и сестры постепенно, один за другим, исчезали, и меня ждала бы та же судьба, не родись я таким, какой есть.

Неправильный окрас.

Моя жизнь повернулась именно так потому, что морда у меня не того цвета, какой считается правильным. Только и всего. В моем случае так вышло, что белое пятно на морде – это единственный участок на всем мне, сплошь черном. Белое пятно на носу – и вот я уже собака второго сорта, неполноценная, непригодная к участию в выставках. Тот, кто остается, когда его братья и сестры распроданы.

Сбоку припека.

В те времена я этого, разумеется, не понимал. Будучи щенком, я радовался каждый раз, когда очередной соперник навсегда отваливал от миски с кормом. Хорошее это было время, и, помню, одно лето выдалось таким чудесным, таким полным ощущений и впечатлений, что когда выпал снег, мне казалось, будто я вообще снег впервые вижу.

Вместе со снегом началась новая жизнь или, точнее, новые жизни в виде новых братьев и сестер. Не спрашивайте меня, кто был отцом этой оравы, но с самого их рождения мое существование сделалось невыносимым. Мать, которая несколько месяцев ходила отстраненная и погруженная в себя, теперь стала ко мне откровенно враждебной. Лишь тот, на кого огрызалась и рычала его собственная мать, поймет, каково это.

Я и глазом не успел моргнуть, как из обожаемого единственного ребенка превратился в изгоя. Изгоя – это еще слабо сказано. Меня вообще в стаю не принимали. Брат и сестры вели себя сносно, да и пахли неплохо, а вот с матерью отношения навсегда разладились. По-моему, эта травма навсегда со мной осталась, но, как я уже сказал, обойдемся без Фрейда. Да и без Павлова тоже, если на то пошло.

С утра до вечера в дом приходили люди разных видов и мастей, и все с одной целью – посмотреть на щенков! Все вернулось на круги своя, и я надеялся, что как только удастся избавиться от всей этой мелочи пузатой, возвратятся покой и стабильность. А матери рычанье можно и простить или, в худшем случае, не попадаться ей на глаза.

Несмотря на разницу в породах и возрасте, почти все наши гости вели себя одинаково. Голоса их звучали ласково, сердце билось спокойно, а запах крови становился сладковатым. Все напевали вариации одной и той же мелодии, и все приходили, чтобы найти любимчика. Выбрать собаку. Сравнить этот процесс можно разве что с посещением детского дома, только в нашем случае за понравившегося ребенка еще и деньги придется заплатить.

А вот те, кто считает, будто завести собаку – это все равно что взять и родить ребенка, ошибаются на сто процентов. Если не больше! Лишь немногим людям (к сожалению!) доводится увидеть, как их собака появляется на свет, и еще меньше встречается тех, кто усыпляет собственное потомство и завершает таким образом любовную историю. И если пройдет сколько-то лет и ребенок – конечно, в лучшем случае – вырастет и свалит от вас и ваших тараканов, то псина остается с вами на всю свою жизнь – жизнь, в которой вы становитесь Господом Всевышним: подарю ли я моей собаке жизнь или лучше ее умертвить?

Именно тот безобразный конкурс красоты и открыл мне глаза на мои слабости. Потому что на меня смотрели, лишь вдоволь насмотревшись на мелюзгу, а заметив наконец меня, все задавали один и тот же вопрос: «А этот почему такой большой?» – за которым следовал один и тот же выдающий мелочность характера ответ о белом пятне на носу. Моя карта была бита, но даже и без белого пятна я проигрывал в сравнении с крошечными щенятками, до которых еще не дошло, что хвост, он всегда сзади, и что жизнь полна опасных закоулков.

говорили почти все, увидев щенков, но я никогда не мог понять, что под этим подразумевается. Мелюзгу чесали, похлопывали и гладили до умопомрачения. Дети и взрослые, женщины и мужчины – перед щенячьими чарами никто устоять не мог. Впрочем, меня тоже чесали и хвалили. Есть такое присловье: «Как с кокер-спаниеля вода», но на заре моей юности я чувствовал себя дряхлым слоном.

Когда я представлял, как попаду в руки приходивших к нам отвратительных детей, у меня до самого кончика хвоста хребет леденел. Неподготовленного ребенка до собаки допускать нельзя. У нас бывали и девочки, мечтавшие о кролике (!), но матери с отцом взбрело в голову подарить им собаку. Решение само по себе правильное, однако каково бедной псине, которой суждено вырасти кроликозаменителем? И что, если собака в один прекрасный день – может, став уже взрослой – поймет, что именно случилось?

Как бы там ни было, я рад, что стал свидетелем всей этой купли-продажи, и еще сильнее рад, что поначалу мое белое пятно, а потом и размеры меня от этого избавили. Я тогда и понятия не имел, что такое «выставка собак», но, едва услышав это слово, я вздрагивал.

Хотя взглянуть на выставку собак мне было бы интересно, однако от мысли, что я для такого не создан, мне становилось легче. Да, слово это порождало у меня в голове немало нездоровых фантазий.

Цинизма, которым проникнут процесс продажи щенков, я в юном возрасте – когда распродали тех, кто был со мной в одном помете, – не понимал. Не было бы счастья, да несчастье помогло, и от этого я ехидно усмехался в бороду. Жизнь моя шла лучше некуда благодаря тому, что люди, хоть и прожив десятки тысячелетий с собаками, не усвоили первой заповеди, пункта один-один в руководстве по применению:

«Не суди о собаке по окрасу».

Стоило ему войти в комнату, как я увидел, что он не такой, как все остальные обожатели живых плюшевых игрушечек. Он единственный пришел один. И был самый старый. И самый здоровенный. Едва порог переступил – и комната уже принадлежала ему, с этого момента правила придумывал он. Старый альфа-самец, предпочитающий бродить в одиночку. Как это растолковать, я в тот момент не знал, но, принимая во внимание сложившуюся ситуацию, я любые новости по умолчанию считал скверными.

Единственный из всех, он не умилялся при встрече с нашей небольшой стайкой. Даже не издав привычного уже

он показал на меня и спросил:

– А с этим что не так?

Я снова вынужден был выслушать обоснование моей неполноценности. Покидать этот дом мне не хотелось, однако и унижение я терпел без восторга. Не дослушав объяснений, большой альфа-самец бросил:

– Полцены. Наличными.

Вот так Майор занял в моей жизни место хозяина.

Произошло это с невероятной быстротой, и я понял, что случилось, лишь впервые в жизни оказавшись в автомобиле. Сперва я полагал, будто двигается не машина, а пейзаж за окном, и из-за этого поездка превратилась в кошмар. Куда бы я ни сунулся, невидимые силы дергали меня во всех направлениях, пока я вообще не потерял ориентир. Желудок мой тоже растерялся. И вывернулся наизнанку. Обычно я такого себе не позволяю, но тут совсем отчаялся, поэтому тихо лежал в собственной блевотине, пока, сам того не зная, не очутился в Доме.

Измотанный и несчастный, я не особо запомнил первый вечер, а может, это пришедшие потом привычки стерли ощущение непривычного. Однако я много раз слышал рассказ о том, как в один прекрасный день Майор без предупреждения притащил домой, к фру Торкильдсен, которая уже тогда, задолго до болезни Майора, начала бояться, что тот умрет, вонючего щенка. О том, как меня вымыли в ванне, завернули в старый халат и сфотографировали. Фру Торкильдсен обожает показывать эту щекотливого свойства фотографию, причем даже малознакомым. Что мне нравится в этой истории, так это как фру Торкильдсен, подчеркнув, что собаку ей совершенно не хотелось, всегда заканчивает свой рассказ фразой: «Майор знал, что делает, когда решил завести Шлёпика!»

И когда она так говорит, я чувствую, что мое достоинство восстановлено. А для нас, собак, достоинство – это важно, хотя иногда, когда мы роемся в мусоре или вытираем зад о ковер, так и не скажешь.

Как известно, воспитание собак – не сказать чтоб целая наука. В кнут и пряник Майор не верил. А вот в кнут и кусочки мяса – наоборот. Это я не к тому, что он меня бил. Необходимости в этом не было. Ему достаточно было один раз ухватить меня за шкирку – и я все понял про его силу. А его сила – это моя сила. С собакой Майора Торкильдсена лучше не шутить.

Сперва Майору сделалось так плохо, что его положили в больной дом, куда собак не пускают, а потом он лишь ненадолго приезжал домой. В последний раз его забрали прямо посреди ночи. Так что можно сказать, мы – я и фру Торкильдсен – привыкли к мысли, что нас только двое. И тем не менее сейчас все иначе. Фру Торкильдсен сидит в своем обычном кресле у окна, а я – меня больше оттуда не гоняли – свернулся на обитом бычьей кожей Майоровом кресле, хотя пока Майор еще жил с нами, мне это строго воспрещалось. Мы с фру Торкильдсен столько вечеров вот так просидели – думали, что привыкли, но финишная черта стала вдруг стартовой. Как выяснилось, жизнь после смерти все-таки существует.

От Майора всегда пахло скорее ипритом, чем розами, но однажды к его основному запаху добавился еще один, едва заметный. Запах этот, почти невидимый, желтоватый, расползался по комнате, он не только выходил у Майора изо рта, но и просачивался из пор кожи, когда Майор читал книгу о Войне. Майор вообще читал книги только о Войне, а фру Торкильдсен – все остальные книги. Такое у них было распределение обязанностей.

Диагноз «библиотекарь» поставили фру Торкильдсен уже во взрослом возрасте, но, вероятнее всего, она с ним родилась. Все симптомы были налицо с ранних лет. В детстве у нее имелись две толстые книги, переплетенные в оленью кожу (это я выяснил, ткнувшись в них носом) и полные волшебных историй, которых она никак не могла наслушаться. Тогда ей приходилось их слушать, потому что читать она не умела.

Зажав книгу под мышкой, она брала в другую руку маленькую табуреточку и шла на улицу, а там просила всех подряд: «Вы мне не почитаете?»

– Люди тогда были бедными, – говорит фру Торкильдсен, рассказывая эту историю.

Она порой ее рассказывает, потому что Майор любил эту историю больше других. По крайней мере, фру Торкильдсен так считает. Сам я в этом не уверен – прежде чем делать по этому поводу какие бы то ни было выводы, я бы все же уточнил у Майора.

– Люди были бедными, но читать все умели.

Вряд ли мы были бедными, но мы читали – Майор, фру Торкильдсен и я. Я говорю «я», хотя технически я не читал. Собаки вообще читать не умеют. Но время от времени, совсем недолго, я, опьяненный тефтельками в соусе, укладывался на диван и сквозь дрему чувствовал, как Майоровы книги про Войну неслышно оседают у него в голове. Там, внутри, они превращались в шум, гам, картинки, запахи, страхи и неразбериху. Он часами сидел в своем бычьем кресле, и по нему ни за что нельзя было догадаться, что происходит. Если фру Торкильдсен, сидя с книгой, смеется и плачет, то Майор читал безмолвно, сердце у него билось одинаково ровно, вдыхал и выдыхал он с одинаковой частотой, страница за страницей, книга за книгой. Он читал так жадно и так основательно переваривал книги, что, думаю, тем, кто читал после него, ничего вкусненького уже не оставалось. Благодаря этому фру Торкильдсен примерно представляла, на каком месте Войны он остановился. Речь, кстати, о большой войне – не о какой-нибудь паршивой собачьей склоке.

Охотились мы втроем, все вместе. Выезжали за город, и я оставался сторожить машину, а они отвечали собственно за охоту. Сущий ад это был, вот что. Какой-то французский друг фру Торкильдсен считает, что ад – это люди. Но я бы сказал, что это сильно зависит от людей. А вот настоящий ад – это когда сидишь один в машине и ждешь. Сторожить машину, когда вокруг то и дело шныряют люди, – задание само по себе для собаки непосильное, поэтому я на всякий случай часто лаял. И еще очень переживал за охоту. Майор с фру Торкильдсен по мелочам не разменивались. Возвращались они всегда нагруженные говядиной, птицей, олениной и свининой, а сверху в тележке у них лежали еще и фрукты, грибы, зелень и овощи. Ну да ладно, если уж им так нравилось. Им и на рыбалке везло, и это чудесно, потому что рыбу ловить собакам не дано, а я рыбу обожаю. Будь я человеком, весь день сидел бы на берегу и таскал из моря копченую треску.

На моей памяти мы ни разу не вернулись с охоты с пустыми руками. Никогда миска моя не стояла пустой. По вечерам, поужинав, – во время такого ужина на пол перед моим носом чего только не падало – Майор с фру Торкильдсен сидели в темноте возле большого окна, пили драконову воду и до поздней ночи вели беседу.

Таким долгим мирным ночам пришел конец, но еду-то нам как-то надо добывать. Признаюсь, мысль эта доставляла мне беспокойство. Да, фру Торкильдсен обычно ездила на охоту вместе с Майором, и, насколько я знаю, охотится она не хуже него, но я как-то раз видел, что случилось, когда она наткнулась в подвале на крысу, и с тех пор в душе у меня зародились сомнения, что она нас прокормит. Да, Майор, как он любил подчеркивать, забил подвал всяческой снедью, которой хватит на год, – вот только что будет, когда год этот закончится, ведь фру Торкильдсен в одиночку охотиться не сможет? Меня мучила тревога, и тревожный пес быстро превращается в пса грустного. А грустный пес – кому он вообще нужен?

Тем приятнее было мое удивление, когда фру Торкильдсен вернулась в машину со своей первой охоты – я был вне себя от счастья, что снова ее увидел, – и принесла и рыбу, и птицу, и такие собачьи хрустелки в желтом пакете, на котором еще нарисован довольно неприятный джек-рассел-терьер, но которые при этом на вкус прямо-таки волшебные, да и плотные они как раз как надо.

Последняя вылазка в тот день была лучшая, потому что фру Торкильдсен взяла меня с собой. Этого я не ожидал, поэтому не сразу откликнулся, когда она вылезла из машины и сказала:

– Пошли!

Надо же – обычное слово, а какое прекрасное.

Я не совсем тупой и понимаю, когда лучше идти рядом, и тут как раз такой случай и выдался. Фру Торкильдсен решительно вела меня через толпу, и ее уверенность передалась мне.

В ноздри мне ударил знакомый и в то же время чужой запах. Фру Торкильдсен вела нас к источнику запаха, в самую глубь помещения. Там виднелся вход в пещеру, куда мы с фру Торкильдсен и направились, и совсем скоро я понял, где мы очутились. В Драконьем логове.

– Ну что ж, давай тележку возьмем, – сказала фру Торкильдсен.

Так мы и поступили. Я шагал сзади на поводке, а фру Торкильдсен медленно, но целеустремленно передвигалась по помещению и одну за другой брала с полок бутылки. Некоторые она ставила обратно на полку, а другие складывала в тележку. Когда тележка стала полна, фру Торкильдсен двинулась к выходу, и я уже предвкушал, как заберусь в машину и мы поедем домой, где после такой вылазки меня наверняка ждет какое-нибудь лакомство. Но это было бы слишком просто.

Сперва фру Торкильдсен выложила из тележки все ее содержимое и передала его мужчине за стойкой. Тот одну за другой трогал бутылки, а фру Торкильдсен объясняла ему, что ждет гостей, потому что ее супруг умер и надо устроить поминки. Похоже, такая причина его устроила. Мужчина за стойкой выразил свои соболезнования и вернул бутылки фру Торкильдсен. Но тут возникла новая задачка. Фру Торкильдсен сложила все бутылки в пакеты, и пакетов этих оказалось чересчур много – унести их все она бы не осилила.

– Боже мой, как же мне дотащить это все до машины? – спросила она, и мне захотелось ответить, что никак, вообще без шансов, хватай то, что тебе по силам, и давай-ка отсюда убираться побыстрее, однако тут откуда ни возьмись нарисовался какой-то хриплый бородатый юнец, который предложил ей помощь.

Фру Торкильдсен вообще ничего нести не пришлось – этот тип подхватил ее пакеты, и мы пошли к машине. Дорогой фру Торкильдсен рассказала, сколько успела, о себе, о жизни и даже обо мне чуть-чуть. И все рассыпалась в благодарностях. Она бы его вообще не отпустила, но у юнца, видно, и другие дела в жизни имелись, кроме как ее слушать.

Фру Торкильдсен не ест. С моим завтраком она запаздывает, а насыпав мне корма, сама вместо еды наливает себе стакан драконовой воды. На моей памяти она так рано ее никогда не пила. Впрочем, откуда мне знать? Может, когда твой муж умер, так и полагается делать. Сегодня она еще не пила. Пока. Сидит на табуретке и вертит в руке стакан.

Фру Торкильдсен посмотрела на меня, а я на нее, и, возможно, в голову ей пришли те же мысли, что и мне:

Кто из нас уйдет первым?

Мне шесть лет.

Фру Торкильдсен семьдесят пять.

Лишь немногим собакам хватает мозгов осмыслить цифры. Я бы сказал, что в цифрах они вообще ничего не петрят. Цифры нужны собакам разве что считать, а для среднестатистической собаки счет ограничивается следующими вычислениями:

Я.

Я и ты.

Стая.

Стая, ясное дело, бывает «маленькая» или «большая». Все, как известно, относительно. Я понимаю, что числа попадаются маленькие и большие. Но на этом – все. Вот, например, «семьдесят пять» – я понятия не имею, большое оно или маленькое. Однако что пять комаров больше, чем четыре слона, – это я знаю. Ergo est sum[2]: семьдесят пять больше семидесяти четырех, да. Так мыслю. И то же самое, если слонов заменить на куриц, умножить на селедку и разделить на белых медведей. То, что я это понимаю, вовсе не означает, будто большинство собак тоже соображают так же хорошо. Спросите, например, шотландского сеттера – при условии, разумеется, что у вас получится хоть на секунду отвлечь его от аутофелляции, – будет ли один плюс один два, и вместо ответа вы получите придушенную птицу, потом еще одну и под конец – еще одну. Я не расист. Шотландские сеттеры не сообразительны. Только и всего.

Лично я намного сообразительнее собак в целом. «Милый, умный и легко обучаемый» – это у меня на морде написано, черным по белому. Не стану спорить. Умный. По крайней мере, по человеческим меркам. Чтобы люди считали тебя умным, собаке вообще особых усилий прилагать не требуется. Осилил «Сидеть!» и «Дай лапу!» – и ты уже близок к тому, чтобы тебя признали гением. Не стану кривить душой – такие заниженные требования мне по нраву. И я бесстыдно ими пользуюсь.

Итак, мои человеческие друзья считают меня суперсобакой. А вот в собачьей иерархии я располагаюсь довольно низко. Очень низко. Примерно на сто восемьдесят шестой ступеньке. Или на пятнадцатой. Возможно, на обеих. Помесь сто восемьдесят шестой и пятнадцатой. Я проигрываю по всем собачьим статьям. Сила, размер, инстинкты, нюх, агрессивность – по всем этим критериям я нахожусь так низко, что управляй миром собаки, и я не нашел бы себе самки. Это если бы я, несмотря ни на что, вообще не сдох бы в щенячьем возрасте. Многие животные рожают сразу несколько детенышей по вполне определенной причине: в помете порой попадаются и такие, как я. В естественной среде обитания у нас яички не успели бы опуститься, как мы уже стали бы лисьим кормом.

Лишь благодаря людям у меня есть еда, крыша над головой, чесалка для шерсти, коврик, тепло и любовь. Да, любовь. Любви мне надо много, и я совершенно честно это признаю. Я и взамен отдаю немало любви. Особенно когда вам это нужно. Собака для души. Декоративная собака-переросток, которой не повредило бы сбросить пару килограммов, но разве это возможно, когда у фру Торкильдсен заведено закармливать всех лакомствами?

И тем не менее я, как и все остальные собаки в мире, – волк. Где-то в глубине души я храню знания, необходимые волку, спрятанные за прослойками поколений, отделяющих меня от волков.

Волк в анамнезе.

Это вам не тапки грызть.

Если объяснять по-простому, то собачья память смахивает на вселенную. То есть по форме напоминает песочные часы. Так оно у всех собак. И у чихуахуа, и у сенбернара память примерно одинаковая, только размеры отличаются, однако в зависимости от особи пахнет память по-разному.

Многие наши воспоминания переданы нам по наследству вместе с загадочными инстинктами, которые, если разобраться, вовсе не загадочные. Понимаю, звучит это так, будто я – перенюхавший носков бриар, но все равно скажу: память – это непрерывный поток. В наиболее банальном проявлении ее можно наблюдать у бордер колли: чтобы действовать так, как человек пожелает, собакам этой породы вообще не требуется дрессировка. В бордер колли будто батарейки вставили – и вперед. И вот она бегает себе и бегает. Но счастлива ли она при этом? В следующий раз, как увидите бордер колли с вытаращенными глазами и теннисным мячиком в зубах, поразмышляйте над этим. Волк, который вместо того чтобы сожрать овцу, сторожит ее, – по-вашему, на такого волка можно положиться?

Нередко, чтобы не сказать всегда, премудрости, которым меня учили в бытность мою щенком, оказывались лишь отчасти правдой, а чаще всего вообще полной чепухой. Например, вот эта: «Если у тебя забарахлил желудок, поешь дерьма!» В другое время и в другом месте такой совет наверняка сработал бы, однако в густонаселенных городах ничего у тебя не выйдет. Они по запаху это определят – если ты, довольный и радостный, прибежишь домой с вымазанной дерьмом мордой. И реагируют они ужасно эмоционально. То самое дерьмо, которое они так тщательно подбирают, прячут в черные мешочки и послушно несут к дерьмонакопителю, почему-то вызывает у них бурное, вульгарное отвращение.

«Фу, какая мерзость!» – вопят они. Некоторые даже ударить могут, но и это не самое страшное. Намного хуже, что потом, после того как тебя унизительно окатили водой из шланга, ты осторожненько ищешь общества своего хозяина и видишь, что тебя спустили на ступеньку вниз в иерархии. Нет, новых особей в стае не появилось, но ты вдруг находишься уже не там, где прежде. Ты словно в один миг скатился вниз. Одно дело – когда ты в самом низу иерархии, но веселый, и амбициозный, и полный надежд, и перед тобой открыта дорога на самый верх, и совсем другое – когда из-за неудачной выходки между тобой и всеми остальными появляется пропасть. И пропасть эта никогда не закроется. «Поешь дерьма!» – мудрость, которая в наших краях давно перестала быть мудростью. От нее остались лишь слова. А словам, как известно, лучше безоговорочно не доверять.

Они явились к нам после смерти Майора. Трое людей. Сперва я их не вспомнил, но пару раз нюхнул и понял, с кем мы имеем дело.

Мужчина был щенок фру Торкильдсен. Женщина – его сучка. А мальчишка – их общий кутенок.

Пожаловали они явно без предупреждения, и от этого фру Торкильдсен пришла в гнев, какого прежде я не видал. Чтобы понять это, даже и нюх не требовался. В ее нежном голосе зазвучал металл, а движения сделались какими-то угловатыми.

Они пришли помочь – сказав это, Сучка полезла к фру Торкильдсен обниматься, но той это было неприятно, и я насторожился.

По-моему, фру Торкильдсен гостям не обрадовалась. Как я уже сказал, выдавал ее голос. И еще она, по ее собственным словам, решила лечь пораньше, а прежде за ней этой скверной привычки не водилось.

В отличие от Майора и фру Торкильдсен, Щенок с Сучкой разговаривали только о том, что произойдет в будущем. О том, что необходимо сделать – так они сами говорили. Жизнь нельзя просто бездумно проживать, ее надо планировать, ей следует распоряжаться. Когда? Когда нас ждут в похоронном агентстве? Когда мы освободим гараж? Когда пойдем в церковь? Когда ты придешь в гости? Когда мы будем есть?

От того, как фру Торкильдсен и Сучка общались, я встревожился. Сучка виляла хвостом и старалась угодить. Возможно даже, чересчур старалась. Ей очень хотелось понравиться фру Торкильдсен, однако фру Торкильдсен, которую я до этого момента назвал бы дамой дружелюбной и отзывчивой, отказывалась идти Сучке навстречу. Она, будто объевшийся сытый лабрадор, не обращала на Сучку внимания. Это сравнение тут неслучайно. Манипуляции, к которым прибегла фру Торкильдсен, очень похожи на те, что суки постарше применяют по отношению к молодым. Итог был такой же: Сучка теряла уверенность и делалась все более нескладной.

На мой взгляд, похороны вышли сущее разочарование, но это, видно, я сам виноват – чересчур многого от них ждал. Возможно, меня ввело в заблуждение само слово «похороны». Мы, собаки, привыкли «захоранивать», то есть закапывать всякие мертвые предметы, поэтому я навоображал, что мне в этой церемонии тоже отведут определенную роль, однако все вышло иначе. Похоже, фру Торкильдсен сама собралась его закапывать.

– Сиди тут, – совершенно бесстрастно сказала она, закрывая дверь и отправляясь на Майоровы похороны.

Вот и все на этом.

Спустя пару дней стайка уехала. Тот день я запомнил, потому что речь зашла о человеке, который сыграет немалую роль в нашем будущем. Он станет важной персоной в жизни фру Торкильдсен после смерти ее мужа.

– Не забудь, что в четверг придет Кабельщик, – сказал Щенок своей матери, направляясь к выходу.

– Не нужен мне никакой Кабельщик, – заупрямилась фру Торкильдсен.

Я особой потребности в Кабельщике тоже не испытывал, но Кабельщик все же пришел, и, как Щенок и предсказывал, явился он в четверг. Человеком он оказался очень приятным. Молодым, волосатым и к собакам имел подход. За ухом он чесал отменно, а это уже немало. Фру Торкильдсен угостила его кофе с коричными рогаликами, хотя тот стал было отказываться. Кофе он все же отхлебнул, а затем, наверняка чтобы старуха отвязалась, откусил и рогалик. Вот тут-то паренек и пропал. Фру Торкильдсен это, разумеется, понимала – впрочем, думаю, действовала она без злого умысла. Закончилось дело тем, что Кабельщик, совершенно одурманенный коричными рогаликами, не внял робким возражениям фру Торкильдсен и вместо одного кабельного канала подключил целую кучу. На прощанье Кабельщик получил немалый пакет рогаликов, и все это было очень мило, вот только когда он ушел, фру Торкильдсен посмотрела на меня и проговорила:

– Господи, что же мне делать с такой кучей каналов?

Ну а мне-то откуда было знать ответ?

Большие перемены приближались маленькими шажками. Фру Торкильдсен выяснила, что больше всего ей нравится смотреть телевизор по утрам. Так оно и повелось. И если прежде они с Майором садились смотреть новости в строго отведенное для этого время, то сейчас по утрам она смотрит программу, в которой я совершенно ничего не смыслю, но которая фру Торкильдсен, судя по всему, доставляет удовольствие. В программе этой люди в основном болтают о чем-то, для меня совершенно непостижимом. Старики и молодые, мужчины и женщины – они встречаются каждый день, чтобы болтать, кричать и плакать, а фру Торкильдсен на все это смотрит.

Поскольку сам я ни бельмеса в их разговорах не понимаю, фру Торкильдсен всегда любезно пересказывает мне содержание программы. А там прямо ух какие страсти разгораются! Прямо наглядная, довольно отвратительная демонстрация человеческих проблем.

«Насилие над ребенком или несчастный случай?»

«Почему моя мать притворяется, будто у нее рак?»

«Моя дочь, которой двадцать один год, полностью зависит от своего парня, а тот ревнивый тиран, да еще и употребляет героин».

«Можно ли мне развестись с больной женой?»

«Мой муж ударил меня деревянным половником – а теперь хочет, чтобы я же и извинилась!»

И, разумеется:

«Я ударил свою жену деревянным половником – пускай она теперь извиняется!»

Каждый день приносит новые задачки, новых людей, которые плачут и выворачивают наизнанку душу так, как в доме фру Торкильдсен на моей памяти никто не делал, да и сама фру Торкильдсен, по-моему, такое вряд ли стала бы терпеть. Несмотря на это, фру Торкильдсен передача, похоже, нравится. Она заранее наливает себе термос чая и делает бутерброды с сыром – тут мне возле стола непременно перепадает кусочек чего-нибудь вкусненького. А фру Торкильдсен уже в предвкушении.

– Пойдем, Шлёпик, смотреть про доктора Пилла, – зовет она меня.

Я следую за ней в гостиную, где фру Торкильдсен садится перед телевизором. Сперва играет музыка, и фру Торкильдсен рассказывает, о чем будет сегодняшняя передача. Больше я от нее ни слова до конца передачи не слышу.

– Уфф! – говорит она, выключив телевизор.

Обычно этой репликой она и ограничивается, но иногда пускается в долгие объяснения, от которых кровь в жилах стынет, причем вывод фру Торкильдсен делает тот же, что и посмотрев новости. Все рушится, летит ко всем чертям.

Собственная жизнь фру Торкильдсен намного спокойнее, чем страсти, которые показывают в шоу доктора Пилла. У тех, с кем она разговаривает по телефону, тоже, разумеется, бывают проблемы, но проблемы эти в основном связаны со старостью. У кого-то сердце сбоит, кто-то шейку бедра ломает, а кого-то дети не навещают. Никакого насилия, никаких испепеляющих душу чувств, никаких наркоманов, лишь скучные проблемы – чтобы забыть их, как раз и смотрят телевизор. Впрочем, жаловаться – дело неплохое, особенно когда жаловаться не на что, поэтому фру Торкильдсен слегка кривит душой и говорит, что ее тоже никто не навещает. Во-первых, это неправда, а во-вторых, думаю, она просто хочет успокоить собеседника.

Ее Щенок навещает нас то и дело и говорит преимущественно о цифрах. Когда у него есть время – а такое бывает редко, – он и от чашки кофе не отказывается. Однажды он зашел в гостиную и позвал меня с собой в машину. К моему удивлению, фру Торкильдсен не возражала.

Я сперва растерялся, а потом, когда мы со Щенком отъехали от Дома, то и испугался. Без фру Торкильдсен мне сделалось не по себе. После смерти Майора я впервые с ней расстался. А уж когда я учуял в машине запах ружья, то совсем распереживался.

Оружие в машине меняет если не все, то очень многое. Мы чего, на войну едем? Или на охоту? Или по другим делам? Я нервничал, меня мучило неприятное предчувствие надвигающейся катастрофы, однако чуть позже я понял, что вот-вот произойдет нечто в буквальном смысле слова великое. Стекло со своей стороны Щенок опустил, и в машину хлынули все запахи мира. Сориентироваться в них было невозможно, поэтому оставалось лишь дышать полной грудью.

Когда до меня дошло, что я впервые в жизни не останусь в машине, а по-настоящему пойду на охоту, я, к стыду своему, слегка съехал с катушек. Фру Торкильдсен несколько раз водила меня во всякие места, которые я по простоте душевной принимал за лес. Ну то есть там росли деревья и трава. Суть одна и та же, и тем не менее тут все было иначе. Деревьям, растениям, запахам и звукам не было конца. И повсюду жизнь: шорохи, потрескиванье, запахи, оркестры крошечных животных, и никаких собак кроме меня. Мой лес.

Майор всю свою жизнь хранил целую коллекцию оружия, но на моей памяти он ни разу не выстрелил. Оружие он запрятал в самых удивительных местах – пистолет, например, в прихожей, в ящике с носками, а помповый дробовик лежал под кроватью, на которой спал Майор. Не припомню, чтоб он из чего-нибудь стрелял.

Когда прогремел первый выстрел, я обмочился от страха. Ничего подобного я еще не слыхал. Вздрогнув, я тут же забился в кусты, но не успело стихнуть эхо, как выстрел этот превратился для меня в непобедимый клич нашего племени, и после второго выстрела я предвкушал третий.

Я охотился в лесу, Щенок фру Торкильдсен охотился в лесу, оба мы мочились на деревья, помечая территорию, и день был чудесный, пока я не поднялся на очередной холмик. Щенок безнадежно отстал. Я уже спускался с другой стороны холма, когда Щенок понял, что происходит. Он закричал, принялся звать меня, и в четырех стенах голос его наверняка звучал бы властно, но здесь, среди деревьев, казался слабеньким и хилым. Из-за запаха, сгущавшегося все сильнее, крики я едва слышал. Обычно стоит мне почуять новый интересный запах, и меня не удержать, а такого сложного и интересного запаха, как в тот момент, я в жизни не встречал.

А потом в моем маленьком собачьем мозгу сработала тревожная кнопка. Возбуждение и эйфорию острой иголкой пронзил страх. Запах шел из кустов прямо передо мной, но желание сунуться туда угасло в зародыше. Замешкавшись, я решил не бросаться внутрь, теперь мне казалось более разумным отступить, потому что импульс был более чем ясным: бойся!

Да, запах этот был с изюминкой, так пахнет существо, которому едва ли знаком страх и которое бесстрашно берет свое. Вообще-то, задирая заднюю лапу, мы все пытаемся доказать то же самое, но некоторым даже самих себя не обмануть. Я, например, унюхав в парке лужу, сделанную злобным стаффордширом, естественно, с отвращением стараюсь набрызгать сверху, однако мне и в голову не придет вступить с этим самым стаффордширом в схватку за территорию.

Да, в моей жизни встречалось немало столбов, запах которых приказывал мне бояться, но по-настоящему меня не напугал ни один из них. Больше всего на свете я боюсь страха, вот только я и предположить не мог, что страх в своем чистом проявлении пахнет Волком.

Про волков я слышал, просто не осознавал, что они и впрямь существуют. Среди городских собак вообще бытует мнение, будто волк – это некое мифическое существо. Я их прекрасно понимаю, особенно если это живущие в городе охотничьи собаки. Мне хотелось верить, что волк существует, я лишь был не готов к тем чувствам, которые испытаю, поняв, что он действительно есть. Именно в тот день я и узнал, что кроется за ранее бессмысленным для меня выражением «счастливое неведенье».

Источником запаха был здоровенный камень, еще не высохший. Я медленно приблизился к нему, и с каждым шагом запах менялся, а с ним менялся и мир. Здесь я слышал воинственный вой и загадочные истории, которым суждено жить вечно. Кровожадное желание до последнего всхлипа защищать свою территорию и непреклонную волю биться дальше. Важность луны. Как убить змею. Леса знаний. Леса страха.

Я согласен был всю оставшуюся жизнь этот камень нюхать и навсегда там и остался бы, но рядом вдруг нарисовался Щенок. Он ухватился за мой ошейник с неописуемым неуважением и огрел меня по морде так, что перед глазами у меня заплясали звезды и месяц. Охота закончилась.

Домой я возвращался, лелея в сердце, наверное, лучшее воспоминание за всю мою не особо грешную собачью жизнь, высоко задрав хвост и запечатлев новый запах. В машине я, впервые с давних времен, сблевал, и за это мне тоже дали нагоняй, однако не сильный. Когда мы приехали, меня окатили из садового шланга и смыли все наиболее приятное, но запах Волка сохранился во мне навсегда. Запах Волка – одновременно самое окрыляющее и самое унизительное, что мне довелось испытать.

Домой с охоты мы вернулись без добычи, Щенок был разочарован и старался это скрыть. Утешая его, фру Торкильдсен угостила его коричными рогаликами и налила чашку кофе. Щенок назвал меня бестолковым охотником, но я-то лучше знаю: во мне живет охотник. В ту же секунду во мне зародилось пугающее подозрение: а что, если фру Торкильдсен вовсе не ходит на охоту?

Разве не странно, что Щенок, сильная и относительно молодая мужская особь, не добыл нам ничего вкусненького, а старая фру Торкильдсен убивает столько зверя, сколько даже унести в одиночку не может? И чем больше я над этим размышлял, тем сильнее тревожился. Похоже, фру Торкильдсен вовсе не охотится и не убивает добычу, а вместо этого приносит домой то, что не доели настоящие хищники. Боюсь, фру Торкильдсен – не более чем обычная падальщица.

На этом моему уважению к фру Торкильдсен вполне мог прийти конец, раз и навсегда. Если бы мне захотелось отнять у нее роль вожака нашей маленькой почти-стаи, то, наверное, у меня получилось бы. Возможно, я и некрупный, но когда надо, и зубы оскалю, и зарычу утробно (к тому же размер особой роли не играет – достаточно вспомнить, в какой ужас приводят фру Торкильдсен крысы). Запрыгнуть во время завтрака на стол и, оскалившись, зарычать фру Торкильдсен прямо в лицо – думаю, вступать в схватку она не стала бы. А оружия у нее нет.

С другой стороны, я почти уверен, что поступать так не стану. Это же до крайности удобно – каждый день тебя кормят и ты не беспокоишься о том, чтобы найти безопасное местечко для ночевки. Дело даже не столько в сытости, сколько в покое: когда не знаешь тревоги, то мысли свободны и можно раздумывать над другими вопросами. Появляется время философствовать. Правда, философствовать не каждой собаке полезно. Как придете в парк, обратите внимание: вот они бредут на провисшем посередине поводке, погруженные в размышления о подлой судьбе собачьего рода, но при этом презираемые себе подобными.

Фру Торкильдсен перестала водить машину. Почему – не знаю, как не знаю и почему это произошло именно сейчас, когда наше новое существование приобрело наконец ритм и форму. Возможно, она вспомнила свои собственные слова, которые сказала Майору, – о том, что он чересчур старый и дряхлый, чтобы сидеть за рулем. Я это хорошо запомнил – не сами слова, а то, как Майор на них отреагировал. Вообще-то я особо к их беседе не прислушивался и уши навострил, лишь когда от Майора пошел вполне определенный запах – сразу после того, как фру Торкильдсен завела про «водить машину».

Они в тот вечер сидели на своих привычных местах, и она начала, как обычно начинает, когда говорит о чем-нибудь важном, – вспомнила случай с кем-то из родственников или знакомых. А уж там есть где разгуляться. Какая-нибудь трагически овдовевшая двоюродная сестрица, охочий до адреналина племянник или супруг троюродной сестры, отдавший богу душу прямо за рулем снегоуборочной машины после двухдневного снегопада.

Историей, в которой на первый взгляд рассказывалось о каком-то старике из Сандефьорда, свалившемся с лестницы и едва не отправившемся к праотцам, фру Торкильдсен предварила рассказ о том, как она переживает за здоровье Майора. Она знала Майора достаточно хорошо и понимала, что все это не произведет на него ни малейшего впечатления, однако и эти аргументы были лишь очередным этапом на пути к ее главной цели: донести до Майора известие, что она все сильнее боится каждый раз, когда мы едем куда-нибудь на машине.

Даже мопс со скверным нюхом учуял бы исходящую от фру Торкильдсен тревогу, усиливающуюся по мере того, как приближалась следующая наша вылазка на охоту. В машине она тотчас же затягивала свое туловище ремнями (сам-то я по-прежнему вцеплялся в сиденье лапами), а говорила сухо и отрывисто. Дышала фру Торкильдсен быстро, и сердце у нее колотилось тоже чаще. Когда мы приближались к перекрестку, она задерживала дыхание и не дышала, пока перекресток не оставался позади, а тогда порой издавала тихий, едва слышный стон.

В конце концов Майор прекратил водить машину. Нет, он не положил этому конец раз и навсегда и не отдал ключи, просто за руль, если мы оправлялись на охоту, все чаще садилась фру Торкильдсен, и, как оно обычно и бывает, вскоре всем начало казаться, будто таков давно заведенный порядок. Они поменялись сиденьями, и от этого распределение обязанностей между ними тоже изменилось. Когда машину вел Майор, беседу поддерживала фру Торкильдсен и она же продумывала маршрут. Майор лишь коротко отвечал ей, и фру Торкильдсен пользовалась тем, что слово было за ней. Теперь же роли распределились иначе.

Сейчас вместо машины у нас сумка на колесиках, ее фру Торкильдсен вытащила из подвала. Неприятная синяя сумка на колесиках, которую фру Торкильдсен одной рукой тянет за собой, когда мы куда-нибудь направляемся. В другой руке она сжимает мой поводок, а больше рук у фру Торкильдсен, к сожалению, нет, и проблему эту она решила неудачно – иногда привязывает мой поводок к сумке. Мне это не нравится. С виду похоже, будто фру Торкильдсен выгуливает сумку, а сумка выгуливает меня. Что-то вроде собачьей упряжки наоборот – спереди человек, а сзади собака. А это неправильно. И это вопрос достоинства.

Сумка на колесиках фру Торкильдсен как раз впору. Когда мы несем драконову воду, то обходимся без посторонней помощи. Объяснив мужчине за стойкой, на что ей в этот раз понадобилось столько драконовой воды, она загружает сумку бутылками в таких количествах, каких в руках ей никогда не донести, после чего мы выдвигаемся домой. Естественно, это занимает немало времени, но время – это не проблема. То есть не для нас с фру Торкильдсен. Тем более что фру Торкильдсен приобрела пару волшебной обуви. Обувь эта огромная и белая, намного больше всей ее остальной обуви, но в то же время она намного легче любой другой обуви. Из антилопьей шкуры. Паслась себе в саванне антилопа, паслась – и могла бы и дальше щипать травку, если бы пожилой женщине с севера не вздумалось избавиться от машины. Просто непостижимо. Но обувь отличная. Как раз для того, чтобы хорошенько погрызть. Ничего, надо только терпения набраться.

Отсутствие машины стало для меня, заядлого любителя прогуляться, настоящим благословением, хотя прогулки связаны с некоторыми требованиями ко мне и определенными сложностями, которых мы, собаки средних размеров, не любим. Окраинцы, например. Не начав гулять, я не знал, что наши излюбленные места для охоты расположены в другом городе. Сидя в машине, никаких границ не замечаешь, не думаешь, что Центр находится в определенном месте, а место это очень далеко, но когда идешь пешком, то словно пересекаешь невидимую границу. Перешагнул ее – и очутился на окраине.

Окраинцы живут не так, как мы с фру Торкильдсен, не в отдельном доме за белым заборчиком. На Окраине заборчиков никаких вообще нету и дома не поодиночке стоят, а составлены штабелем друг на дружку. Штабеля получаются такими высокими, что меня даже тошнит, когда мы идем к Центру.

Одно спасение – опустить голову и смотреть на асфальт. Так как окраинцы обходятся без заборов, можно было бы предположить, что Окраина – сущий рай для собак, им еще и не требуется дома сторожить, ведь такие огромные дома сами за собой способны присмотреть. Тем не менее собаку тут увидишь редко, да и те все чинно вышагивают на поводке. Между домами здесь полно места, но никто не гуляет. Впрочем, что собак в Окраине полно – в этом сомнений нет, думаю, если бы фру Торкильдсен встала на четвереньки и понюхала столб, даже она бы это почуяла. Унюхать-то я их унюхал, а вот видеть не вижу, и поэтому возникают вопросы: видят ли они меня? Прячутся за занавесками в этих высоких домах и наблюдают за каждым моим движением? Следует ли мне встревожиться?

Ответ на последний вопрос – да. Как собаке мне следует слегка встревожиться. По-моему, это часть имиджа. Сложность лишь в том, что новые сложности и причины тревожиться появляются все время. Меня, например, никогда не подвергали такому ужасному испытанию, такому унижению, как торчать в одиночестве привязанным на улице. Пока фру Торкильдсен не бросила водить машину. В первый раз, когда это случилось, я, признаюсь к стыду своему, слегка с катушек слетел. Совсем слетел, если уж начистоту. Возможно, оттого, что случилось все чересчур быстро и без предупреждения. Вот мы идем по улице, дышим чудесным осенним воздухом, свежим и прохладным, – а в следующую секунду я уже стою один, привязанный и покинутый.

– Побудь тут, Шлёпик, – только и сказала она, уходя.

Ужасные слова, такие грубые и сбивающие с толку, что мне пришлось переосмыслить всю ситуацию, чтобы хоть как-то принять ее. Итак, я должен стоять здесь, привязанный, в почти незнакомом месте, без фру Торкильдсен, и, возможно, в обозримом будущем это не закончится. Жизнь перевернулась вверх тормашками. Я подумал, что, наверное, этого следовало ожидать. Когда Майор забрал меня, жизнь в одну секунду переменилась, а сейчас эта жизнь – а заодно с ней и фру Торкильдсен – пропала. От растерянности я даже не способен был выскулить свои страхи и печали. Никогда прежде я не испытывал такого ужаса и сперва даже не заметил вони, которой была пропитана земля подо мной, какофонии запахов, оставленных бесчисленным множеством собак, кричащих одно и то же:

Один!

Я был далеко не первый испуганный пес, которого тут привязали. Забавно, но в самые одинокие минуты моей жизни я был вовсе не один. Я оказался кусочком огромного пазла псин, томящихся на привязи и умирающих от тревоги, и я будто бы слышал их плач, их поскуливанье, их испуганный лай.

И в этой стае моих бессильных предшественников я и обрел силы. Четыре лапы на земле. А позади задница. Только и всего. Тогда я и осознал, что фру Торкильдсен делает это не из жестокости, и это меня слегка успокоило, хоть я и не был уверен, что она вернется и заберет меня. «Вернуться» – слово вообще какое-то замороченное.

Когда она наконец вернулась, я, естественно, прыгал от радости. Таким счастливым я, кажется, раньше и не бывал и постарался сделать все, что в моих силах, чтобы донести это до фру Торкильдсен. Прыгал, пританцовывал, крутился и вилял хвостом. Улыбался своей очаровательнейшей улыбкой и вьюжил возле ее ног, насколько хватало поводка, потом поднялся на задние лапы, а передними уперся в ноги фру Торкильдсен, – я такое пару раз позволял себе проделать с Майором. Но, к моему огромному удивлению и разочарованию, в отличие от Майора, всегда говорившего «Хороший мальчик!», фру Торкильдсен бросила: «Фу!» – и оттолкнула меня, так что я едва на спину не грохнулся. Я растерялся. Да и как тут не растеряться? Между людьми и собаками существует одно пугающее сходство: растерянная собака может легко превратиться в собаку опасную.

Майор был из тех людей, кто до растерянности не доводит. Язык тела он понимал. Приведу пример. Случилось это происшествие сразу после того, как я поселился у этой парочки, – в те времена меня при желании можно было еще назвать щенком. Мы трое тогда впервые принимали в гостях человеческого детеныша. По-моему, ни Майора, ни фру Торкильдсен происходящее совершенно не трогало, а вот меня это непонятное существо слегка сбивало с толку. Сочетание отвратительного запаха и резких, непредсказуемых движений приводило меня в замешательство, поэтому я на всякий случай решил немного порычать. Нет, я даже и зубы-то скалить не думал, а издал тихое, почти неслышное – я бы даже сказал, пробное – рычание, но стоило мне зарычать, как меня вдруг отшвырнуло на спину, кверху лапами, а Майор стоял надо мной. Ему оставалось лишь вонзить зубы мне в горло и покончить со мной раз и навсегда, но, как вы понимаете, этого он делать не стал. С тех пор на человеческих детенышей я не рычал, каким бы уместным и заманчивым мне это ни казалось. Вот это я называю успешной коммуникацией.

Фру Торкильдсен же меня совершенно недостойно выбранила. Недостойно ее самой, не меня. Достаточно было скомандовать «Фу!» – по интонации я догадался обо всем, что мне надо знать, но этим она не ограничилась. Всю дорогу домой – кстати, неблизкую – фру Торкильдсен то и дело называла меня «злой» собакой, чем ужасно меня обидела, ведь кому-кому, а уж ей прекрасно известно, что никакой я не злой. У нас с фру Торкильдсен, можно сказать, с коммуникацией сложновато.

Когда Майор был жив, фру Торкильдсен порой ходила по воскресеньям в церковь. Вернее, говорила, что ходит в церковь, но меня с собой она не брала, поэтому наверняка я не скажу. Возможно, она ходила еще куда-то. По крайней мере, когда она возвращалась, ничем особо церковным от нее не пахло – может, оттого, что как пахнет церковь, я не знаю. Я оставался дома и вместе с Майором Торкильдсеном читал книги про Войну, и он, как обычно, оставаясь дома в одиночестве, с присущими военным четкостью и напором совершал набеги на холодильник. Ну и мне тоже перепадали лакомства. Славные деньки были.

Сейчас нас с фру Торкильдсен оставили дома одних, и славным денькам пришел конец. После того нелепого случая с привязыванием и бранью я чувствовал себя глубоко оскорбленным и расстроенным. Фру Торкильдсен не оправдала себя ни как собачий друг, ни как человеческий, и меня это разочаровало, однако больше всего меня разочаровал я сам, потому что я не способен был дать ей тот же покой и умиротворение, какие давал ей Майор, даже лежа на смертном одре.

Не будь фру Торкильдсен такой бесконечно несчастной, она ни за что не обошлась бы так со мной. А несчастной она была уже долго. Вечера, которые прежде были логическим, завершающим день аккордом, теперь заканчиваются бездарно. Происходит все примерно так: фру Торкильдсен напивается драконовой воды и болтает по телефону, после чего молча сидит и, глядя в окно, пьет дальше. Бывает, она спотыкается, а порой и падает и время от времени засыпает на полу в ванной и просыпается не сразу. Вздрогнув, она открывает глаза и, будто собака, на четвереньках бредет к кровати.

После таких вечеров спит фру Торкильдсен долго.

Но из-за чего же фру Торкильдсен так несчастна?

Если б я был кошкой, мне было бы до лампочки. Фру Торкильдсен не забывает давать мне еду, пить из унитаза мне тоже не приходится, меня гладят, и чешут, и дважды в день выгуливают. Жаловаться не на что. В отличие от фру Торкильдсен, но она, в свою очередь, тоже не жалуется. Разумеется, своим кузинам по телефону она рассказывает и про одиночество, и про ревматизм, и про плохой слух, но все равно вроде как не жалуется. По крайней мере, не напрямую. Стоит ей почувствовать, что слова ее похожи на жалобу, как она тотчас же переводит разговор на тех, кому, по ее мнению, еще хуже.

Вот так, сказала бы фру Торкильдсен, и пролетают дни. Хотя, скорее, идут – ходят они довольно уверенно по улице и спотыкаются дома. Идут в том же темпе, что и висящие на кухне часы – те, у которых стрелка не останавливается. Бывает, ее не слышишь и внимания на нее тоже не обращаешь, а потом она словно бросается на тебя и принимается тикать, а за ней и остальные, и вот они тикают и тикают, пока с ума не начнешь сходить.

А вообще в доме стало совсем тихо, и я с этим ничего поделать не могу – ну почти не могу. Мне как сторожевой собаке следовало бы расширить репертуар. Сторожить более усиленно. Поэтому я слегка экспериментирую – лаю в тех случаях, когда прежде не лаял.

Я и прежде лаял, когда звонили в дверь, но теперь решил лаять и на телефон. Строго говоря, лаять тут особо больше не на что – если, конечно, я не хочу превратиться в брехливую шавку, каких всегда презирал, из тех, что встают на задние лапы и облаивают в окно все, что движется.

Фру Торкильдсен мои старания не ценит. Когда я только начал внедрять мои нововведения, она было вновь завела про «злую собаку», но вышло как-то невыразительно, и к тому же ей надо было снять трубку. Когда она подняла трубку, я еще гавкнул, чтобы звонивший, кем бы он ни был, не сомневался: фру Торкильдсен находится под моей защитой.

Фру Торкильдсен, спотыкаясь, добрела до стула, уселась на него и уснула прямо перед окном. Задребезжал телефон, я вскочил на лапы и во всю глотку залаял. Фру Торкильдсен встала, покачнулась и растерянно заозиралась, прямо точь-в-точь новорожденный кутенок. Затем резко опомнилась и, стряхнув оцепенение, двинулась к телефону в прихожей, а я все лаял и лаял. Нет, истеричным мой лай не назовешь, вот уж никак не назовешь, скорее требовательным. Лай-тревога. Пошатываясь, фру Торкильдсен доковыляла до телефона, подняла трубку и, по своему обыкновению, проговорила:

– Двадцать восемь ноль шесть ноль семь… – Пес ее знает, что это все значит.

А потом она добавила:

– Алло? – и умолкла, а я перешел с громкого лая на редкое подбрехиванье.

– Алло? – повторила она, и голос у нее сделался каким-то резким, поэтому мне следовало бы насторожиться.

Посмотри я на нее – и заметил бы летящую прямо в меня газету, но я замешкался, и брошенная фру Торкильдсен газета попала в цель.

Я немедленно прекратил лаять, разочарованный тем, что добрая и сердечная фру Торкильдсен снова прибегла к насилию, даже не предупредив меня. Вынюхать, какие чувства обуяли фру Торкильдсен, обычно такую понятную, у меня не получилось. Для игры удар был чересчур сильным, но настоящего гнева ей не хватило, поэтому боли она мне не причинила. Однако от неожиданности я испугался. И посмотрел на фру Торкильдсен. А она посмотрела на меня. Я уперся в нее взглядом. И гавкнул. И тогда она медленно осела на пол, привалилась к входной двери и зарыдала. По щекам у нее катились слезы, и я наконец отчетливо ощутил запах страха. Не скажу, что я обрадовался, увидев ее несчастье, но облегчение испытал. Потому что плач – это явление, на которое я могу повлиять.

Ну будет, будет, успокаивал я ее, тычась носом в ее мягкую шею и приговаривая, что все будет хорошо, все будет хорошо. Покрасневшими глазами фру Торкильдсен посмотрела на меня.

– Ты правда так думаешь, Шлёпик? Все будет хорошо?

Что она обращается ко мне, я понял лишь через пару секунд, потому что голос у нее совершенно изменился. Она говорила не тем резким голосом, которым называла меня «злой собакой», и не тем будничным, которым комментировала наши с ней повседневные заботы. Именно по такому голосу, как сейчас, я и тосковал с тех самых пор, как умер Майор Торкильдсен, – этот голос словно специально предназначался для нашей маленькой стаи.

Да, ответил я, по-моему, все будет хорошо.

Я сказал это, потому что действительно так думал, но честно признаться, я и сам был не уверен, что такое это «все». Да я и сейчас не уверен.

Когда мы сегодня вечером вернулись домой, утомленные приключениями и клюющие носом, дома нас ждали Щенок фру Торкильдсен, Сучка и их Кутенок. Я, разумеется, из кожи лез, чтобы они чувствовали себя как дома, а как же иначе-то? Я вилял хвостом и ползал по ковру на брюхе, но Щенок с Сучкой не обращали на меня внимания. А Кутенок вообще на всех плевать хотел. Щенок сказал, что они нас заждались, а Сучка с улыбкой спросила:

– Вы про нас забыли, да?

За вопросом последовало долгое молчание, достаточно долгое, чтобы фру Торкильдсен, и без того удивленная, занервничала. Я услышал ее дыхание. Она метнулась было на кухню – кофе варить, но Щенок ее остановил.

– Сегодня из банка звонили, – сказал он.

Фру Торкильдсен на секунду замерла, однако тут же зашагала дальше на кухню. А почему бы, собственно, и нет? Сам же я не знал, куда бежать – то ли тыкаться мордой в фру Торкильдсен и успокаивать ее, то ли слегка повеселить оставшихся в гостиной, а то напряжение там повисло такое, что вот-вот весь дом взорвется. Я даже раздумывал, не принести ли почивший в Бозе мячик.

Мне достаточно было сунуть нос на кухню, как я сразу же понял, что с фру Торкильдсен все путем. Ну или почти путем. Впрочем, оно и так понятно: на кухне фру Торкильдсен как рыба в воде. Там она смешивает печаль и некоторые простые ингредиенты и варит, жарит и выпекает радость. По крайней мере, раньше это у нее отлично выходило. Поэтому я быстро прошлепал обратно в гостиную, твердо намереваясь разогнать тамошнюю тоску, а уж развеселятся они или разозлятся – это дело десятое.

– Скажи ей! Ты должен! – шипела Сучка, когда я вбежал в гостиную. – Сейчас же! – И было в ее манерах нечто такое, отчего я тут же притворился невидимкой.

Щенок стоял, повернувшись к ней спиной, и делал вид, будто рассматривает книги в шкафу возле камина. Мелкий Кутенок сидел на диване, уткнувшись в какой-то приборчик. Даже если бы тигр вбежал, ему и то невдомек было бы.

– Мы же и так знаем, что она ответит, – вроде как слегка устало бросил Щенок, – она скажет, что останется тут, пока ее вперед ногами не вынесут.

– Надо было действовать, пока твой отец был жив. Его она послушалась бы. А сейчас тут просто какой-то хренов мавзолей. Сто девяносто шесть квадратных метров для старухи и ее псины – это же абсурд какой-то!

Она на секунду умолкла, а потом злобно выплюнула сквозь стиснутые зубы:

– Три гаража!

Я растерялся: надо же, три гаража почему-то хуже, чем один, однако магия цифр и тут не поддалась мне. Сучка опять помолчала, но Щенок фру Торкильдсенничего не ответил, поэтому она добавила:

– Этот дом будет наш!

Последние слова, значит.

Они молчали, пока фру Торкильдсен не вкатила в гостиную изящную сервировочную тележку. «Лучше умереть, чем бегать по сто раз! – говорит фру Торкильдсен всякий раз, когда у нее возникает потребность воспользоваться этой тележкой. – Вот он, девиз настоящего официанта!» Она и сейчас это сказала. А фру Торкильдсен в роли официанта – человек счастливый и довольный жизнью.

Освободив одним-единственным движением стол в гостиной, она принялась переставлять на него с волшебной тележки сахарницу и молочник, тарелки, чашки, блюдца и перекладывать ложки с салфетками. Насколько нюх позволял, я понял, что в тележке у нее еще шоколад с орехами и маленькие пирожные. И коричные рогалики. Меня так и подмывало тявкнуть от радости, и я бы наверняка тявкнул, если бы тут не было Щенка фру Торкильдсен. Ведь вот мы тут, собрались все вместе, и еда у нас есть. У нас есть коричные рогалики! Чего еще желать-то?

Щенок умял рогалик и, даже не дожевав, с набитым ртом проговорил:

– Мама, мы хотели с тобой кое-какие практические моменты обсудить.

– Какие? – спросила фру Торкильдсен.

Сучка набрала в легкие воздуха, но пока подбирала слова, фру Торкильдсен, выбрав момент с точностью, достойной метронома, сказала:

– Давайте сперва кофеек допьем.

Эта фраза – скрытый защитный маневр фру Торкильдсен. Допивать она предлагает не просто кофе, а кофеек, причем сделать это надо именно сейчас. Вот такая вдовья бюрократия на блюдечке японского фарфора. А разливая по чашкам последнюю порцию кофе, она безжалостно, едва заметно кивнув в сторону Кутенка, спросила:

– Как он?.. Не получше? Он как – по ночам по-прежнему?..

Молчание. Сучка посмотрела на Щенка. Щенок уставился в пространство.

Фру Торкильдсен сделала крошечный глоток.

– Ох да, хорошо хоть, сейчас придумали всякие эти компьютерные игры – хоть утешится.

Впервые за весь вечер все посмотрели на Кутенка. Тот сидел неподвижно, и лишь большие пальцы – большие пальцы! – стремительно мелькали над приборчиком, а все остальные молча смотрели на него. Фру Торкильдсен в эти минуты стала для меня совершенно непостижимой – пока она молчала и голоса ее не было слышно, угадать ее настроение я не мог. А вот спокойный голос и чересчур отчетливо произнесенные фразы свидетельствовали о том, что фру Торкильдсен пару раз заглядывала в шкафчик с салфетками.

– Ты хорошо играешь? А?

Мальчишка даже не заметил, что к нему обращаются. Тогда фру Торкильдсен повернулась к Сучке:

– Он все время играет, да? В своем мире живет. Но они сейчас все такие, верно? – Фру Торкильдсен хохотнула: – Давайте-ка лучше выпьем по такому случаю коньячку.

– Мы за рулем! – тут же хором заявили Щенок и Сучка.

Но фру Торкильдсен голыми руками не возьмешь. Она принесла бутылку и налила обоим коньяку.

– Вы тогда уж сами решите, кто из вас двоих за рулем, – проговорила она с самой коварной своей улыбкой.

Похоже, Сучке надоело ждать, когда Щенок «скажет это. Сейчас же!», поэтому когда фру Торкильдсен наливала в ее бокал коньяк, она прокашлялась, явно решив сказать «это» сама.

– Вы хотели подольше пожить в собственном доме, и мы всегда поддерживали вас в этом желании, – начала она.

От нее воняло беспокойством. Над следующей своей фразой она задумалась, и Щенок чуть не встрял в разговор, однако Сучка опомнилась. Я слышал, как с каждым словом сердце ее колотилось все быстрее.

– Вот только это «подольше», – она подняла руки и изобразила пальцами в воздухе туповатый жест, похожий на кошачье царапанье, – уже очень скоро закончится.

– А может, и уже закончилось, – пробормотал Щенок, после чего над столом вновь повисла тишина. Еще более гнетущая.

– То есть вы хотите отправить меня в дом престарелых? – спросила фру Торкильдсен. Голос у нее был спокойный и ледяной.

– Мы хотим лишь, чтобы вы жили в более подходящем для вас месте, – сказала Сучка. – Руар вообще-то постоянно о вас беспокоится. И я беспокоюсь. Мобильником пользоваться вы не хотите – это понятно, хотя так было бы удобнее для всех. Мой папа такой же – мы купили ему три мобильника, и он ни один из них так и не освоил. Но почему бы вам, по крайней мере, не установить систему экстренного вызова помощи?

– «Более подходящем», – повторила фру Торкильдсен, медленно кивая.

Я едва не повторил свою обычную ошибку, уделяя излишне много внимания зрительным впечатлениям, поэтому приказал сам себе успокоиться и улегся рядом со столом. Полежу-ка лучше тихонько. Тем более что Щенок как ни в чем не бывало без спроса уселся в старое Майорово кресло.

Хоть и уткнувшись носом в ковер, я унюхал, как моя добрейшая фру Торкильдсен прячет под маской спокойствия кипящий гнев. Будь она цвергшнауцером, я бы сейчас попятился и, не спуская с нее глаз, убрался бы куда подальше. Однако с виду по фру Торкильдсен и не скажешь, что она злится. Вот и сейчас она спокойно сидела за столом, сжимая в пальцах бокал. И на губах у нее играла едва заметная улыбочка. Вот только на самом деле она готова была переступить черту, отделяющую ее от убийства, а никто из присутствующих и не догадывался, какой опасности подвергается. Сам я от напряжения едва не сблевал. Как же фру Торкильдсен поступит? Хм, и какие у нее вообще есть варианты? Старое помповое ружье, которое Майор так любил, по-прежнему лежит под кроватью. Сама фру Торкильдсен, понятное дело, никакой физической угрозы для троих своих гостей не представляет, но дайте ей ружье – и ситуация в корне изменится. Тем не менее фру Торкильдсен за ружьем не бросилась.

– Здесь я живу, – на удивление спокойно и размеренно проговорила она, – и здесь я доживу недолгий отмеренный мне срок. На этом и порешим.

Сучка вздохнула. И тут фру Торкильдсен – благословите ее боги – добавила:

– К тому же куда я тогда дену Шлёпика?

Мне захотелось торжествующе крикнуть: «Ха!» – но я сдержался. Разговор окончен, спасибо, что зашли.

Но нет.

– Нельзя же, чтобы в таких делах решала собака, – сказал Щенок.

Я ушам своим не поверил. Это где же такое, интересно знать, написано?

– И кто сказал, что там, куда ты переедешь, нельзя держать собаку? Мама, мы вообще не про дом престарелых говорим – мы предлагаем тебе переселиться в более подходящее для тебя жилье. Где нет лестниц. Где легко прибираться. И непременно в этом же районе.

– Непременно, – поддакнула Сучка.

– Я отлично хожу по лестницам, спасибо за заботу, – сказала фру Торкильдсен вроде бы любезно, но звучало как-то не очень.

Щенок сделал еще один заход:

– Не хотелось бы тебя лишний раз пугать, но вдруг ты совсем обессилешь? Как ты тогда, например, в магазин будешь ходить?

В магазин? – не понял я.

– Тогда буду продукты на дом заказывать. Только и всего. Телефон-то у меня есть. Ты что, забыл? – И снова моя фру Торкильдсен добрая и благодушная.

– Допустим, – кивнула Сучка, – но как же тогда Шлёпик?

Тут уж и самого меня начал занимать вопрос, а как же тогда Шлёпик. Нет, я вовсе не против побыть некоторое время темой разговора, внимание все любят, но данный конкретный разговор – вопрос «Как же тогда Шлёпик?» – и фру Торкильдсен, готовая вот-вот всех поубивать, меня встревожили. И я серьезно раздумывал, не поскулить ли мне. Поскуливанье – единственный собачий звук, способный разжалобить всех без исключения. Стоит страшенному питбулю поскулить, и несведущие люди тотчас же заводят свое «утимоймаленький».

А вот кусаться – стратегия для меня нежелательная. Можете назвать меня трусом, но чтобы укусить, мне надо переступить через себя. Как уже сказано, я бы что угодно сделал, чтобы разрядить обстановку, но укусить – ни за что. Ни за что. Возможно, я и не прав, но это пускай другие решают.

– Ну, поднимем бокалы! – произнесла фру Торкильдсен, и сомнений не оставалось – именно это и произойдет.

Это еще одна особенность фру Торкильдсен – почти пугающая способность предсказывать события ближайшего будущего. Она, например, может сказать: «А сейчас Шлёпик пойдет купаться». «Очень сомневаюсь», – отвечаю на это я, однако права оказывается именно фру Торкильдсен. Мне от этого иногда даже не по себе делается, а фру Торкильдсен словно бы и не осознает этого своего дара.

– И за что же мы поднимаем бокалы? – поинтересовалась Сучка, вцепившись в бокал.

Фру Торкильдсен на секунду задумалась. Посмотрела на Сучку. А потом на Щенка.

– Выпьем за того, благодаря кому я живу здесь, и живу неплохо. За мою опору. Выпьем за Шлёпика!

И хотя все посмотрели на меня, мне почему-то почудилось, что лишь одному из них нравится то, что он видит.

Тема дня у доктора Пилла: Мой отец-расист никак не смирится с тем, что среди членов нашей семьи есть люди другой расы.

Из всего, что говорилось, я, ясное дело, ни бельмеса не понял, однако фру Торкильдсен обобщила искренним «Уфф!».

– Хорошо, что все мы скоро умрем, – сказала фру Торкильдсен.

– И чем все закончилось? – спросил я, по большей части просто для того, чтобы поддержать разговор. – Научился он мириться с родственниками, которые принадлежат к другой расе?

– Вряд ли, – ответила фру Торкильдсен, – по-моему, люди вообще с трудом учатся. Боюсь, он так и останется расистом.

– И чего в этом такого страшного? Я вот расист, и, похоже, вам от этого хуже не делается?

– Нет, ты не расист.

– Конечно, расист. Овчарок, например, я терпеть не могу, вы же знаете.

– Знаю, как же не знать. Значит, ты считаешь, будто овчарки – существа неполноценные?

– Какое-то не совсем справедливое сравнение получается. Вы же помните, что Майор и меня купил за полцены.

– Нет, я в другом смысле. Ты полагаешь, что ты лучше овчарки?

– Зависит от того, чего от нас ожидают. Бросьте нас в воду – вот я посмеюсь, когда овчарка попробует меня догнать. С другой стороны, если кого-нибудь укушу я, этого, возможно, вообще не заметят. Поэтому да, в отдельных случаях некоторые собаки действительно лучше других. По крайней мере, я так считаю.

– Но ведь у вас у всех общий предок – волк. Вы же все братья!

– Волк много где полезный бывает. А если где-то его функций не хватает, то чуток терпения – и волка тоже можно приспособить под что-то новое. Наше коронное качество – гибкость. Волк на все случаи жизни.

– Ну, тогда ты – волк плюшевый, чтобы с ним играть, – заулыбалась фру Торкильдсен.

От этого разговора мне взгрустнулось – так оно всегда бывает, когда мы болтаем на философские темы. Потом я лежал в коридоре и задумчиво грыз сапог, но вскоре задремал, и мне приснилось, будто я в лесу и повсюду какие-то грозные запахи, а я даже шелохнуться не в силах. Когда я проснулся, мне все еще было слегка не по себе и есть не хотелось. А вот фру Торкильдсен, напротив, пребывала весь вечер в отличном расположении духа – проявляется это еще и в том, что сейчас, когда на улице уже стемнело, спать она не собиралась, а вместо этого уселась книжку читать.

– Что вы читаете? – спросил я.

– «В поисках утраченного времени» Марселя Пруста, – ответила фру Торкильдсен, – я ее уже как-то раз читала.

– И про что там?

– Да уж, хороший вопрос. Вообще изначально она про одного мужчину, который как-то раз почуял запах пирожного.

– Интересно. А дальше что?

– Хм. Дальше… Этот запах заставляет его вспомнить все, что происходило с тех самых пор, как он был ребенком, и он принимается размышлять о времени – как оно утекает и как оно меняет – и не меняет – людей.

– Глубокие наблюдения. А собаки в сюжете задействованы?

– Боюсь, не в самых главных ролях.

– А есть какие-нибудь такие книжки, где собаки задействованы в главных ролях?

– Хм… Дай-ка подумать… Прямо сейчас мне что-то ни одной в голову не приходит – только та, что мы в школе проходили, Пера Сивле. Она называется «Всего лишь собака».

– Какое-то невеселое название.

– Кажется, и сама книжка грустная. Кстати, еще есть «Собака Баскервилей» Конан Дойла.

– Вон оно чего. И про что она?

– По-моему, собственно про собаку там довольно мало. А больше я ничего о собаках не читала – разве что детские книжки.

– Вы ведь прочли все книги в мире?

– Да что ты, нет, конечно.

– Тогда, возможно, существуют книги о собаках, до которых вы еще не дошли?

– Ну конечно – «Лесси»! – радостно вспомнила фру Торкильдсен.

– Это кто?

– Лесси – это колли, которая…

– Колли – примитивные и утомительные животные. Если порыться, то у них массу генетических сбоев найдешь.

– А ты и впрямь маленький расист. Зато Лес-си – самая знаменитая собака в мире, и про нее кучу фильмов сняли. Вообще-то я думала, это лишь голливудская сказка, но однажды мы с Майором путешествовали по Англии и приехали в один маленький городок в Южном Корнуолле; так вот, выяснилось, что именно там и жила настоящая Лесси. И выяснилось, что Лесси – вовсе не колли, а метис.

– Еще хлеще…

– Однажды во время Первой мировой войны – это другая война, раньше той, в которой Майор воевал, – в канале разбомбили военный корабль, и тела погибших моряков отнесли в местный паб и сложили в подвал. Лесси жила у владельца этого паба. Рассказывают, что она спустилась в подвал, подбежала к одному из моряков и стала облизывать ему лицо. Ее попытались оттащить, но собака никак не желала отходить от мертвого моряка. А спустя пару часов он очнулся.

– И?

– Никакого «и», – фру Торкильдсен на секунду умолкла, – прошло еще какое-то время, и моряк пришел в паб поблагодарить собаку за то, что та спасла ему жизнь.

– То есть собака прославилась только потому, что умудрилась по запаху отличить живого человека от мертвеца?

– Наверное. По крайней мере, так рассказывали. В молодости я смотрела фильмы про Лесси. Если мне память не изменяет, в них она обычно разыскивала пропавших детей. Но вот кроме этого…

Фру Торкильдсен направилась на кухню. Я уже наелся до отвала, поэтому следом не пошел, а вместо этого лежал и слушал, как она открывает холодильник, достает уже початую бутылку, наливает себе бокальчик, ставит бутылку обратно в холодильник, берет бокал и возвращается в гостиную. А вернувшись, она огорошила меня короткой, ничего не значащей фразой:

– Антарктическая экспедиция Амундсена!

Произнесла она это с какой-то непонятной решимостью, вроде как с восклицательным знаком, но спокойно и уверенно. И после сразу умолкла, точно вот эти три слова мне все прояснили.

– Что такое антарктическая экспедиция Амундсена? – спросил я.

– В моем детстве все знали эту историю. О норвежцах, которые первыми достигли Южного полюса, потому что ехали они на собаках. И они опередили англичан, хотя те не сомневались, что доберутся первыми, ведь они были сильнее и у них имелись тракторы. Вот такая собачья история. Ха-ха!

– А почему до этого… канифолиса надо было непременно добраться первыми?

– До полюса, Шлёпик. А не канифолиса. Руаль Амундсен и его спутники сели в сани, запряженные собаками, и отправились на Южный полюс… Это такой… Ну, в общем, Южный полюс. Как же объяснить-то? Южный полюс расположен в самом низу земного шара. Он находится на огромном континенте, который целиком покрыт льдом.

– Это на юге лед?

Да у фру Торкильдсен, похоже, разум помутился.

– Понимаешь, если уехать очень-очень далеко на юг, то там постепенно будет все холоднее и холоднее. С другой стороны земного шара так же холодно, как тут.

– Какая разница, какая разница, как ни крутись – повсюду задница.

– Можно и так сказать, – согласилась фру Торкильдсен.

– А зачем он?

– Южный полюс? Да особо незачем. Просто есть себе, и все. Его еще называют последним местом на земле. В былые времена людям важно было туда добраться. Причем каждый хотел оказаться там первым. И удалось это Руалю Амундсену и его собакам. Но лично мне кажется, что Южный полюс – это просто белое пятно в белых льдах.

– И какие у него были собаки?

– Не знаю. Ездовые собаки.

Я предпочел не сообщать фру Торкильдсен, что уж до этого-то я и сам додумался.

– Может, это были гренландские собаки?

Сам того не желая, я втянулся в эту вообще-то не особо занимательную историю о Руале Амундсене и его собаках, которые первыми добрались в какую-то глухомань. Потому что гренландские собаки – это настоящие собаки, тут уж не придерешься.

Назвать гренландскую собаку крутой все равно что назвать кошку глупой. То есть сильно преуменьшить ее качества. Нету на этом земном шарике, облепленном с двух сторон снегом, других собак, настолько же похожих на старого доброго волка. И не уверен я, что родился тот волк, который сравнится с гренландской собакой в ее среде обитания. А среда обитания у нее практически где угодно, главное, чтобы там были снег и лед. С другой стороны, среда обитания – понятие вполне себе конкретное. Стоит гренландской собаке покинуть Гренландию, и она перестает быть гренландской собакой. Это каждый знает. Или, по крайней мере, обязан знать.

– Они ели собак, – сказала фру Торкильдсен.

– Кто ел собак? И с какой стати они их ели? – Я постарался оградить фру Торкильдсен от всколыхнувшихся во мне ощущений и сохранить спокойствие, хотя от слов «ели собак» по хребту у меня, от головы до кончика хвоста, будто электрический разряд пустили.

– По-моему, я верно все запомнила, так оно и было, – продолжала фру Торкильдсен. – Кажется, им недоставало жизненно важных витаминов, и чтобы компенсировать их нехватку, одну или двух собак пришлось умертвить. Еды-то на Южном полюсе нет, только лед и снег.

– Сколько?

Одно из положительных качеств фру Торкильдсен – это способность не стесняясь признать:

– Не знаю.

Это она сказала смело, потому что потом добавила:

– Впрочем, это мы легко выясним.

Вообще-то собакам зря приписывают такое обостренное чувство вины или стыда. Это не только мое мнение – проводились научные эксперименты, в которых подопытным людям (шикарное выражение!) показывали фотографию собаки и говорили, что собака эта натворила что-то не то. Нет, овец не душила, скорее раздербанила мусорку или лужу напрудила посреди комнаты.

На самом же деле за собакой на снимке ничего такого не числилось. Просто кто-то взял и сфоткал собаку, и если та в этот момент о чем-то и думала, то едва ли о своих прегрешениях. Вероятнее всего, думала псина о том, что скоро ей дадут поесть. Однако же те, кому эти снимки показывали, непременно умудрялись разглядеть в собачьих глазах «вину» или «стыд».

Разумеется, собаки иногда выглядят пристыженными и ходят тише воды ниже травы. Поднимите лапу те, кому такое поведение незнакомо! Однако в большинстве случаев причина этого не этика и не мораль, а то, что собаки умнее, чем кажутся. Они замечают, что люди недовольны и сердятся. Назовем это, если угодно, эмпатией. И коль у Шарика хватит мозгов, он поймет, что человеческое недовольство и растерзанная в отсутствие хозяина подушка напрямую взаимосвязаны. Чтобы чувствовать стыд, собака должна четко представлять, что такое правильно и неправильно. А этого собака не представляет, пускай даже вас она и ввела в заблуждение. Если повезет и собака вам достанется по-настоящему умная, то, возможно, она научится различать «желательное» и «нежелательное».

Не стану утверждать, будто собаки психопаты. Скорее, социопаты, как и все остальные живые существа, даже самая распоследняя амеба: все мы рождены со стремлением поднять над головой трофей, кричащий, что обладатель его – властелин мира. Никто не спорит, что владеют этим трофеем люди, однако те, похоже, забыли, что трофей дается не раз и навсегда.

Какой бы славненькой и безобидной ни выглядела сидящая в сумочке и больше смахивающая на плюшевую собачка, ею тоже управляют инстинкты и стремление утвердиться во главе своей стаи. Собака не делает этого по одной-единственной причине: она критически оценивает собственные шансы захватить власть, но оценивает она их непрерывно. И конечно, есть еще и такие, кому подобные умозаключения не по зубам, – чихуахуа и прочая мелочь – они скалят эти самые зубы и злобно рычат на собак, которые в два счета могли бы их сожрать.

Согласен, забавная ситуация, но замените мелкую шавку доберманом – и довольно скоро он устремится в бой. Обычно так и происходит. Собаки смелеют и медленно, но верно захватывают власть сперва над детьми, потом над матерью, а дальше – если, конечно, гонору хватит – переключаются и на отца. Остановиться просто не в их силах. И вот в один прекрасный день, когда семья мирно ужинает, Шарик вдруг решает, что час настал. Он запрыгивает на стол, опускает голову и смотрит отцу семейства прямо в глаза. При этом он рычит так, что мать с детьми быстренько ретируются, а обстановка накаляется. Честно говоря, драться Шарику неохота. По его разумению, всем будет лучше, если власть перейдет к нему в лапы мирным путем. Ну да, естественно, мы же с тобой столько раз выгуливали друг дружку все эти годы, разве нет? Поэтому давай-ка поджимай свой невидимый хвост и пяться из-за стола – и никто не пострадает.

Отец пятится к двери. Он понимает, что шансов у него нет. Зато есть ружье.

«Волка ноги кормят», – гласит старая русская поговорка.

Это и к людям относится. Благодаря своей способности не спеша, мелкими шажками передвигаться вместе со стаей и таким образом даже доходить до противоположной стороны земного шара не особо шустрая обезьяна добралась до самой вершины экологической пирамиды. Собака и человек жили в движении, и вместе они способны были проникать туда, куда в одиночку ни один из них не забрался бы.

Не знаю, кто из них первым осознал пользу, которую принесет ему другой. Возможно, волки первыми подметили, что там, где обретаются люди, полно еды. А может, это до людей дошло, что когда поблизости волк, многих других врагов можно списать со счетов.

Вот так они и соседствовали друг с дружкой – человек и волк. Ходили по общей земле. Выслеживали общую добычу. И при этом видели один другого лишь мельком. А встречаясь, например, в лесу, они брали руки в лапы и стремглав уносились в разные стороны. Может статься, если бы они так и дальше жили, оно только к лучшему было бы.

Не исключено, что как-то раз какой-нибудь волк покинул стаю, где находился на нижней ступени иерархии, и решил, положив конец унижениям и обидам, попытать счастья в одиночку. Ох уж этот знаменитый одинокий волк! Но возможно, это человеческие детеныши наткнулись на волчат и упросили родителей забрать их. «Ну пожалуйста, давайте оставим их!»

Но чтобы стая волков встретила стаю людей и подружилась с ней – вот этого, точно знаю, не было.

Возможно, нас именно это и свело вместе? Осознание, что каждый из нас по отдельности прекрасен и беспомощен, зато вместе мы превращаемся в опасное существо? Человек сам по себе красив, а вот человечество в целом отвратительно. Или как? Думаю, что фру Торкильдсен именно так это все и представляет. На кухне висит маленькая доска, а на ней – некая мудрость, которую фру Торкильдсен часто читает вслух: Я люблю человека, но терпеть не могу людей.

Когда-то это считалось мудростью, а сейчас стало, похоже, девизом. Я и сам не лучше. Мы – я и фру Торкильдсен – стали на старости лет сторониться стаи.

Я.

Я и ты.

Неприятности.

В дверь позвонили. Фру Торкильдсен поставила на стол чашку с кофе и, прищурившись, посмотрела на настенные часы.

– Кого это, интересно знать, принесло?

Я, со своей стороны, поддержал ее и, не раздумывая долго над тем, кто бы это мог нанести нам визит, во всю глотку залаял. Фру Торкильдсен затянула пояс на халате и прошаркала следом за мной к двери. Пока она открывала дверь, я молчал – на тот случай, если на пороге окажется здоровенный пес. Однако опасался я зря. Вместо пса там топтался здоровенный мужик, на вид страшноватый, зато пахло от него изумительно. Мне захотелось подскочить к нему и цапнуть его за ногу, но фру Торкильдсен отпихнула меня.

Ароматный мужик держал в руках зеленую бутылку.

– Прекращайте кидать бутылки в мусорный контейнер, – сказал он, – а то в третий раз уже. Найдем еще бутылку – и мы мусор вообще вывозить не будем.

Фру Торкильдсен уставилась на бутылку, перевела взгляд на мужчину, а потом снова на бутылку.

– Это мне? – Она взяла бутылку из рук здоровяка.

Тот от неожиданности отступил.

– Надо же… У меня что, день рожденья сегодня? – изумилась фру Торкильдсен.

И Мусорщик тоже изумился. Но мяч был на его поле, хоть что-то сказать ему надо было, поэтому он проговорил:

– И собачьи мешки потуже завязывайте, – он посмотрел на меня, – а то воняют!

«Вот наглая тварь!» – возмутился я про себя. Заявляется к респектабельным пожилым дамам, унижает их и хамит! Будь Майор жив, здоровяк и сам тотчас в мусор улетел бы. Но Майора больше здесь нет. Сейчас здесь есть я. И верное решение должен выбрать я.

– Тащите скорее ружье! – скомандовал я фру Торкильдсен.

– Подождите секундочку, ладно? – попросила фру Торкильдсен самодовольного Мусорщика и, к моей радости не дожидаясь ответа, решительно направилась в Дом, по привычке прикрыв за собой дверь.

Ситуация сложилась щекотливая. Я, можно сказать, оказался в тесной клетке наедине с возмездием. Мысли в голове бешено заметались. Сколько же времени займет у фру Торкильдсен вытащить из-под кровати ружье? Есть ли у нее нужные патроны? Чем меня накормят на ужин? Чтобы выиграть время, я вполсилы гавкнул, а Мусорщик спокойно опустился на корточки и принялся со мной болтать.

– Хоро-оший мальчик! – сказал он, и не успел я еще разок в ответ гавкнуть, как хвост у меня пришел в движение – от этого мужика ведь и пахло сногсшибательно.

Мусорщик снял перчатки и стал чесать мне загривок. Да, собак он на своем веку явно перечесал немало. Не хуже Майора оказался. Я зажмурился и забыл обо всем на свете, вот только вскоре дверь позади меня хлопнула.

«Не стреляйте!» – уже собрался было завопить я, но увидел в руках у фру Торкильдсен не ружье, а чашку кофе и коричный рогалик.

– Поздравляю с днем рожденья! – радостно сказала она.

– Э-хм… У меня день рожденья не сегодня, – ответил Мусорщик и, к великому моему сожалению, прекратил меня чесать.

Фру Торкильдсен искренне рассмеялась:

– Знаю, дурачок. Но зато сегодня у нас с тобой годовщина свадьбы!

Весь день потом фру Торкильдсен ходила такая довольная, что назавтра прямо с утра позвонила нескольким кузинам и рассказала про эту свою выходку, – кстати, в итоге Мусорщик, взяв рогалик, осторожно ретировался, в полной уверенности, что у фру Торкильдсен крыша поехала.

– Как-то нехорошо получилось, разве нет? – спросил я, когда она, поведав в очередной раз о своей победе, положила трубку. – К тому же вы сами как-то говорили, что про болезнь врать нельзя, иначе и впрямь заболеешь.

– Врать? А где же тут вранье? Его ввели в заблуждение его же собственные предрассудки. Если бы я была молодая и вела себя вот так, он решил бы, что перед ним наркоманка. Будь я африканкой, он решил бы, что это потому, что я африканка. А я старая – и поэтому он решил, что у меня старческий маразм. Маразм, значит? Ну тогда держи и смотри не обляпайся!

– Эти слова я вам припомню.

– Если понадобится, я и сама попрошу тебя мне их припомнить. Расскажу тебе, Шлёпик, один секрет. Многие старики просто ведут себя как слабоумные, а на самом деле вполне нормальны.

– Допустим, но справедливости ради надо помнить, что многие старики ведут себя как нормальные, а на самом деле совсем без гармошки. Чистая одежда, расчесанные волосы – и не поймешь, что перед тобой ментальный инвалид. А вот запах разумности не подделаешь.

– Дело в том, Шлёпик, что старость, если правильно ее применить, открывает неограниченные возможности для обмана и хитрости. От старика никто не ждет обмана, и это заблуждение может быть на руку. Взять, к примеру, дядюшку Педера: он дожил почти до ста лет и в старости водил налоговую за нос так, что любо-дорого посмотреть. Однажды, когда к нему заявился налоговый инспектор, дядя Педер радушно пригласил его войти, усадил в гостиной и сварил для него кофе, после чего отправился спать. Проснулся – а инспектор, разумеется, уже ушел. Потом то же самое повторилось с другим чиновником, и закончилось все так же. Больше у дядюшки Педера проблем с налоговой не было.

День у фру Торкильдсен задался, и она утверждает, будто это благодаря мне. У меня лично день получился какой-то сумбурный, и я бы сказал, что виновата в этом фру Торкильдсен. Мнения у нас тут сильно разнятся, но расскажу, как все складывалось. С утра, насколько я помню, положение вещей можно было бы охарактеризовать как обычное. Яйца, молоко, хлебцы и кофе. И в газетных некрологах ни единого знакомого. Задним числом вынужден признать, что фру Торкильдсен напустила на себя чуток загадочности.

– Сделаем-ка бутерброды в дорогу, – сказала она, – потому что день будет долгий.

– По-моему, отличная идея, – сказал я.

Увлекшись мыслями о еде, я не удосужился спросить фру Торкильдсен, с чего это день у нас будет долгий. Мечты о лакомстве, которое готовит мне грядущий день, были ответом на все мои незаданные вопросы.

Поэтому когда мы – я и фру Торкильдсен – уселись в Туннельный поезд, я еще не сомневался в своем ближайшем будущем. К счастью, в Туннельном поезде не оказалось ни маленьких детей, ни собак и даже чужих ног было мало, поэтому я наслаждался поездкой. По крайней мере, пока фру Торкильдсен неожиданно не вскочила и не потянула меня к дверям. Поезд, судя по всему, притормозил, мы вышли и очутились в каком-то помещении. Однако едва я успел втянуть носом сложный и многогранный запах, как фру Торкильдсен как-то чересчур уверенно потащила меня наверх. Через секунду мы уже были на улице. Улица напоминала бурлящий котел – если смотреть с высоты человеческих коленей.

Фру Торкильдсен, не обращая внимания на толпу, шумные машины, отвратительные газы и какофонию звуков, способную привести в ужас любую собаку, целеустремленно вела нас вперед, пока мы не добрались туда, куда ей надо было. До ничем не примечательного клочка асфальта. Там фру Торкильдсен вдруг остановилась.

Почему она встала на таком месте, где стоять было в высшей степени неприятно, я не понял и на миг усомнился в том, что фру Торкильдсен и впрямь ведает, что творит, но тут она в очередной раз поразила меня своей способностью предсказывать будущее. Возможно, она почуяла, что я слегка разнервничался, потому что именно тогда, когда мне стало совсем невмоготу, она наклонилась, погладила меня по голове и сказала:

– Сейчас на автобусе поедем, Шлёпик.

Она еще не договорила, как прямо перед нами притормозил красный автобус, и фру Торкильдсен, держа в одной руке сумку на колесиках, а в другой мой поводок, поднялась по ступенькам и уселась на самом заднем сиденье. Я даже и не думал залезать на соседнее сиденье – во-первых, высоко, а во-вторых, наверняка и запрещено.

Автобус останавливался, выплевывал людей, ехал дальше, снова останавливался и выплевывал людей, и снова, пока мы с фру Торкильдсен не остались там единственными пассажирами. Наконец фру Торкильдсен объявила:

– Вот и наша остановка!

– Наша? – не понял я.

– Мы выходим, – пояснила фру Торкильдсен.

Мы вышли из автобуса – я, фру Торкильдсен и сумка на колесиках – и куда-то двинулись, обдуваемые ветром с моря, который на поверку оказался страшнее, чем я себе представлял. Я вспомнил слова Майора о том, что я создан для охоты на уток. Может, и так, но не в такую погоду.

Тем не менее целью нашей поездки в этот день было не лежащее перед нами вспененное море, а здоровенное здание, вообще не похожее на здание. Покатая островерхая крыша вырастала прямо из земли и впивалась в небо над нами. Мне от этого вида стало как-то не по себе, но почему именно, я сказать не мог. Просто-напросто плохая энергетика, вот и все.

– А с собаками-то сюда пускают? – поинтересовался я.

Фру Торкильдсен не ответила – она молча свернула на ведущую к входу тропинку и не спеша зашагала вперед. Сумка на колесиках поскрипывала, скрип-скрип, и совсем скоро я увидел висящую на стеклянной двери картинку:

– Нам сюда нельзя, – сказал я почти испуганно.

– Не городи ерунды, – бросила фру Торкильдсен.

Она, похоже, не заметила этой отвратительной картинки. Та фру Торкильдсен, которую я знаю, ни за что не вошла бы в дверь с такой табличкой, однако если уж она проделала такой долгий путь, то будет странно останавливаться только из-за меня. Я искал выход из положения.

– Я лучше тут подожду – свежим воздухом подышу, – предложил я и попытался сострить: – Погода сегодня такая, что хороший хозяин непременно собаку на улицу выгонит. Вы меня привяжите вот к тому забору, и я спокойно и мирно дождусь вас, пока вы туда сходите и… А кстати, вы зачем сюда приехали?

Фру Торкильдсен меня по-прежнему не слушала и тянула за собой вместе с сумкой на колесиках. Мне сделалось неловко: я попал на территорию, где – и я это знал – мне не рады, и будь у меня возможность стать невидимкой, ни одна живая душа обо мне не догадалась бы.

Мы подошли к стойке, за которой сидел мужчина – относительно молодой, но почему-то без шерсти на голове. Пахло от него лимоном, и коноплей, и тем же самым, что росло у Майора внутри. Фру Торкильдсен улыбнулась – любезно, как она одна умеет, поздоровалась и попросила билет со скидкой для пенсионеров.

– К сожалению, с собаками сюда заходить не разрешается. Приношу свои извинения, – сказал мужчина.

Обидное содержание этой фразы настолько шло вразрез с вежливым тоном, что мне сделалось еще более неловко.

– Вот видите, – сказал я фру Торкильдсен, отчасти укоризненно, – к тому же он извинился. По-моему, вам лучше смириться с этим, фру Торкильдсен.

– Но это собака-поводырь, – сказала фру Торкильдсен мужчине за стойкой.

– Поводырь? – переспросил он, а затем встал, перегнулся через стойку и посмотрел на меня. Я же готов был сквозь землю от стыда провалиться. Какого поведения от меня ожидали, я не знал, поэтому слегка вильнул хвостом, медленно и осторожно.

Но едва хвост у меня дернулся, как я подумал, что это, наверное, непрофессионально, что собаки-поводыри, возможно, хвостом не виляют – по крайней мере, на работе, поэтому вилять я тотчас же перестал и от этого почувствовал себя еще глупее. Мужчина долго разглядывал меня, после чего перевел взгляд на фру Торкильдсен. – Вы слабовидящая? – поинтересовался он.

Фру Торкильдсен рассмеялась:

– Вовсе нет. Думаю, из Шлёпика вышел бы довольно скверный поводырь для слепых, и тем не менее эта собака – мой поводырь. Она чувствует, когда я заболеваю, поэтому без нее мне бывает очень плохо, – сказала она.

Вообще я терпеть не могу, когда меня называют «она», но хоть меня и забраковали как поводыря для незрячих, обрадовался, услышав ее слова. В то же время я слегка удивился, когда меня окрестили собакой-поводырем. Могла бы и раньше мне это сказать.

– Ну что ж, – заговорил мужчина за стойкой, помолчав, – сегодня у нас тут спокойно… Но с поводка ее не спускайте.

– Огромное спасибо, – поблагодарила фру Торкильдсен, – очень любезно с вашей стороны. Шлёпик так этого ждал.

Фру Торкильдсен стояла перед ним и врала прямо в глаза. Если бы не выходка с мусорщиком, я и не поверил бы, что так бывает. Я пробурчал слова благодарности и попытался бежать так, как бегают собаки-поводыри. Однако, поскольку я был привязан к сумке на колесиках, получилось у меня средне. К счастью, сумку эту фру Торкильдсен оставила сбоку от стойки – теперь уже ничего не требовала, а вежливо спросила, можно ли оставить там сумку.

– Под вашу ответственность, – ответил мужчина за стойкой.

Я до сих пор иногда гадаю, что же это значит.

Фру Торкильдсен взяла мой поводок, и изображать собаку-поводыря мне сразу стало проще. Я лез из кожи от старания и важно вышагивал, ведя фру Торкильдсен в странное помещение, которое моему носу пока ничего внятного не сказало. Всего-то свежевымытый пол с остатками моющего средства, а этого довольно мало. Такое где угодно бывает, вот только, как выяснилось, это место – это вам далеко не «где угодно».

Сперва мне почудилось, будто потолок там высокий, но нет – он, красный и тяжелый, нависал до самого пола, а в полу, в самом центре комнаты, была яма, чтобы потолок уходил под пол. Странная конструкция, да и само место какое-то непостоянное. Я потянул фру Торкильдсен вперед, готовый к тому, что мне за это влетит, но не успела она дернуть за поводок, как я резко затормозил. Перед нами, всего в нескольких метрах, стоял белый медведь. Да-да, белый медведь. Здоровенный громила с когтями, и зубами, и смертью в глазах.

Ясное дело, я до смерти перепугался и уже намылился рвануть прочь из этого нелепого дурдома – да лапы моей тут больше не будет, – однако фру Торкильдсен сохраняла прежнее хладнокровие. Ее маленькое сердце уверенно стучало, и голосом, каким разговаривала дома, в гостиной, завернувшись в плед и налив себе стаканчик, она проговорила:

– Ну надо же, какой ужасный белый мишка! Видишь, Шлёпик? Будь он живой, непременно сожрал бы тебя на завтрак.

Она двинулась к белому медведю, и у меня не оставалось иного выхода, кроме как последовать за ней. «Будь он живой»? А если он не живой, то какой же, интересно знать? Прежде я с белыми медведями дела не имел, поэтому знатоком меня не назовешь, и тем не менее медведь стоял перед нами и скалил зубы – по-моему, мертвым медведям это несвойственно.

– Что с ним такое? – спросил я.

– Это чучело, – ответила фру Торкильдсен.

– И что это означает?

– Это означает, что он мертвый, а все, что было у медведя внутри, – сердце, легкие, кишки, мышцы – вынули и заменили на…

Фру Торкильдсен вдруг умолкла, причем надолго, и я успел подумать, что она, похоже, потеряла мысль, однако она добавила наконец:

– Честно сказать, не уверена, на что именно заменили. Может, на опилки? Да, наверное, опилками его и набили.

– Опилками? То есть из белого медведя вытаскивают саму его суть и заменяют опилками? И какой смысл?

– Пошли дальше.

Мы пошли дальше, но по сторонам то и дело попадались новые плакаты, которые фру Торкильдсен непременно хотела прочесть, и предметы, которые ей надо было разглядеть. Честно говоря, скучновато. Идешь. Останавливаешься перед новым плакатом. Читаешь. Скукота. Идешь. Останавливаешься. Два собачьих чучела. ДВА СОБАЧЬИХ ЧУЧЕЛА! И не простые собаки! Гренландские!

– Что за хрень? – вырвалось у меня.

Фру Торкильдсен не ответила, оно и к лучшему, ведь на меня нашло вдруг какое-то кровавое помрачение, и я вполне способен был разорвать в клочки первого попавшегося (но вряд ли фру Торкильдсен, хотя и ее в азарте мог покусать за ногу), потому что все вокруг принадлежали к человеческой расе, той самой, представители которой набивают собак опилками.

Вообще-то мне и за белого медведя должно было стать обидно – с ним я в более тесном родстве, чем, например, с фру Торкильдсен. Мне, наверное, следовало сразу же счесть это личной обидой и взъерепениться, но вынужден признать, что вся серьезность случившегося дошла до меня – стала такой же отчетливой, как свежая моча на снегу, – только при виде собачьих чучел.

Передо мной стояли две гренландские собаки, огромные и прекрасные, пышущие мощью и трудолюбием, непобедимые, несокрушимые, гордые, с мертвыми глазами и опилками внутри. Назвать это зрелище грустным – значит почти ничего не сказать. Собаки были мертвые, мертвее не придумаешь, и, несмотря на это, мне чудилось, будто они вот-вот перепрыгнут через веревку, отделявшую небольшое возвышение в углу от остальных экспонатов.

Что должна совершить несчастная псина, чтобы ее набили опилками и выставили на всеобщее обозрение? Что она такого натворила? Погрызла непозволительно много обуви?

Фру Торкильдсен двинулась дальше, но впереди ее ждали две лестницы, ужасающе длинные. С первой она, можно сказать, справилась, а вот на второй сильно сбавила ход. Маленькому сердечку фру Торкильдсен приходилось тяжеловато. И все же медленно, короткими шажками фру Торкильдсен добралась-таки до самого верха и только тогда остановилась и перевела дух.

– Смотри, Шлёпик, – сказала она, – это «Фрам».

– Это ж лодка.

– Это корабль, – поправила меня фру Торкильдсен, – полярный корабль.

– А чего корабль делает в доме?

На это у фру Торкильдсен ответа не было, она взяла меня на короткий поводок, и мы проследовали на борт.

Корабль можно разобрать на детальки и снова собрать, затащить его в помещение и потом сто лет гонять по нему туристов, но от запаха все равно не избавишься. В той здоровенной сараюхе под крышей дремала полярная шхуна «Фрам», довольная и сухая, вот только пахло от нее страхом и опасностью.

Едва мы зашли в небольшую раздевалку, я сразу учуял зловоние. Хоть в нос оно мне и не ударило, но оно все равно там было. Унюхать его мне особого труда не составило. Вы не забывайте – представители моей расы в два счета находят крупицу наркотика, даже пускай и на таком здоровенном корабле, причем неважно, куда вы ее спрячете. Если вы решили утаить старые грехи от собаки, то вам придется каждый квадратный миллиметр дважды отдраить.

Пыль, дерьмо и полировочное средство – все эти едва заметные запахи, зловоние и ароматы ленивой иголкой пробивались мне в нос: старый, но неприятный шлейф чистого ужаса перед смертью. Есть ли у людей для подобных штук мера измерения, я не знаю, но, пользуясь выражением Майора, сказал бы, что в корабле этом целый «сраный воз» страха. Он был повсюду, а повсюду – это немало для шхуны величиной с парк.

– Я хочу домой, – сказал я.

Фру Торкильдсен оскорбилась или рассердилась – точно не знаю. Но она заговорила со мной таким тоном, будто я взял и наложил кучу прямо посреди палубы.

– Что еще за глупости! Ради тебя мы такой долгий путь проделали, до самого музея «Фрам», да я еще и обманула того милого юношу на кассе! И все ради тебя!

Ради меня. Вон оно чего.

– Меня тошнит, – пожаловался я, – и вообще я не просил тащить меня в это жуткое место. Знай я, что мы идем сюда, уселся бы на задницу, так что с места не сдвинешь. Уж поверьте. Может, знак тот на двери не зря повесили. Может, это ради собак и сделали, а не ради людей – такое вам в голову не приходило?

Называть фру Торкильдсен безжалостной – это уж чересчур. С другой стороны, ее нежелание учитывать мои аргументы иным словом и не назовешь. На меня вся эта проклятая лодка нагоняла тревогу и тоску, зато фру Торкильдсен, похоже, была в восторге. Откуда у нее только силы взялись? И что эти силы, пробудившиеся в старом щуплом тельце, способны с этим самым тельцем сотворить?

– Ты только представь, Шлёпик, – эта шхуна сто лет назад проплыла от Норвегии до самой Антарктиды и на ней плыла целая стая гренландских собак, которые стремились завоевать Южный полюс. Лишь на санях они проделали путь в три тысячи километров – это до полюса и обратно.

Я не стал утруждать себя напоминанием, что для меня понятие «три тысячи» лишено всякого смысла, – мне не хотелось ни секундой дольше там находиться. Но мое мнение ничего не значило, потому что фру Торкильдсен во что бы то ни стало приспичило посмотреть на шхуну изнутри. А вот я этого не желал. Средств воздействия у меня немного, и когда фру Торкильдсен перешагнула через высокий – выше я в жизни не видал – порог, я перешел к пассивному сопротивлению. Я просто-напросто уселся на задницу – да-да, прибег к этому старому доброму приемчику. Что происходит, фру Торкильдсен заметила, только когда попыталась двинуться в недра шхуны, а поводок натянулся.

– Пошли, Шлёпик, – проговорила она вкрадчиво, но когда я не послушался, сменила тон: – Ну-ка, пошли!

Слова почти те же самые, но сердце застучало, подгоняя раздражение.

– Это очень высокий порог. Мне через него не перешагнуть.

Если фру Торкильдсен изображает умалишенную, то я вполне могу изобразить слабенького трусишку.

– Чушь. К тому же я тут для тебя кое-что вкусненькое припасла.

Про вкусненькое фру Торкильдсен никогда не врет. Ну ладно, революция подождет.

Второй кус

Если собака довольна, то все хорошо.

АНТАРКТИЧЕСКАЯ ПОГОВОРКА

Мое доверие к людям пережило нехилое испытание. Я пытался сказать фру Торкильдсен, чтобы на свой счет она это не принимала, это естественный итог наших усилий, однако фру Торкильдсен вообще чересчур серьезно воспринимает жизнь и менять свое отношение явно не собирается. Относительно сухой период подошел к концу, и количество употребляемой драконовой воды выросло. Разумеется, смотаться изредка на полюс и обратно – дело хорошее, но, по-моему, в долгосрочной перспективе драконова вода – решение так себе. Впрочем, в краткосрочной тоже.

– Лучше бы ты был глупой собачкой и ничего не соображал, – пробормотала она вчера вечером, ковыляя к кровати.

Поругала она меня так или похвалила – этого я не знаю, но, боюсь, фру Торкильдсен таким образом намекала, что будь я canis stupidis, ей это было бы на руку. Если бы я был тупой, как гусь или бык, мне можно было бы наподдать разок газетой – и все. Будь во мне больше от животного.

Граница между людьми и животными – первый ярус в пищевой пирамиде, на вершину которой забрался человек. Его превосходство основано на способности охотиться на животных и приучать их, и поэтому удобнее всего причислить всех живых существ на планете, кроме самого себя, к категории «животные». Надо, однако, признать, что люди и с себе подобными обходятся, как с животными, но это лишь подтверждает мою мысль. Согласно людям, все биологические виды на Земле делятся на две категории. В первой категории – всего один вид, а во второй – все остальные.

Если люди и впрямь едят животных, но при этом лишь некоторые животные едят людей, то, по мнению нашего доброго друга Чарльза Дарвина (да упокоится он с миром), быть человеком – более дальновидно, чем животным. Каким же образом животное может стать человеком? Или, правильнее сказать, где проходит эта жизненно важная граница? Что именно, с точки зрения человека, превращает зверя в зверя?

Возьмем, например, коллегу собаки по космическим путешествиям – шимпанзе. Еще сравнительно недавно людям, снимавшим шимпанзе в развлекательном кино (ведь все помнят, например, Читу из фильмов о Тарзане, да?), пришла в голову оригинальная мысль изучить, каким образом шимпанзе поведут себя, если их оставить в покое в их же собственном доме. Наверное, это люди зря затеяли – по крайней мере, если хотели по-прежнему верить, что справедливо занимают свое место в пирамиде. Уже первый отчет, поступивший из африканских джунглей, в пух и прах разнес старейшие и самые часто применяемые методы, при помощи которых они отличали людей от животных. Прежде считалось, что животные – это те, кто не умеет пользоваться орудиями труда! Удобная и понятная характеристика, вот только африканские шимпанзе сыграли против правил: как выяснилось, они не только пользуются орудиями труда, но и сами их изготавливают.

Следующей отличительной чертой был язык. Животные не понимают человеческого языка, и даже хуже – понять животных тоже невозможно. Это легло в основу целой доктрины: языком мы не вышли.

Тем не менее шимпанзе, хоть большие пальцы на руках у них и несколько на отшибе, осваивают язык жестов. Сперва они учатся показывать пальцем – в природе они этого не делают, – а потом овладевают и другими языковыми премудростями. Вопрос в том, друзья мои, сколько слов надо выучить шимпанзе, чтобы их воспринимали всерьез. И что будут делать люди, когда шимпанзе откроет рот и примется защищать собственные права, причем не только в Голливуде, но и в джунглях Конго?

– Может, хватит уже вырубать наши леса? – скажут, например, они.

Или:

– Нам нужна медицинская страховка и фиксированная оплата труда. И бананы.

Что тогда сделают люди, а? Бросятся защищать права шимпанзе, охранять джунгли и перестанут надевать на одурманенных таблетками обезьян уродливые подгузники?

Ну, если так, то ладно.

– Кто были все эти собаки? – спросил я наконец фру Торкильдсен.

Похоже, сегодня она решила весь день просидеть дома. А может, ничего и не решала, просто так уж оно сложилось. Разницу иногда вообще не разглядишь.

Со стаканом в руках она сидела в Майоровом кресле и ничего не делала – такое с фру Торкильдсен случается нечасто, и, как правило, признак это нехороший. Она не читала, не спала, не смотрела телевизор, а просто сидела, ни дать ни взять золотистый ретривер.

– Какие собаки?

– Которых набили опилками.

– Собаки Амундсена? А почему ты вдруг о них вспомнил?

– Как они туда попали?

– Да откуда ж мне знать?

– А нет об этом никакой книги?

– Хм, наверняка кто-нибудь да написал.

– Думаете? А я полагал, вы про книги все знаете.

– Не про такие книги.

– Какие – такие?

– Книги о полярных путешественниках. Я в них не знаток. Не уверена, что это хорошая литература. И что это вообще литература.

– Вся литература хорошая. В том смысле, что любая литература лучше, чем никакой.

– Это кто сказал?

– Вы и сказали. Когда в стельку напились.

– Я ни разу в стельку не напивалась!

– Ну ладно – когда просто напились.

– Я не напиваюсь! Что за чушь ты плетешь!

– Хорошо. Когда вы однажды перебрали. Захмелели. Так лучше?

– Захмелела. Вот, другое дело.

– Так вся эта полярная литература – она о чем?

Фру Торкильдсен плеснула в стакан.

– В таких книгах обычно рассказывается о Фритьофе Нансене и его последователях.

– Замечательно. Кто такой Фритьоф Нансен?

– Один выдающийся норвежский полярный исследователь, который спас жизнь миллионам беженцев. Ему потом Нобелевскую премию дали. Но знаешь, почему его запомнили?

– Если кто и запомнил, то не я.

– Потому что он много ходил на лыжах! Пересек Гренландию и стал национальным героем. К Северному полюсу тоже примерялся, но не вышло, хотя героем от этого быть не перестал. В сущности, побед от него никто и не требовал. Герои-полярники вовсе не обязательно должны побеждать. В неудачах тоже есть свое очарование, а уж в поражениях – и подавно, особенно когда на градуснике минус сорок. Как мороз ударит, отруби себе пару пальцев на ноге, и пускай они у тебя будут вместо жетонов, а ты знай играй в игры про честь и благородство. И так до скончания века. Аминь. Знаешь, кто самый известный полярник? – Фру Торкильдсен что-то разошлась.

– Это вы меня спрашиваете?

– Роберт Ф. Скотт. И что он для этого сделал?

– И что же?

– Он околел от холода – так ему впиявилось первым добраться до Южного полюса. Но первым пришел норвежец Амундсен, англичанин Скотт – лишь вторым, и по дороге домой он отдал концы, а вместе с ним и оставшиеся члены его экспедиции. Полная победа первого и полное поражение второго. Несмотря на это, помним мы Скотта, и антарктическая станция носит не только имя Амундсена, но и имя Скотта.

– Сколько вы всего знаете!

– Я это знаю лишь потому, что однажды наша королева собиралась посетить Южный полюс и по телевизору подняли шум. Я от нее, строго говоря, не в восторге, но поехать в Антарктиду, когда тебе стукнуло семьдесят, – это лихо. Вызывает уважение.

– А что королева забыла на Южном полюсе?

– Юбилей. Сто лет с того дня, как Руаль Амундсен первым достиг Южного полюса.

– И собаки.

– И собаки. Что она там забыла?.. Хм, думаю, просто хотела показать, кто хозяин. По телевизору сказали, что маленькая Норвегия претендует на одну пятую Антарктиды. А территория эта намного больше самой Норвегии. Довольно это все нелепо. Но смысл в том, чтобы прийти первым – тогда можешь претендовать на страну.

– То есть это вроде как пометить территорию?

– Вроде того, да.

– Но если так, то англичанин-то победил! Если они с собаками пришли и пометили территорию, которую до этого пометили норвежец со своими собаками, то территория стала его!

Фру Торкильдсен задумалась, а потом выдала неоспоримый аргумент:

– У Скотта собак не было.

«Значит, так ему и надо, что он околел от холода», – захотелось сказать мне. Но вместо этого я сказал:

– Не только мужчины хвастаются ужасами, которые пережили. Когда вы разговариваете по телефону, то провода тоже того и гляди оборвутся от горя и страданий.

Фру Торкильдсен смутилась, а проявилось это в том, что голос у нее сделался строже. Вероятно, она этого и сама не заметила, когда возразила:

– Тут дело обстоит совершенно иначе! Мы никогда не хвастаемся тем, как нам нелегко приходится!

– Хм… – промычал я, не уверенный, что стоит продолжать эту тему.

Вот и пойми их, этих людей. Как это так получается, что сперва скажешь слово, а спустя уйму времени слова превращаются в действия, когда все уже напрочь о них забыли? Именно мои слова привели нас к дверям Библиотеки, где мне об этом и напомнили.

Что это были за собаки? – спросил я в далеком прошлом, на что получил ответ: Если б я знала. В принципе, такого ответа мне вполне хватало, но, видно, в голове у фру Торкильдсен вопрос мой все крутился, и фру Торкильдсен, похоже, думала, что и я только об этом и размышляю. Мы с ней вроде как за хвостом гоняемся. Вот и опять мои завышенные ожидания меня предали.

Библиотеку я представлял себе совсем не так. Думал, что это будет старое монументальное сооружение, уж очень фру Торкильдсен благоговейно отзывалась об этом святилище духа. В Библиотеке, с трепетом рассказывала она, есть ответы на все вопросы, в том числе и на вопрос о набитых опилками собаках и домах, куда втиснуты корабли.

И я купился.

Оказалось, что Библиотека располагается в неприметном двухэтажном здании неподалеку от Супермаркета, где обычно охотится фру Торкильдсен. Я бесчисленное множество раз мимо проходил и был не в курсе. Следующая неожиданность – запах, который защекотал мне ноздри, когда фру Торкильдсен посмотрела на дверь на первом этаже. Признаться честно, я никогда особо не раздумывал, как должно пахнуть в Библиотеке. Насколько я понимаю, Библиотека – это такой дом, битком набитый книжками, поэтому и запах должен, по идее, быть таким же, как дома. Вместо этого от двери пахло искренним смехом и горькими слезами, и запах этот был щедро сдобрен ароматом раскачивающихся на ветру деревьев, и еще там пахло человеческим потом, а по полу полз едва заметный душок драконовой воды, старый и прогорклый.

– Я сюда, кажется, лет десять не заходила, – сказала фру Торкильдсен.

– Это вы про паб? Про «Кружечку»?

Фру Торкильдсен остановилась посреди крыльца и уставилась на дверь, словно та, хоть и закрытая, рассказывала ей какую-то свою историю.

– В день зарплаты мы ходили в «Кружечку» пиво пить, – проговорила наконец фру Торкильдсен, – а больше я туда не ходила. Это место вообще считалось сомнительным. Хотя у них готовили такие вкусные бутерброды с ветчиной. По-моему, кухня у них была на высоте. Кормили они незамысловато, но отлично. По мне, бутерброд с ветчиной намного лучше, чем всякие ваши пате с конфитюрами.

– А я бы и того и другого навернул! – высказался я.

Оказывается, дверь с волнующими запахами ведет вовсе не в Библиотеку. А библиотечная дверь – она рядом, но намного скромнее, и едва фру Торкильдсен открыла ее, как потянуло и впрямь чем-то домашним. Однако вязкое амбре драконовой воды и в Библиотеке ощущалось. Оно смешивалось с запахом пыльных книг, так что все вместе получалось вроде карикатуры на тот запах, который живет у нас дома.

В Библиотеке и чувствуешь себя как дома, пусть я по-прежнему и не был уверен, что мне тут рады. Но хотя бы никаких табличек на двери не висело. А вот, кстати, на двери в «Кружечку» – там да, табличка была.

Когда дверь у нас за спиной закрылась, фру Торкильдсен замерла. С виду Библиотека казалась пустой, но нос мой считал иначе. Где-то в недрах помещения послышались шаги, и если б я не боялся, что меня выставят, то гавкнул бы разок-другой. Нет, заливаться лаем я не стал бы, просто тихонько, едва слышно сказал бы вуфф! – мол, я тут.

Библиотекарь! Молодая, почти девчонка, детей не рожала, молоко не пьет, и сейчас у нее овуляция. Милая, дружелюбная и отзывчивая. Увидев ее, фру Торкильдсен удивилась, а от удивления она всегда слегка теряется. И жесты, и мимика у нее делаются какие-то дерганые. Вот и сейчас фру Торкильдсен сперва таращилась на Библиотекаря, и лишь после наконец выдала:

– Вы Библиотекарь?

– Да, – Библиотекарь улыбнулась достаточно широко, чтобы я почти испугался за ее зубы, такие они были белые, – чем вам помочь?

Я от радости чуть лужу не напрудил.

Наконец-то!

Наконец-то хоть кто-то предложил фру Торкильдсен помощь, в которой она так отчаянно нуждалась.

С чего же начать помогать? Вообще-то фру Торкильдсен много с чем помощь требуется. С охотой, например. Добычи она приносит меньше, чем прежде, да и качеством ниже. А может, это во мне говорит личная неприязнь к той маленькой печке на полке – она еще говорит «Пинь!» и лишает еду почти любого запаха. Мой-то собственный рацион, к счастью, состоит из проверенной временем собачьей еды. А еще на фру Торкильдсен уборка, покупка драконовой воды, разговоры по телефону и ведение дневника. Если вдуматься, получается довольно много, и помощь тут не помешает, но вместо того, чтобы согласиться на щедрое предложение Библиотекаря, фру Торкильдсен принялась излагать более цветистую версию того, что рассказывала мне на лестнице, – про дни зарплаты и бутерброды с ветчиной, после чего, по-прежнему не вспоминая о предложении помочь, задала встречный вопрос:

– А вы не слишком… молоды для Библиотекаря?

– Мне двадцать девять, – ответила Библиотекарь (так я и думал), – и я закончила Библиотечную академию этой весной. Это моя первая работа.

– А мне шесть! – встрял я.

– Когда я начала работать Библиотекарем, мне было сорок четыре, – сказала фру Торкильдсен, – я десять лет сидела дома с ребенком и только потом поступила в Библиотечную академию. Шестидесятые – сами понимаете, как оно тогда было. Вам здесь нравится?

С ответом Библиотекарь не спешила – она переступила с ноги на ногу и скрестила руки на груди.

– Здесь замечательно, но в ноябре это отделение закрывают, и на моей работе это тоже сказывается. Идей у меня много, но все это немножко… бессмысленно, потому что нас же все равно закроют.

Фру Торкильдсен – это я понял по голосу – это известие прямо-таки потрясло. Сердце забилось быстрее, и она задала еще два вопроса.

Первый:

– Закроют?

Второй:

– Они что, спятили?

Библиотекарь засмеялась. А из фру Торкильдсен все сыпались вопросы.

Третий:

– И кто это придумал?

Четвертый:

– Муниципалитет, да?

– Да, муниципалитет. Они сейчас закрывают несколько библиотек в городе, и наша, к сожалению, тоже попала в этот список.

Восемьдесят восьмой:

– А что же с вами будет?

– О, за меня не беспокойтесь. Библиотекарю работу найти несложно, причем с хорошей зарплатой, лучше, чем здесь. В последнее время столько вакансий в негосударственных библиотеках, что выбрать есть из чего, но больше всего мне хотелось бы работать в Центральной библиотеке.

Говорила в основном фру Торкильдсен. Да как говорила! На моей памяти она еще ни разу не разглагольствовала с таким пылом и страстью. Библиотекарь слушала, задавала вопросы – когда успевала вставить слово – и тоже рассказывала коротенькие истории, более емкие и содержательные, чем у фру Торкильдсен. Фру Торкильдсен выспрашивала и докапывалась. Когда ей кто-то нравится, она превращается в настоящего психологического каннибала.

– Мы хотели бы почитать про путешествие Руаля Амундсена на Южный полюс, – сказала наконец фру Торкильдсен.

– И про собак, – добавил я.

– И про собак, – согласилась фру Торкильдсен.

– Путешествие на Южный полюс… – повторила Библиотекарь, – так, поищем… – И ее пальцы забегали по клавишам.

Просто потрясающе, чего человек способен добиться с помощью пальцев. Пальцы Библиотекаря умеют искать книгу, которую ищет фру Торкильдсен, – и это при том, что фру Торкильдсен сама не знает, что именно она ищет.

– Про Руаля Амундсена и Южный полюс здесь много чего есть… очень много, – проговорила Библиотекарь, не сводя глаз с монитора, – вот только именно про собак я ничего не нахожу… Самая ранняя – «Южный полюс» Амундсена. Впервые издана в тысяча девятьсот двенадцатом году. Наверное, старовата, да?

– Нет-нет, – возразила фру Торкильдсен, – почему бы не познакомиться поближе с самим героем, а, Шлёпик? Что скажешь?

Я не ответил. Фру Торкильдсен с ее социальным лицемерием я насквозь вижу: плевать она хотела на мое мнение, а интересуется лишь для вида.

– У вас есть читательский абонемент? – спросила Библиотекарь.

На этом вопросе фру Торкильдсен словно бы сломалась. Со стороны могло показаться, будто она не совсем здорова, однако на самом деле она всего лишь смеялась своим библиотекарским смехом – едва слышный, он находит свое воплощение не в звуке, а в мелкой дрожи, которая вот-вот завладеет всем ее некрупным телом. Фру Торкильдсен, содрогаясь от смеха, наклонилась вперед, как будто мучимая болью, но на самом деле так проявлять свою радость она научилась, проработав долгие годы в Библиотеке. Что-то вроде профессионального заболевания.

– Об этом я как-то и не подумала! – все же выдала она, всхлипывая, – нет, абонемента у меня нет, это точно. Придется завести.

Библиотекарша тоже рассмеялась. Значит, все в порядке.

Дальше Библиотекарша задавала фру Торкильдсен вопросы, и беседа их была так густо сдобрена цифрами, что захоти собака заиметь абонемент – и ей ни в жизнь не справиться. А потом дело было сделано и настало время возвращаться домой.

«Ну вот, половину уже осилили, – подумал я, – молодцы».

Однако у фру Торкильдсен планы были другие. Впрочем, нет. Никаких планов у нее не было, зато фру Торкильдсен раз в жизни решила действовать внезапно. Я это понял, потому что она уже было поставила ногу на ступеньку и собралась сделать один из множества шажков по пути к Дому, когда вдруг замерла и, что-то про себя решив, сказала мне:

– Знаешь, Шлёпик, зайду-ка я, пожалуй, в «Кружечку», угощусь бутербродом с ветчиной, да и пива заодно возьму.

– А собак в «Кружечку» пускают? – спросил я, хотя ответ и так знал.

Фру Торкильдсен покачала головой:

– Думаю, вряд ли.

– Ну тогда и вам туда не надо, – решил я, – пойдем домой. Доктор Пилл нам сегодня наверняка что-нибудь интересненькое приготовил. Может, даже того дедушку-педофила покажут – вам он еще понравился, помните?

– Нет! – заявила фру Торкильдсен с упрямством одновременно неожиданным, интересным и пугающим. – Я хочу бутерброд с ветчиной и стакан пива. А ты, Шлёпик, подождешь тут меня с полчасика, ничего с тобой не сделается. К тому же никакой он не педофил. Это падчерица выдумала, чтоб отомстить ему за то, что он бросил ее мать и влюбился в другую.

Я собственным ушам не поверил. Я терпеливо дожидаюсь, пока она охотится, то есть трудится на благо нашей с ней крохотной ячейки общества. Борется за существование. Да, с моей стороны это немалая жертва, но без нее наша жизнь невозможна, таков уговор. А вот о чем мы не договаривались – это что фру Торкильдсен меня привяжет и, хлопнув у меня перед мордой дверью, пойдет в одиночестве жевать бутерброды с ветчиной. Я дар речи потерял. Но она уже покинула меня.

Старый эскимос не желал жить вместе со стаей по-новому. Он хотел, чтоб все было как прежде, как жили его предки, хотел охотиться вместе с собаками, бродить по холодным, заснеженным пустошам в поисках пропитания. Его семья и его стая чего только не делали, убеждая старика перебраться в дом, но тщетно, потому что никому из них так толком и не удалось объяснить, почему ему следует бросить старую жизнь. Они забрали у старика оружие и инструменты. Отобрали ножи, веревки, сани, не оставив ему выбора. Без инструментов и оружия сказать эскимосу нечего – прямо как мне.

Старик нехотя согласился спать под крышей. При одном условии. Как большинство стариков и собак, он считал полным непотребством испражняться в доме. Гадить в четырех стенах, как драная кошка! До ветра старик по-прежнему желал ходить на улицу.

Налив себе чего-нибудь погорячее, он стоял с чашкой в руках на крыльце большого дома и ждал, когда придет нужда, и когда она давала о себе знать, он выплескивал оставшуюся в кружке жидкость в снег и шагал в темноту.

Как-то зимней ночью, когда холод кусался еще сильнее, чем обычно, кто-то вдруг заметил, что старик, вышедший по нужде, обратно не вернулся, и домочадцы отправились на поиски. По следу они дошли до места, где он испражнялся, но там ничего не обнаружили, однако след вел дальше, на псарню, а там их ждало зрелище, которое и пролило свет на ход событий.

Выйдя на крыльцо, старик дождался темноты, вылил на снег оставшиеся в чашке капли, посмотрел на жидкость и понял, что температура подходящая. Горячие капли превратились на снегу в лед. Как раз этого старик и ждал. Он направился к своему обычному месту и присел, но на землю дерьмо не упало. Старик взял его в руки и принялся месить, как учил его дед, а того – его дед. Он усердно месил руками дерьмо, время от времени поплевывая на него, пока не вылепил некое подобие ножа.

Когда нож приобрел нужную остроту и прочность, старик наведался к собакам. Он выбрал пару собак и перерезал одной из них глотку, да так, что псина и пискнуть не успела. Старик напился крови и вдоволь наелся сырой собачатины. Из собачьей шкуры и костей он смастерил небольшие сани. Из кишок он вырезал упряжь и кнут, после чего накормил мясом вторую собаку, запряг ее в сани, взмахнул кнутом и укатил в полярную ночь.

Вот таким человеком и был Руаль Амундсен. Это фру Торкильдсен так говорит. Шеф – так она его называет. Я сперва решил было, что это какая-то незамысловатая ирония, но фру Торкильдсен оправдалась тем, что, мол, раз так Амундсена называли его спутники, то и ей можно.

Фру Торкильдсен показала мне фотографию мужчины, одетого в мех неизвестного мне животного, на белом фоне. Это и был Шеф. На ногах у Шефа были лыжи, а стоял он, опершись на палки и с видом хозяина глядя на горизонт.

– А из чего на нем одежда? – поинтересовался я у фру Торкильдсен, которая любезно поднесла открытую книгу к моей морде.

– Из волка, – ответила фру Торкильдсен.

Меня захлестнули одновременно отвращение и восхищение. Это кем же надо быть, чтобы одеваться в волчью шкуру? И что бедной дворняге делать, если столкнешься вот с таким на большой дороге?

Оговорю заранее – это важно учитывать, – что фру Торкильдсен от Шефа особо не в восторге. Да, ясное дело, он герой-полярник и национальная икона, но об этом фру Торкильдсен не говорит. Однако, как она подметила еще в самом начале своих исследований путешествия, которое окрестила «Великим походом к центру пустоты»:

– Шеф врет!

А кто, собственно, не врет? Фру Торкильдсен, бывает, и сама привирает – например, говоря, что выйдет на минутку, а сама потом сто лет пропадает невесть где, или когда притворяется слабоумной перед доверчивым Мусорщиком, но спорить тут бесполезно, это я уяснил. По той или иной причине фру Торкильдсен чувствует себя так, будто Шеф нанес ей личное оскорбление.

– Его бедная мать надеялась, что он будет учиться на врача, и он не разубеждал ее, хотя на самом деле вряд ли хоть одну книгу удосужился открыть. А ведь она вдовой была. Шефу было шестнадцать лет, когда Нансен вернулся из гренландских льдов, мальчишка увидел, как толпы поклонников носят героя на руках, и решил, что вот оно – его призвание. Сам-то он говорит, будто мечтал стать полярником, но истина в том, что он жаждал славы. Хотел стать звездой. Полярной звездой!

– Может, ему просто не хотелось врачом работать? – предположил я, но фру Торкильдсен и бровью не повела.

– К счастью, мать умирает. А Шеф не придумал ничего умнее, как поблагодарить судьбу за то, что та устранила с его пути это препятствие. А так как в свое время ему привиделось, будто медицину он все же изучал, впоследствии он решает обойтись в экспедициях без врача. Он умудрился убедить себя, что он вполне себе неплохой врач.

– Ну да, – согласился я, – большинство людей считают себя от рождения ветеринарами, чего тогда удивляться?

– Вся экспедиция к Южному полюсу – сплошное вранье. Он же сказал, что отправляется на Северный полюс!

– Но потом передумал и решил на Северный не идти. Прекрасно его понимаю.

– В том-то и дело! Он туда и не собирался и с самого начала всем врал. Когда-то Северный полюс и впрямь был великим трофеем, но потом двое мужчин, каждый за себя, принялись утверждать, будто добрались туда первыми, и началась жуткая собачья грызня. Уж прости, что так грубо.

– Ой, я вас умоляю.

– Шеф собрал денег, взял в аренду судно, нанял экипаж, купил собак и смылся в море, убедив всех, что направляется на север. Да ему и вряд ли поверили бы, скажи он, будто держит путь еще куда-нибудь. Шефу хотелось туда, где до него никто не бывал, – рассказывала фру Торкильдсен, – но не для того, чтобы там поселиться. Нет, отправляясь куда-то, Шеф не собирался в этом месте оставаться. Есть такие места, они называются «нигде» и имеются повсюду, вот только Шеф предпочитал такие «нигде», которые расположены подальше от всего остального, те, где холодно и где не могут жить люди. «Хотя Амундсен и объяснял мне, – говорит его приятель, – но мне по-прежнему непонятно, почему опасности и тяготы так привлекают его». С другой стороны, они рисковали лишь собственной жизнью. С полетами Майора дело обстояло так же. Я за него боялась, но кроме своей жизни, он ничем не рисковал. К тому же он был хорошим пилотом. Пережил четыре или пять падений и не очень пострадал.

– А у хороших пилотов самолеты четыре-пять раз падают?

Но фру Торкильдсен меня не услышала. Про Майора говорить ей нравилось.

– Я поняла, как много для него значили эти полеты, только когда он перестал летать. Нет, другим он не стал, но теперь я вполне могла представить его беспомощным.

Фру Торкильдсен слегка расчувствовалась. И захотела пить. Он прошаркала на кухню, и я подумал было последовать за ней (а вдруг мне перепадет что-нибудь вкусненькое?), но не сдвинулся с места. Не хотел шпионить, и к тому же я теряю голову от малюсенького кусочка колбасы – это я и сам прекрасно знаю. У меня от одной мысли о колбасе слюни текут. Самообладание, сидеть!

Фру Торкильдсен со стаканом в руке вернулась в гостиную и заговорила, еще не дойдя до кресла:

– Перестав летать, он сперва компенсировал это тем, что купил мотоцикл. Не из тех, что ревут и громыхают, а симпатичный такой, желтенький, как раз подходящий для нас двоих. «Хонда». Мы несколько недель на нем катались – даже в Энебакк к друзьям ездили. Но потом мотоцикл забросили, он пылился в гараже, и в конце концов его продали соседу из дома напротив. Но по-моему, хуже всего Майору стало, когда его лишили возможности водить машину.

– Вас послушать – и выходит, что он контролфрик, – сказал я, – а мне он другим запомнился.

– Он был обыкновенным мужчиной, похожим на всех остальных мужчин. Как Шеф – вот что я сказать пытаюсь. К тому же «фрик» – это уж точно не про Майора, – ответила фру Торкильдсен, – сам он фриков терпеть не мог, и несколько раз, когда наш сын делал странную прическу, Майор насильно состригал ему волосы. Да и сам Майор сеял вокруг себя хаос. Как и большинство мужчин, он пытался управлять жизнью при помощи инструментов, техники и всяких механических средств. И, естественно, оружия.

– Разумеется.

– Его оружие меня с самого начала раздражало. Им были набиты ящики и шкафы, и я его до смерти боялась. Но с этим ничего было не поделать. До нашего знакомства он спал с пистолетом под подушкой. Он не знал, что мне это известно. Когда он постарел, мне уже и самой стало казаться, что оружие в доме – это неплохо. По крайней мере, лучше, чем без него. Думаю, без оружия он чувствовал себя ужасно неуверенно и спал тревожно. Впрочем, в конце концов ему уже ни оружие не помогало, ни инструменты, и он, как я и боялась, стал совершенно беспомощным. Но мне от этого хуже не стало. Наоборот, мне стало лучше. Наш брак был довольно поганый и одновременно счастливый, как у многих, но последние годы были в каком-то смысле лучшими. В последние десять лет мы проводили вместе больше времени, чем в первые тридцать. Увядать и умирать никому неохота, но я знаю – Майор тоже считал, что стареть – это неплохо. Прекращаешь бороться за выживание.

– А что произойдет, если один из нас постареет? – спросил я, но фру Торкильдсен погрузилась в собственные мысли.

Чуть погодя, когда я уже полагал, что она ничего больше не скажет, фру Торкильдсен неожиданно произнесла:

– По-моему, старость – это дерьмище!

Я бы морской переход до Антарктиды не выдержал. Это фру Торкильдсен так считает. Я бы сошел с дистанции еще на суше и до корабля «Фрам» вообще не добрался. Если же я, вопреки всему, выдержал бы путешествие, то в трехмесячной пешей экспедиции до Южного полюса меня бы ждала верная смерть. И даже выживи я по пути туда – это еще не гарантия, что меня и дальше ждала веселая и беззаботная жизнь. Ну что, я не передумал слушать дальше?

– Я хочу про собак, – попросил я.

– Шлёпик, наберись терпения. История о собаках – часть большого рассказа. Так сказать, рассказ в рассказе. Тебе еще много о чем надо узнать.

– Например?

– Например, о льде.

– Лед – это же просто засохшая вода, чего еще о нем можно узнать?

– Антарктида состоит преимущественно из воды. Ее там невероятно много, – сказала фру Торкильдсен, – почти вся питьевая вода на Земле находится там. Почти девяносто процентов.

– А это много? – спросил я.

– Много, – кивнула фру Торкильдсен.

– По сравнению с чем? – Я решил поумничать.

– По сравнению почти со всем, – ответила фру Торкильдсен, и я резко перестал быть умным.

Фру Торкильдсен задумалась. Подумав, она встала и направилась на кухню. Я последовал за ней – кто знает, может, мне перепадет чего-нибудь вкусненькое? Но она, как оказалось, лишь налила себе стакан воды. Два стакана воды. Три стакана воды. Четыре стакана воды, и еще один, и еще один, и еще один, и еще, и еще стакан, и еще один, и еще.

После фру Торкильдсен прикатила из кладовки свою чудесную тележку, которую обычно достает, только когда принимает гостей. Она аккуратно поставила на тележку стаканы с водой и медленно-медленно покатила ее в гостиную, в кои-то веки не сказав, как заправский официант: «Лучше умереть, чем бегать по сто раз!»

Все это меня ничуть не обеспокоило – напротив, я счел такую идею разумной. По крайней мере, не придется много раз бегать на кухню, когда драконова вода лишит ноги фру Торкильдсен их обычной устойчивости. Но потом я насторожился: вместо того чтобы переставить стаканы на стол, что, как показывает мой опыт, она сделала бы в обычной ситуации, фру Торкильдсен, подкатив тележку к камину, принялась заботливо расставлять стаканы на полу.

Располагала она их вот так:

OOOOOOOOO        O

Словно фокусник, фру Торкильдсен начала водить своими дрожащими руками над стаканами, одновременно растолковывая мне премудрости математики, которые, думаю, известны лишь немногим собакам.

– Все эти стаканы, – она сделала над ними круг рукой, – это сто процентов. Сто процентов – это все. Понятно тебе?

– Сто процентов – это все, – повторил я, словно оболваненный сектант, а фру Торкильдсен продолжала: – Вот это, – палец фру Торкильдсен уперся в стакан, стоящий чуть на отшибе, – питьевая вода, которая находится за пределами Южного полюса, а вот это, – она обвела рукой остальные стаканы, – питьевая вода, находящаяся в Антарктиде. Девяносто процентов. Девять из десяти.

– Это девяносто процентов?

– Это девяносто процентов.

– А один стакан – это сколько?

– Десять процентов, – сказала фру Торкильдсен, – от всей воды. Понимаешь?

– Кажется, да, – ответил я, хотя ни хрена не понял.

Впрочем, оно и неудивительно.

Для жизни, в которой ничего не происходит, жизнь фру Торкильдсен насыщена событиями. После того как Майора не стало, гости у нас бывают нечасто, зато такое впечатление, будто каждый из них, кроме разве что Щеночьего Кутенка, отчасти меняет наше существование. Изменения эти, что вообще присуще изменениям, имеют две стороны. Если не больше.

Возможно, бывают изменения лишь к лучшему или худшему, но только со мной ничего такого сроду не случалось.

В случае фру Торкильдсен разницу между «к лучшему» и «к худшему» разглядеть сложно. Оба типа изменений происходят тихо, в одной и той же обстановке. Хороший день – это день без дождя, а в плохой день она спит. Лично мне жаловаться не на что, даже в дождливые дни в миске моей есть еда и фру Торкильдсен открывает дверь, чтобы я в одиночку прогулялся в палисаднике. Меня это устраивает, хотя мокнуть мне не нравится. Вот как раз так мокнуть не нравится.

Самой фру Торкильдсен это невдомек, но чаще всего она выходит именно за драконовой водой. Когда запасы драконовой воды подходят к концу, фру Торкильдсен спешит в алкошоп. А если мы идем в алкошоп, то не исключено, что и в Библиотеку заглянем. Одно тянет за собой другое, вопрос лишь в том, что было первым – выпивка или литература.

Каждый раз, когда Библиотекарша говорит, что к Новому году Библиотеку закроют, фру Торкильдсен переживает. В голове у нее словно имеется специальный ящичек, куда она прячет мысли, которые ей не нравятся. Там лежат мысли о том, что надо позвонить в банк, что Библиотеку закрывают, и другие, от которых ей хотелось бы избавиться.

И вот мы возвращаемся домой, а в сумке лежит новая книжка. Но только сначала фру Торкильдсен заглядывает в «Кружечку» – съедает бутерброд с ветчиной и выпивает пива.

У меня по поводу этих ее набегов на паб чувства смешанные.

Правда, она меня больше не привязывает посреди улицы, поэтому, по крайней мере, я избавлен от страха, что на меня накинется вдруг грубый человеческий ребенок или скандальные дворняги. Однако мне по-прежнему приходится быть начеку. Никогда не знаешь, кто следующий выйдет из «Кружечки» и в каком он будет расположении духа.

Теперь здесь для меня даже плошку с водой ставят, и все равно перед дверью паба спокойно мне не бывает. Я далеко не первая псина, томящаяся тут. Сквозь ползущий по полу химический смрад я чую запах множества одиноких собак.

Иногда от того, что тут и другие собаки томятся, мне делается легче, а порой не делается. Очень многое зависит от самой собаки. А в подобных ситуациях мы выглядим особо жалкими. Повинуясь долгу, мы обнюхиваем друг дружку, после чего расходимся, а затем бесконечно топчемся, мучительно стараясь не встречаться взглядами. В такой тревожной обстановке, когда кто угодно может войти или выйти, пялиться на других – это лишь еще один способ нарваться на неприятности, но вы сами представьте, каково это, когда не знаешь, куда глаза девать. Дело это неловкое и нудное. И тем не менее один-единственный раз все было иначе, и ради того раза стоило помучиться все остальные дни. Тот раз – это когда рядом оказалась сучка-дворняжка, черно-белая, с примесью борзой. Звали ее Янис, и я ее никогда не забуду.

Янис была несчастна, но, разумеется, не по своей вине. Собачье счастье целиком и полностью зависит от существа, которое болтается на противоположном конце поводка. А у Янис на противоположном конце поводка была Троллиха.

Встретив Янис впервые, я, честно говоря, особого внимания на нее не обратил, потому что во все глаза разглядывал Троллиху – волосы у Троллихи светились, а ноги были здоровенные и топали. И еще Троллиха, входя в «Кружечку», свою собаку привязывать не стала, а прежде чем покинуть ее, проговорила:

– Янис, красавица моя, Янис, Янис, Янис, подожди меня тут, девочка, мама скоро вернется.

– Они это все говорят, – сказал я, когда Тролли-ха скрылась за дверью, но Янис поддерживать беседу не стала.

В тот день не стала. Она улеглась на асфальт, положив морду на лапы и уставив глаза на дверь. Как только кто-то выходил из «Кружечки», Янис вскакивала – вскочила она, и когда на пороге появилась фру Торкильдсен, довольная и сытая.

После того случая я про Янис думал не больше, чем про других попадающихся у меня на пути собак, однако в следующий раз, когда мы зашли в Библиотеку, все было иначе. Фру Торкильдсен поболтала с Библиотекаршей о еде и взяла книгу, а затем пошла в «Кружечку», где ее ждали бутерброд с ветчиной и пиво.

– Меня вовсе не обязательно привязывать, – сказал я фру Торкильдсен, когда та собралась было привязать поводок к перилам, – если вы боитесь, что я убегу, то зря.

– Я думала, тебе больше нравится, когда ты привязан, – удивилась фру Торкильдсен.

– Зависит от ситуации, – ответил я, – иногда полезнее, когда ты привязан, а в других случаях – наоборот.

– Как скажешь, – согласилась фру Торкильдсен.

И я остался сидеть – не привязанный, но скованный невидимыми узами. Я размышлял о волке Фенрире, пока дверь внизу не открылась. Тут уж Фенрир вылетел у меня из головы. С улицы, кроме обычного шума машин и детского галдежа, до меня долетел самый волшебный запах, какой только можно вообразить. Как будто сама жизнь вошла ко мне и сказала: «Проснись! Настало время жить!»

Я узнал топанье Троллихи – прямо как лавина, двигающаяся не вниз, а вверх, и на миг я решил было, что это она так восхитительно пахнет. Но запах этот, конечно же, принадлежал Янис. Она изящно прошагала к стене и улеглась, а Троллиха протопала дальше, в «Кружечку». Теперь здесь остались лишь мы вдвоем и ее сумбурный властный запах.

Не спрашивайте, как это случилось, но оно случилось – о да, еще как случилось! Аромат Янис полностью завладел моей нервной системой, и я превратился одновременно в старого пса и молоденького щеночка. Мысли исчезли, а запах приказал мне пристроиться позади Янис, – та же, в свою очередь, совершенно не пыталась скрыть источник запаха. Как раз наоборот. Мне просто необходимо было его как следует распробовать, и вкус, растекшийся у меня по языку, не оставил ни малейшего сомнения по поводу того, как поступить дальше. Так я и поступил. А чуть попозже – еще раз. Само действие казалось совершенно бессмысленным, однако полезно же знать, ради чего все это. Но прежде всего, это было чудесно. Похоже, я уже начал во вкус входить, но тут фру Торкильдсен, как назло, вышла из «Кружечки» раньше, чем обычно, – я и глазом моргнуть не успел, как уже тащился по улице, привязанный к сумке на колесиках, а мгновения волшебства канули в прошлое.

Когда мы вернулись из Центра, к нам опять наведались гости. Подходя к Дому, мы увидели двух женщин – одну взрослую, а другую молодую. Они направлялись к нам. Я тотчас же исполнил свой долг и пару раз угрожающе гавкнул, отчего женщины остановились. Я хотел было спросить, не порвать ли мне их в клочки, но тут та, что постарше, поздоровалась и, не дожидаясь от фру Торкильдсен ответного приветствия, спросила:

– Знаком ли вам Иисус Христос?

Вот так, с ходу, я никого с таким именем не вспомнил, но фру Торкильдсен, похоже, оно о чем-то говорило.

– Знаком. – Она кивнула, и я увидел, как обрадовалась женщина постарше. Она уже открыла рот, чтобы что-то сказать, однако фру Торкильдсен ее опередила:

– Терпеть этого типа не могу.

Каковы, интересно, шансы? К человеку на улице обращается кто-то посторонний, и в следующую секунду у них уже находятся общие знакомые. Вот такие моменты и заставляют собаку вспомнить обо всех удивительных качествах, которыми, несмотря ни на что, обладает человек.

Разумеется, меня разбирало любопытство: что, интересно, натворил этот Иисус, отчего женщины всех возрастов бегают по улицам и разыскивают его? Вот только оттого что фру Торкильдсен он не нравится, женщины как-то сразу сникли. Они предложили фру Торкильдсен какие-то книги, но она, хотя вообще читать любит, отказалась, и они слегка растерянно зашагали прочь, к дому напротив.

Атака Домработницы

Сегодня вечером идет дождь, и фру Торкильдсен неважно себя чувствует. Мягко говоря. Она опять лежит на полу в ванной, и наладить с ней контакт мне никак не удается. Время от времени она со мной разговаривает, но в мою сторону не смотрит, и разобрать мне удается лишь мое имя.

– Шлльпик, – бормочет фру Торкильдсен, – шаванагрррхусс идтьссссс бесссс Шлльпик… – И, чуть подумав, добавляет: – Вэхх!

Потом поднимается на четвереньки, вот только тело у нее хоть и худенькое, но тяжелое, поэтому с места сдвинуться почти не получается.

Виновата в этом кораблекрушении Домработница. Впрочем, скажу честно: моя вина тут тоже есть. Надо было мне потребовать, причем давно, чтобы фру Торкильдсен выгуливала меня сама и в дождь тоже, как было заведено еще при жизни Майора. Но сейчас все стало иначе. В дождливую погоду, а такое у нас не диковинка, она лишь приоткрывает дверь, и я выбегаю в палисадник. Если бы я заставлял фру Торкильдсен надевать на себя пальто, шарф и шляпу, да еще и обуваться, то она бы исполняла свои обязанности собаковладелицы, и тогда, возможно, сегодня вечером все сложилось бы иначе. Да, выгуливай я ее – и этого не произошло бы. Тем не менее, как я сказал выше, основную ответственность за случившееся я возлагаю на человека с вводящим в заблуждение именем Домработница.

Домработницу нам подослал Щенок. В один прекрасный день он, гордый, как легавая, заявился к нам и сообщил, что теперь благодаря его вкладу в развитие этого городского района (не спрашивайте, я понятия не имею, что все это такое) фру Торкильдсен будут помогать по дому. Ясное дело, фру Торкильдсен, как и прежде с Кабельщиком, попыталась сделать вид, будто ни в какой помощи не нуждается, но, возможно припомнив, что с Кабельщиком все вышло удачно, она вскоре перестала упрямиться и согласилась на помощь по дому. Я счел эту идею блестящей. К тому же мне и самому помощь не помешала бы. По шерсти у меня давно пора хорошенько пройтись щеткой, а когда мне в последний раз стригли когти, я вообще позабыл. И я пообещал больше не кусаться.

Сегодня утром я проснулся от редкого у нас нынче звонка будильника.

– Сегодня Домработница придет, – это было первым, что сказала мне утром фру Торкильдсен.

Она приготовила себе одежду, но надела ее, лишь совершив внушительный утренний ритуал с газетой, кофе и хлебцами. Из шкафчика с холодом она вытащила большой мешок с коричными рогаликами и положила их размораживаться.

– Они будут в самый раз, Шлёпик, – сказала фру Торкильдсен, когда я предложил проверить, разморозились ли они, – к приходу Домработницы.

– Может, лучше все-таки на всякий случай проверить заранее?

Фру Торкильдсен рассмеялась. Дело было сделано. Мне дали рогалик. Я жевал его, а фру Торкильдсен с хитрой улыбкой наблюдала за мной.

– Ну как, съедобно?

– Когда лишь один съел, сложно сказать.

– Думаю, можно рискнуть, – сказала она, – Шеф так и поступил бы.

По мере того как приход загадочной Домработницы приближался, фру Торкильдсен делалась все беспокойнее. И ее беспокойство передалось мне. Фру Торкильдсен даже доктора Пилла смотреть была не в силах – включила было программу под названием Моя бывшая говорит, будто я приставал к нашей дочери, которая сбежала с любовником матери, но через пять минут вскочила и помчалась в очередной раз проверять, все ли в порядке. Все было в полном порядке, а времени до прихода Домработницы оставалось еще много.

Вот что странно: чем сильнее чего-то ждешь, чем дольше рисуешь в голове, как оно все произойдет, тем больше удивляешься, когда оно наконец происходит. Когда в дверь – наконец-то, наконец-то – позвонили, мы оба высоко подпрыгнули, но гавкнул только я. Фру Торкильдсен это не понравилось. И, что намного хуже, – Домработнице это понравилось еще меньше. И это еще слабо сказано.

Зачем вообще устраиваться на такую ответственную работу, если страдаешь предрассудками, заставляющими тебя бояться собак? Просунув морду между ног фру Торкильдсен, я едва успел разглядеть Домработницу – маленькую женщину, темноволосую и темноглазую, с лицом, искривленным от страха. Но вообще фру Торкильдсен едва дверь открыть успела, как Домработница уже развернулась, быстро сбежала по ступенькам и, остановившись чуть поодаль на дороге, без малейшего смущения заорала на всю округу:

– Моя бояться собаков! Бояться собаков!

– Ох, простите! – воскликнула фру Торкильдсен, словно она была в чем-то виновата. – Подождите-ка!

Она прикрыла дверь и попросила меня сесть. Да запросто. Я уселся как приклеенный.

– Придется тебе, Шлёпик, в спальне побыть. Домработница боится собак.

– Это ловушка, – сказал я, – Домработница хочет устранить меня и спокойно вас ограбить. Я слыхал о таких случаях.

– Думаю, надо рискнуть. Отдохни, тебе только полезно будет.

– Ну что ж, – проговорил я, – в следующий раз, когда с вами кто-то обойдется несправедливо, не жалуйтесь.

И обошлись с ней правда несправедливо. Та фру Торкильдсен, которая спустя вечность пришла освободить меня из заточения, была совершенно непохожей на ту, что меня там заперла. Из нее словно выпустили воздух. Беспокойство ее улетучилось, движения были вялыми и медленными. Она молчала.

– Как все прошло? – поинтересовался я, хотя видел, что прошло все плохо.

Фру Торкильдсен мне не ответила. Она зашаркала на кухню, где стояла тележка – на прежнем месте, там же, где она стояла до прихода Домработницы. Фру Торкильдсен достала чашку и налила себе кофе.

– Представляешь, она от коричного рогалика отказалась, – сказала фру Торкильдсен.

Отказалась от рогалика? Разве существуют люди, которым не хочется рогаликов фру Торкильдсен? Да что же это за люди такие?

– Ей было некогда, – пояснила фру Торкильдсен, – и я с трудом понимала, что она говорит. Но белье она замечательно постирала, тут уж мне жаловаться не на что.

Фру Торкильдсен обещали помочь, и она думала, что помогут ей там, где помощь и впрямь нужна, но нет. Ей помогали со стиркой, хотя со стиркой она и сама прекрасно справилась бы, и если она не успевала пропылесосить, то и с этим ей тоже могли помочь. Вот только на самом деле помощь ей была нужна в том, чтобы проявить свои лучшие человеческие качества, а тут никто помогать ей не собирался.

Фру Торкильдсен потеряла интерес к жизни. Я достаточно ее изучил, поэтому рассказывать мне об этом было излишне. Отсутствие интереса к жизни плюс телевизор, плюс драконова вода, минус вечерняя прогулка со мной равны фру Торкильдсен на полу в ванной. Эта математика такая простая, что даже я ее освоил.

В доме воняет. Воняет от фру Торкильдсен, да и в коридоре тоже. Вот это последнее – это я виноват. Я и блюдо коричных рогаликов. Ну а что мне оставалось делать? Фру Торкильдсен сидела в гостиной и заливала неприятные воспоминания, а тележка с рогаликами стояла на самом виду.

Фру Торкильдсен не заметила, что я угощаюсь рогаликами, а когда они устроили у меня в животе бунт, было уже поздно – она отправилась в ванную и приняла там горизонтальное положение. Я попытался воззвать к ее совести, настойчиво тыкался в нее носом и подбрехивал, но к прогулке это меня не приблизило. Вот оно и вышло так, как вышло.

В доме воняет собачьим дерьмом и опустившейся алкоголичкой. Сейчас Домработница бы нам не помешала.

Мне хотелось бы просветить вас по поводу нюха и обоняния. Чтобы слегка приподнять завесу тайны – подобно тому, как фру Торкильдсен это проделывала со стаканами воды, однако с чего начать, я не знаю.

Начну, пожалуй, с глаз. Они у людей и собак одинаково слабо развиты. Как объяснить неспособному видеть человеку не только то, что именно ты видишь, но и свою способность видеть? Надеюсь, правильный ответ – вообще никак не объяснять, потому что это беспардонно. Лично я не в состоянии представить, каким представлялся бы мир без тех сведений, которые таит в себе запах. Не будь его, как люди вообще узнали бы хоть что-то?

Мы часто слышим, мол, «запах был неописуемый», и вернее подметить невозможно, но позвольте мне попытаться. Описывать что бы то ни было тому, кто не обладает обонянием, но при этом сам так не считает, – задачка не из простых.

Вот три момента, которые следует знать о запахах тем, у кого не развито обоняние.

Первый: запах трехмерен.

Второй: запах не исчезает, а приобретает новые формы.

Третий: запах никогда не спит.

Гренландия – вот какая сейчас для фру Торкильдсен тема дня. Огромная ледышка, вторая по величине в мире, расположенная всего в паре автобусных остановок от Северного полюса. Самый большой остров в мире, едва пригодный для жизни. Таких несгибаемых людей, как там, больше нигде не найти, однако без собак даже они не выдержали бы. А может, и наоборот – это собакам без людей пришлось бы несладко. Шеф выписал с западного побережья Гренландии больше сотни таких собак, которых ему успешно доставили на маленький южнонорвежский островок. Так рассказывала фру Торкильдсен. И я не удержался от вопроса:

– Сотню?

– Да, сотню.

– А это много?

– Не знала, что тебя это волнует.

– Похоже, волнует.

Фру Торкильдсен не ответила, но ее дальнейшие действия свидетельствуют о том, что мои слова не остались без внимания, мои мысли подтолкнули ее мысли, повели их по другому руслу и образовали новые модели, превратившие слова в действия. Мысли эти заставили фру Торкильдсен встать с кресла и пройти в комнату за ванной – сейчас мы эту комнатку почти не используем. Она порылась в ящиках и, шагая быстро, почти с нетерпением, вернулась обратно и уселась за стол. Еду я не унюхал, но на всякий случай последовал за ней и улегся под столом – никогда не знаешь, перепадет ли тебе что-нибудь вкусненькое.

Фру Торкильдсен сидит за столом и что-то пишет. Хотя… пишет ли? Когда она переносит свои мысли на страницы дневника, то слова издают неровный, прыгающий звук, а сейчас ручка двигается по бумаге размеренно, не отрываясь. Листок. И еще листок, так же размеренно, и снова, и опять, мне даже спать захотелось, я придвинулся к ногам фру Торкильдсен и растянулся на полу. Но ненадолго. Отдых мой был нарушен одним из самых грозных звуков в мире.

Ножницы.

«Чик-чик, – хором приговаривали бумага и ножницы, – чик-чик-чик!»

Фру Торкильдсен все резала, и чем дольше, тем нежней становился звук. Она резала все медленнее и медленнее, а затем звук наконец затих, и фру Торкильдсен глубоко вздохнула. Это означало, что она довольна. Она встала из-за стола. Я тоже поднялся.

– Видишь, – фру Торкильдсен вытянула руку с зажатым в ней обрывком бумаги, от которого ничем, кроме бумаги, не пахло, – видишь, что это?

Я при всем желании не мог ответить утвердительно, но фру Торкильдсен это не тревожило. Она подошла к низенькому столику перед диваном – она непонятно почему утверждает, будто столика этого боится, и поэтому он всегда накрыт длинной, до пола, красной скатертью, – бережно положила бумажку на скатерть, после чего опять спросила:

– Теперь видишь, что это?

Спереди бумажка чуть походила на островерхий дом, в котором стоит шхуна «Фрам», но когда я обошел столик и взглянул на нее со стороны, то увидел вот что:

Замерев, я разглядывал маленькую бумажную фигурку на столе, не уверенный в том, что она обозначает, но потом, сам от себя не ожидая, вдруг выпалил:

– Это волк. Бумажный волк.

– Вообще-то это гренландская собака, – сказала фру Торкильдсен.

– Ага, я так и сказал.

Сегодня к нам ни с того ни с сего нагрянул Щенок. С Сучкой. По их словам, они заскочили по дороге, потому что все равно оказались тут по соседству, но визит их производил впечатление тщательно спланированного. Сколько было времени, не знаю – утро, оно и есть утро, и фру Торкильдсен спала заслуженным безмятежным сном. Я лежал в коридоре, на Майоровых ботинках, и медитировал под мантру «завтрак». Мочевой пузырь меня не беспокоил, в нем вполне уместилось бы еще что-нибудь, но когда в ушах затрезвонил звонок, я обстоятельно залаял и, даже толком не проснувшись, вскочил. Когда звонят в дверь, я каждый раз обстоятельно лаю, однако сейчас ситуация сложилась иная. Это был сигнал тревоги, а капитан по-прежнему лежал в каюте без сознания, утомленный вчерашним непростым рейсом.

В замочной скважине повернулся ключ, я замолчал и, не дожидаясь, пока дверь откроется, метнулся в спальню к фру Торкильдсен и снова зашелся лаем, хотя фру Торкильдсен, судя по всему, проснулась. Но хорошими новостями это не назовешь.

Вытаращив глаза и разинув рот, фру Торкильдсен уставилась на меня. Из-под рубашки торчали ее щуплые, костлявые ноги, растрепанные волосы топорщились во все стороны, и все в ее облике выдавало смятение. Старая рабочая лошадка по пути на бойню.

В прихожей послышались голоса.

– Это Щенок с Сучкой, – прошептал я, намереваясь лишь успокоить ее, но шепот только испортил все дело.

Паника фру Торкильдсен перекинулась на меня. И в этот момент я вспомнил слова Майора: «Паника и оцепенение – две стороны одной медали. Но лучше уж принять неверное решение, чем вообще не принимать никакого».

И, как и обещал Майор, стоило мне принять решение, как паника испарилась. Мое сердце два раза ударить не успело, а я уже избавился от страха и приготовился действовать.

– Ложитесь в кровать, – скомандовал я, – я все улажу.

Я решил перейти в наступление, застав их врасплох, – разыграть этот козырной туз любой битвы.

Мерзавцы, оккупировавшие прихожую, ждали жалкого маленького Шлёпика с виляющим хвостом, вечно радующегося встрече со старыми знакомцами. Разумеется, ведь именно таким они и привыкли меня видеть. Вот что делает с нами имя. Имя имеет значение, что бы там ни говорили.

На самом деле меня зовут не Шлёпик. Шлёпик – это моя рабская кличка, которую дал мне купивший меня Майор. Вообще-то когда меня, вымазанного в собственной блевотине, только привезли сюда, Майор дал мне имя Ялмар. Но фру Торкильдсен со следующего же дня стала называть меня иначе. Шлёпиком Торкильдсеном. В принципе, мне все равно, потому что мое настоящее имя – Сатан Свирепый с Адской псарни.

И сегодня утром Сатан зарычал и оскалился. Упершись лапами в пол, он издал тихий рык и обнажил клыки. Где именно у меня внутри образуется этот звук, я не знаю. Я и сам слегка напугался.

На миг мне показалось, будто Щенок собственным глазам не поверил, а еще я почуял запах страха. Настоящего. Это вам не «Ой, Шлёпик, какой ты грозный!» – делано придурочным голосом. Щенок замолчал. Сердце у него стремительно заколотилось. И он, трус, спрятал за спину руки. Похоже, наш Щеночек тоже «бояться собаков». Он быстро убрал уже занесенную над порогом ногу. Молодец, хороший мальчик. Забирай свою Сучку и валите отсюда по-тихому, а то хуже будет. По-тихому, я сказал.

Сучка все поняла сразу и, не проронив ни слова, воспользовалась входной дверью, вот только не для входа, а для выхода. Щенок остался один, по-настоящему напуганный. Он так испугался, что принялся звать маму.

– Ма-ама! – вопил он.

Фру Торкильдсен не отвечала.

– Ма-ама! – снова заорал он.

Я повернул голову в сторону спальни, и в следующую секунду он шлепнул меня свернутой газетой, свежей и шуршащей, еще недавно лежавшей в почтовом ящике. На первый взгляд ничего в этом страшного нет – подумаешь, шлепнули псину газетой, однако этого более чем достаточно, чтобы наколдовать звезды, луну и планеты, особенно если правильно рассчитать соотношение силы и меткости. Щенок такое соотношение освоил отлично, это я, можно сказать, давно уяснил. Да, я был побежден и больше не рычал – вместо этого я, как это ни нелепо, ощущал стыд.

Поджав хвост, я шмыгнул обратно, в спальню фру Торкильдсен. Щенок шагал следом. Фру Торкильдсен силилась натянуть на себя синий халат, а увидев Щенка, похоже, растерялась еще сильнее.

– Что, во имя всего святого, происходит? – вскрикнула фру Торкильдсен.

– Шлёпик на нас набросился, – наябедничал Щенок.

– Что за глупости, – фыркнула фру Торкильдсен, завязывая пояс, – Шлёпик сроду ни на кого не набрасывался.

– Да что ты говоришь? Когда мы вошли, он рычал и скалил зубы.

– Слушайте, – встрял я, – я не набросился, а просто предупредил.

– Он не набросился, а просто предупредил, – повторила фру Торкильдсен, – Шлёпик меня охраняет. Если бы вы заранее сообщили, что придете, он повел бы себя иначе. Являетесь без предупреждения, вваливаетесь в дом, как гестаповцы, – чего вы еще хотели-то?

Фру Торкильдсен в буквальном смысле застали врасплох, но у нее тоже имелась военная стратегия. И сейчас Щенку пришлось обороняться.

– Свари кофе и дай мне одеться! – приказала она не терпящим возражения тоном.

Фру Торкильдсен не успела договорить «кофе», как Щенок уже пятился назад. Я пошел следом – проверить, правильно ли он исполняет приказ.

Пока фру Торкильдсен со всей обстоятельностью одевалась, Щенок с Сучкой осматривали попадающиеся у них на пути ящики и шкафы. Говорили они отрывисто и стиснув зубы.

– Где-то она их прячет, – сказал Щенок, – вот только где… Раньше прятала в бельевом шкафу, а сейчас где – понятия не имею. Ты рядом со стиральной машинкой смотрела?

– Там ни единой пустой бутылки нет.

– Бог знает, куда она их девает.

Бог знает. Фру Торкильдсен знает. Я знаю. Чудесно пахнущий мужчина в блестящем костюме знает. Зачем это понадобилось узнать Щенку и Сучке, мне понять затруднительно, особенно если учесть, что они приехали опять поговорить о доме.

– Я их насквозь вижу, – сказала фру Торкильдсен, когда вечером этого непростого дня налила себе стаканчик и уселась в полумраке в кресло, – или, точнее, ее. Думаю, Малышу не особенно хочется тут жить. Иначе почему он чуть ли не всю свою взрослую жизнь провел за границей? А вот она явно решила, что будет жить тут. Я ее прекрасно понимаю, потому что место отличное. Особенно для детей. Но почему бы им не дождаться, когда отведенное мне время закончится, ведь его совсем чуть-чуть осталось? Из этого дома меня вынесут вперед ногами, и я не давала им повода в этом усомниться. Но вот я начинаю это время подгонять и потихоньку портить собственное здоровье – и что же происходит? А тогда это называется «я не забочусь о себе», и это тоже очень плохо!

Последние слова она произнесла голосом, очень напоминающим Сучкин. И произносила она их, поджав губы. После чего фру Торкильдсен надолго умолкла, так что я решил было, что дело закрыто, но она вдруг добавила:

– «Не забочусь о себе»! Еще как забочусь! Забочусь о своей жизни. Живу так, как хочу. Я не ребенок, который не понимает, куда это его приведет. Я все прекрасно понимаю. Это они своими куриными мозгами не понимают, что для меня главное – вовсе не прожить подольше. Зачем мне это? Поменять серую и скучную жизнь на существование в доме престарелых, где еще скучнее и серее? С какой стати мне вдруг о себе заботиться?

– Ну, хотя бы потому, что на вас лежит ответственность за собаку, – подсказал я, – а это немалая ответственность.

Фру Торкильдсен улыбнулась:

– Ты моя единственная отрада в жизни, Шлёпик. Понимаешь? И я надеюсь, ты знаешь – я всегда буду о тебе заботиться.

– Всегда?

– Всегда!

– И рогаликами угощать?

– И рогаликами!

Фру Торкильдсен опять что-то вырезает. Что она поправилась и ходит – это отрадно видеть, но выглядит она слегка потрепанной. Ей следовало бы питаться лучше и, возможно, поменьше пить драконовой воды. Она и сама это знает. Я даже слышал, как она сама это сказала. Но аппетита у нее нет, и еды в доме тоже мало. Нам бы сегодня на охоту сходить, хотя драконовой воды пока хватает, но уже темнеет, а фру Торкильдсен по ночам не охотится.

Вырезает она молча, в доме тихо, и тишину нарушают лишь шуршание бумаги и клацанье ножниц. Но вот раздается телефонный звонок, фру Торкильдсен вздрагивает, медленно встает и направляется в коридор.

– Двадцать восемь ноль шесть ноль семь, слушаю, – сказала она, и я решил, что это наверняка звонит кто-нибудь из ее подружек или, может, двоюродная сестра. Это я определил по тону, которым фру Торкильдсен разговаривала. С ними она разговаривает спокойно и расслабленно – насколько это, конечно, возможно, когда прижимаешь к уху трубку.

– Да ничего, вот сижу, – сказала фру Торкильдсен и коротко пересказала нашу жизнь после того, как ее муж нас покинул.

Она описывала тягучие, не заполненные ничем часы, отсутствие аппетита, задранные цены, дерьмо, которое показывают по телевизору и которое она все равно вполглаза смотрит. Вообще-то картина получалась довольно безрадостная, но на этот раз фру Торкильдсен добавила:

– Если бы не Шлёпик, не знаю, что со мной было бы.

И я подумал, что этого я тоже не знаю. И что сталось бы со мной без нее – тоже не знаю. Мы нужны друг дружке. Без фру Торкильдсен я бы умер с голоду, а она без меня спилась бы.

Ни о Щенке, ни о Сучке она ни словом не обмолвилась. Как и о том, что сегодня мы ходили в Библиотеку и «Кружечку» (Янис там тоже была, но на этот раз почему-то показалась мне неинтересной и незаинтересованной. Ко всему прочему, она еще и беременна), и не рассказала, как что-то вырезает. Вместо этого она проговорила:

– Да ничего у меня не происходит.

Странное высказывание. Мы с ней находимся в самом эпицентре ледяной драмы о смерти, чести и бессилии, о собаках и мужчинах – а она говорит, что у нее ничего не происходит? Щенок с Сучкой врываются в дом, притаскивая с собой кучу бумаг, которых фру Торкильдсен боится, – это, значит, ничего не происходит? Домработница тоже, что ли, не происходит? А бутерброды с ветчиной в «Кружечке» – и они не происходят?

Я прекрасно понимаю, что происходит. Фру Торкильдсен не из тех, кто жалуется. Именно так она и жалуется. В исполнении фру Торкильдсен жаловаться – это не слова, это искусство высочайшего уровня.

– Если хочешь спрятать дерево, прячь его в лесу, – сказал мне как-то раз Майор, и если учесть, что почти все, сказанное мне, он сперва говорил фру Торкильдсен, думаю, она это тоже слышала.

По крайней мере, она старательно следует этому совету. Она маскирует жалобы другими жалобами. Болтая по телефону, она не жалуется на то, что тоскует по другим людям и иным временам. Вместо этого она выдумывает, что у нее, например, болит нога (а мне она об этом и не заикалась). И все время, постоянно повторяет про то, как другим плохо. Про Домработницу рассказывает. И про дерьмо по телевизору.

Поговорив, она вернулась за стол, но вырезать ничего не стала, лишь сидела молча и не отвечала, даже когда я к ней обращался. А потом встала и молча улеглась в кровать, не пожелав мне спокойной ночи.

Так прошло три вечера. На четвертый вечер фру Торкильдсен поднялась из-за стола, выбросила обрезки бумаги, убрала ножницы в ящик и позвала меня. Прогуляться я всегда не прочь, поэтому бросился к двери, не дожидаясь, когда фру Торкильдсен наденет пальто. Но она меня обхитрила. Дверь в гостиную за моей спиной захлопнулась, а фру Торкильдсен осталась по ту сторону. Случилось это настолько неожиданно, что я не сразу опомнился. Сперва я решил, будто произошло это случайно и эту досадную неприятность сейчас устранят. Ждал я долго, учитывая и скачущее настроение фру Торкильдсен, и ее оставляющие желать лучшего физические данные, однако всему есть свой предел. Я гавкнул. Но это ничего не изменило. Я снова гавкнул. И опять. Фру Торкильдсен не отвечала. Пустобрешество вообще не в моем стиле, я научен – между прочим, людьми! – лаять, чтобы предупреждать об угрожающей моим человекам опасности. Я не люблю подавать голос, когда меня самого что-то не устраивает, но, как я уже сказал, у всего есть пределы. К тому же я встревожился: неизвестно же, чего фру Торкильдсен учудит без присмотра. Люди пожилые, как Сучка верно подметила, имеют досадную склонность случайно поджигать дома, в которых живут. А еще ломать шейку бедра. Что, если там, за закрытой дверью, фру Торкильдсен впадет в старческий маразм и забудет, что я маюсь тут, в коридоре? В одиночестве. Я сдохну от голода. То есть от жажды. Обуви здесь достаточно, на какое-то время хватит, а вот питьевой воды нет. В отношении питьевой воды тут не Южный полюс. И вот посреди этих моих невеселых размышлений дверь в гостиную открылась. К тому моменту я лаял машинально, прямо как чихуахуа, поэтому дверь была уже открыта, а я еще пару раз гавкнул. Повисло короткое глуповатое молчание. Я опасался худшего, однако фру Торкильдсен на гавканье мое не рассердилась.

– Ну будет тебе, Шлёпик, – примирительно сказала она, – ведь ничего страшного не произошло?

Я открыл было пасть возразить, мол, еще как произошло, но фру Торкильдсен уже сказала:

– Иди-ка сюда.

Ну я и пошел. Кто знает, может, мне перепадет что-нибудь вкусненькое?

На полу перед камином стоял результат растянувшейся на три вечера ножнично-бумажной работы. Одинокий бумажный волк превратился в здоровенную стаю.

– Сотня собак, – объявила фру Торкильдсен, – вот сколько это.

Сотня собак – это, как оказалось, намного больше, чем я представлял. Я столько собак вообще никогда в жизни не видал. Я и не знал, что в мире бывает столько собак. Зрелище это просто порвало мой примитивный собачий мозг. Пол был уставлен крохотными бумажными волчками, разными, однако такими похожими, но в первую очередь их было много.

– Вот сколько гренландских собак купил Шеф, – сказала фру Торкильдсен, глядя на свое творение, – а вот столько, – она убрала одного бумажного волчка, – умерло на корабле во время рейса из Гренландии в Норвегию. Одна-единственная.

Сжимая в руках бумажного волчка, она замерла – скорее в задумчивости, чем в растерянности. Разницу я научился чуять. Фру Торкильдсен, с поразительной точностью умеющая предсказывать события будущего, постоянно проваливается в карманы времени, теряя способность понимать, что на самом деле произошло или происходит. Порой фру Торкильдсен вообще не имеет ни малейшего понятия о том, что фру Торкильдсен сделала или собирается сделать.

В голове у нее сложился какой-то план, она подошла к камину и поставила бумажного волка на полку. Белая бумага на белой штукатурке… От волка осталась только тень. Мертвый волк на полке. Армия собак заняла почти весь пол от камина до кофейного столика. От корзины с дровами до Майорова кресла – повсюду стояли они. Мы оба перевели взгляд на волка на каминной полке.

– Куда эта собака делась? – спросил я.

Фру Торкильдсен задумалась.

– Кто бы знал… По крайней мере, до Южного полюса она не добралась. Но если она была доброй собакой – а у меня есть все основания так полагать, – то она попала в хорошее место.

– Добрые собаки до Южного полюса не добираются?

– Да, это вряд ли.

Разумеется, я жаждал, чтобы фру Торкильдсен и меня назвала доброй собачкой, но просить о таком – дурной тон. Все равно что уважение вымаливать. Только заговори об этом – и тебя тут же перестанут уважать. Если фру Торкильдсен, руководствуясь опытом нашего с ней совместного проживания, считает меня доброй собакой, пусть сама так и скажет, безо всяких намеков с моей стороны. Поэтому я спросил:

– А от чего она умерла?

– Да, вопрос хороший, – кивнула фру Торкильдсен, – вообще странно, что во время этого переезда умерла только одна. Присматривать за собаками Шеф нанял двух эскимосов, но тем оказалось сложнее покинуть Гренландию, чем собакам. Поэтому собакам пришлось плыть в тесном трюме без присмотра.

– Вся эта гигантская стая – в трюме? – ахнул я.

– Никто из экипажа в собаках не разбирался. Обычно морякам собаки без надобности. Поэтому к трюму они не подходили, а еду бросали через люк, так что собаки ее сами между собой распределяли.

– Ой-ой-ой… – посочувствовал я.

Правило сильнейшего исправно работает даже на суше, но если ты быстрый, то можешь сбежать. И спрятаться. К чему правило сильнейшего может привести, когда вокруг обмочившиеся с перепугу гренландские собаки, загнанные в трюм утлого корыта, которое прыгает на волнах Северной Атлантики, даже представить страшно. То, что из строя выбыла лишь одна собака, – это, мягко говоря, чудо. С другой стороны, возможно, той собаке во всей этой истории повезло больше всех.

У недуга есть название. Одиночество – вот от чего страдает фру Торкильдсен. Это хроническое заболевание она носит в себе с молчаливой храбростью, но иногда, поздно вечером, когда день выдался нелегкий, она говорит мне:

– Мне так одиноко, Шлёпик.

И от этого мне делается ужасно, потому что я-то не одинок. У меня есть фру Торкильдсен, а этого более чем достаточно. У фру Торкильдсен же, напротив, есть только я, и для нее этого мало.

По-моему, будь фру Торкильдсен собакой, она была бы счастливее (впрочем, это большинства людей касается). Будь она собакой – и на улице могла бы здороваться со всеми встречными и поперечными, как знакомыми, так и незнакомыми. Каждая такая встреча пахла бы увлекательными историями и пикантными подробностями. Не говоря уже о том, что нюхать друг дружку намного интереснее, чем холодно кивать, проходя мимо, как это заведено у людей, – и это если они вообще соизволят поздороваться.

Вчера доктор Пилл показал нам программу под названием Моя свекровь врет, чтобы разрушить наш брак. В кои-то веки фру Торкильдсен решила не досматривать программу. Прямо посреди фразы она схватила волшебную пластмасску и могущественным движением большого пальца положила конец и свекрови, и доктору Пиллу. Обычно под доктора Пилла я мирно дремал, поэтому сейчас, оглушенный внезапной тишиной, поднял голову. Фру Торкильдсен сидела и смотрела на потухший экран. Времени так прошло довольно много – она всматривалась в темноту и слушала тишину. Да, что-то чересчур долго, поэтому я спросил:

– Хотите это обсудить?

– Нет, – отрезала фру Торкильдсен, – нечего тут обсуждать.

– Когда тебя что-то мучает, лучше выговориться, от этого сразу станет легче. Вы и сами так говорили.

– А с чего ты решил, будто я хочу, чтобы мне стало лучше?

Фру Торкильдсен умеет подпитываться буквами – она смотрит на страницу книги, и они дают ей силу, подобно тому, как меня питает свиной жир, однако чтение тоже чревато осложнениями. Все, что поступает внутрь, – неважно, в голову или в кишечник, – должно иметь и выход. Когда то, что фру Торкильдсен закладывает себе в голову, не получает оттока, в голове случается запор. Слова из книг плавно и величаво, как река, протекают через фру Торкильдсен, вот только что произойдет, если эта река не найдет выхода?

Наводнение. Залитые поля. Погибший урожай. Неплодородная пустошь.

Порой я боюсь, что фру Торкильдсен превратится в пустошь.

Безумие Шефа перекинулось и на фру Торкильдсен. Она решила добраться до Южного полюса. Маленькими шажками, с одной-единственной собакой в упряжи.

Шеф – врун. Эта мысль – не только основная установка, но и вывод, который фру Торкильдсен делает, рассказывая об «Антарктической Одиссее», и сейчас она, полная злорадства и драконовой воды, подошла к моменту, когда Шеф вынужден признаться миру в своей лживости. В деле против Шефа это ее Доказательство «Б» (Доказательство «А» – что он врал своей матери, даже если действительности это и не соответствовало, – оставалось важнейшим аргументом фру Торкильдсен).

Шеф стоит на палубе «Фрама», перед бизань-мачтой, заложив руки за спину. На маленьком острове в Атлантическом океане едва забрезжил рассвет. Нет в мире места, откуда до Северного полюса было бы еще дальше, чем отсюда. На мачте висит квадратная карта, не похожая ни на какие другие карты. На карте изображен остров с тщательно вырисованной береговой линией. Внутри острова – несколько горных хребтов, а вот ближе к центру ни единой отметины не видно. Основная часть карты представляет собой белое пятно, где линии собираются в одной точке, как на мишени для дротиков. Но можно эту карту увидеть и иначе (похоже, Шеф именно так ее и видит), как будто эти линии – расходящиеся в стороны солнечные лучи.

Шеф держит речь. Говорит о Южном полюсе. Точке, в которой сходятся линии, или, если угодно, лучи. Сияющей звезде или черной дыре. Все или ничто. Шефу даже и говорить необязательно. Первый или последний. Промежуточного не дано. Необязательно ему говорить и о том, что их ждет, если они не придут туда первыми. Кое-кто уже пытался стать первым. Первее первых – вот какую цель поставил Шеф. Вопросы есть?

Вопросов не было.

– Он врал всем, у кого выпрашивал деньги, врал тому, у кого арендовал судно, врал своему королю и своим матросам. Говорил, будто собирается на Северный полюс, даже объяснял, почему именно ему надо на Северный полюс. Расписывал свой план так внятно и убедительно, что люди согласны были потерять семь лет ради того, чтобы брести за ним по полярным льдам.

– А семь лет – это долго?

– Половина собачьей жизни.

– То есть если ты отправился в это путешествие собакой в самом расцвете сил, то, возможно, умер от старости, так и не дожив до возвращения домой?

– Да, так оно и было, – подтвердила фру Торкильдсен, – мой отец уходил в рейс на три года. Впервые я увидела его, когда мне было три, в следующий раз – когда мне было шесть, зато когда мне исполнилось девять, он целый год никуда не уезжал. А потом он исчез. Вроде как судно ушло в Китай, но по пути туда отец просто пропал. Что с ним случилось, мы так и не узнали. Мама говорила, это экипаж с ним расправился, – она говорила, что отец был чересчур жестким.

Хотел бы я знать, какой смысл мама фру Торкильдсен вкладывала в слово «жесткий». Например, Шеф, скорее всего, был жестким, но, с другой стороны, наверное, недостаточно жестким. Его жесткости хватило, чтобы перевернуть вверх тормашками земной шар, нарушить слово и заплыть на полученном нечестным путем корабле прямо в учебники истории. Хватило, чтобы увести огромную стаю эскимосских собак в никуда. Но он был недостаточно жестким, чтобы его собственная команда свернула ему шею и выкинула за борт. Что ж, значит, ему удалось удержать равновесие и не скатиться ни в одну из крайностей.

Эскимосы научили Шефа править собачьей упряжкой. Он научился охаживать кнутом псин, отказывавшихся ему повиноваться, и усвоил, насколько быстро можно откормить измотанную и изголодавшуюся ездовую собаку, чтобы та вновь держала хвост пистолетом и рвалась в дорогу. Он усвоил, что случится, если слишком загнать собаку, а после того, как пристрелил собаку, не желавшую бежать в упряжке, узнал, что гренландские собаки – каннибалы, неплохи на вкус и защищают от болезней. «Мертвая гренландская собака, – думал Шеф, – нередко бывает хорошей собакой».

Обычно мне не удается процитировать стихи, которые фру Торкильдсен мне иногда зачитывает вслух. И на то есть несколько причин. Первая заключается в том, что чтение это обычно происходит по вечерам и ему предшествует употребление драконовой воды. Иначе говоря, дикция у фру Торкильдсен тогда не совсем четкая.

Вторая причина состоит в том, что стихи, которые она читает, как правило, совершенно невозможно понять. Не скажу, что они плохие, просто мне они не близки. В отношении поэзии ориентироваться следует на то, каким образом собака проявляет свои чувства. Да, возможно, собаки в стихах не знатоки, но ничего страшного в этом нет, и я, например, непременно радостно виляю хвостом, услышав хороший стих.

Вот, к примеру, такой:

Если ты сказал А

Если ты сказал А

Вот это, я понимаю, поэзия. Карты на стол, никакого сюсюканья, сразу к сути, к сердцевине, к косточке. Кстати, давно мне в этом доме косточек не перепадало.

Фру Торкильдсен любезно показала мне, хоть я об этом и не просил, как придумывают поэзию. Тайна поэзии, объяснила фру Торкильдсен, заключается в том, чтобы слова звучали красиво. И, чтобы пробудить у меня интерес, она прибегла к продуманной метафоре. Это, сказала она, как если ты заходишь в парк, но идешь не самой быстрой дорогой, а самой интересной.

Какая

разница

какая

разница

куда ни поверни

башку

повсюду

задница

По мнению фру Торкильдсен, ничего сложного в поэзии нет. Удачи!

Порой мне приходится напоминать самому себе, что фру Торкильдсен не собака, а человек со всеми недостатками и слабостями, присущими этому биологическому виду. Я несколько раз вынужден был обратить ее внимание на то, что эта история, прежде всего, о собаках, и сейчас наконец до нее это дошло. А почему, спрашивается, дошло? Ну да, потому что фру Торкильдсен обнаружила – явно к своему немалому удивлению, – что у собак с Южного полюса имелись имена. Подумать только! До того, как собак загнали в трюм, их тоже наверняка как-то да звали, но именно эти имена появились у них, когда светлой полярной ночью собаки сошли на берег и разбежались по причалу.

Имена «своим» собакам дали члены экипажа. И эти клички фру Торкильдсен прямо зацепили. Каждый раз, обнаружив новую собачью кличку, она сияет от радости. Тогда она, поборов лень, встает, проходит к стае бумажных волчков перед камином и, взяв одну фигурку, кладет ее на стол. А так как она уже встала, то и на кухню не забывает зайти.

Сдвинув на кончик носа очки и взяв ручку, она пишет на волчке новую кличку.

Это Сигген, это Мертвец, это рассмешивший фру Торкильдсен Максим Горький, это Фритьоф, Мишка и Полковник. Пес с именем Майор рассмешил нас обоих.

Белла, Болла, Лассе, Эскимос, Балдер, Фикс, Лусси, Ангел Смерти, Серый, Брум, Люси, Якоб, Трефовый Валет, Тигр, Крыса, Шумный, Эмиль, Скальп, Хеллик, Адам, Хитрец, Дэльен, Грим, Стопарик, Окурок и Фру Ворюга.

Рыцарь, Кайса, Кайсин Сын, Уран, Нептун, Эстер, Сара, Эва, Улава, Колокольчик, Лола, Эльсе, Марен, Кок, Буне, Йола, Хельге и Пер. Мадейро. Тур.

Это те клички, что я запомнил. Меньше половины, это уж точно. Память у меня не как у слона. Впрочем, я и не претендую. Но зато и дерьма от меня поменьше – аккуратные маленькие кучки, которые относительно хорошо сохранившаяся пенсионерка без труда уберет в мешочек. Вот то же на то же и выходит.

– Представляешь, – сказала фру Торкильдсен, – какой, наверное, гам стоял на палубе «Фрама», когда собаки плыли через Атлантику?

Еще как представляю. Получше, чем она. Я прекрасно представляю, какой это ад для гренландской собаки, – хотя нет, для любой собаки, – когда силишься идти по мокрой палубе, а та ускользает у тебя из-под лап.

Потому что на той палубе я бывал. И запах помню. Люди, с гренландскими собаками незнакомые, а таких на борту было большинство, этих собак боялись и считали их примитивными. Глядя на собак с голодными глазами и засохшим в бороде дерьмом, они не скрывали отвращения. Когда собаки злились, то кусали. Когда были голодные, тоже кусали. И когда испытывали страх – тоже. И ни одну из находящихся на борту собак невозможно было хоть чему-то научить. «Фрам» превратился в плавучий зоопарк с почти дикими зверями. И, совсем как в зоопарке, зверям там было не место.

– Это издевательство над животными, – высказался я, – загнать полярных собак на корабль, а корабль увести в тропики. Это уж чересчур!

– Погоди, – хитро усмехнулась фру Торкильдсен, – это еще цветочки.

– Они же там передохнут как мухи.

– Шеф предполагал, что половина собак во время рейса из Гренландии до Антарктиды умрет.

– Циничный мерзавец.

– Можно и так сказать. Но ты угадай, сколько собак осталось в живых спустя пять месяцев морского путешествия?

– Четырнадцать тысяча, и десять, и сто семьсот? Какого вы от меня ждете ответа? Но давайте допустим, что Шеф был прав. У меня сложилось впечатление, что он из тех, кто часто бывает прав. Предположим, в живых осталась половина.

– Пятьдесят процентов?

– Проценты – это хорошо. Пускай столько и будет, да.

– А теперь смотри! – с подозрительной веселостью проговорила фру Торкильдсен так загадочно, что я понял – она готовит мне сюрприз. – Сиди! – скомандовала она.

Я сижу. Это я умею. Я сижу как вкопанный.

– Место! – скомандовала она, и я, разумеется, остался на месте, но в голову стали закрадываться всякие мысли.

А вдруг мне перепало бы что-нибудь вкусненькое? Сейчас вкусненькое мне просто необходимо. В животе у меня пусто и неспокойно. Фру Торкильдсен направилась на кухню, и хвост у меня сам собой завилял. Вообще, вилять хвостом сидя – дело крайне непрактичное. Вернулась она, к сожалению, с пустыми руками, разве что лакомство где-то очень хорошо спрятано.

– Сейчас увидишь, – сказала фру Торкильдсен, но на этом снова умолкла.

Она подошла к стае бумажных волков перед камином – и я наконец увидел, что у нее в руках. Еще больше волков! Одного за другим фру Торкильдсен поставила их рядом с остальной стаей. Как же их много! Всякий раз, когда я думаю, что вот этот последний, она достает еще одного. И еще одного. После четырех я сбился со счета. Закончив, фру Торкильдсен уперла руки в боки – когда человек считает, будто он молодец, то всегда так делает – и оглядела бумажную стаю. И по-моему, фру Торкильдсен и правда молодец. Она заслужила право упереть руки в боки.

– Сто шестнадцать собак, – заявила фру Торкильдсен, – это на девятнадцать больше, чем было, когда судно отправилось из Норвегии.

Мне не оставалось ничего иного, как поверить ей.

– Понимаешь, на борту родилось множество щенков. И все кобели, появившиеся на свет, пока судно было в рейсе, тоже отправились на Южный полюс. А вот угадай, что случилось с рожденными на борту суками?

Она еще не договорила, как к горлу уже подкатила тошнота. Мне почудился запах гренландской собаки, запеченной в соусе с розмарином, вареными овощами и картошкой.

– Их съели… – догадался я.

Внутри стало вдруг так пусто, что даже на злость сил не хватало. А вот фру Торкильдсен – да что же это, она засмеялась!

– Что смешного в том, чтобы есть щенков?! – спросил я, надеясь, что она заметит мое раздражение.

– Прости, Шлёпик, – сказала фру Торкильдсен, и, несмотря на весь ужас происходящего, я обрадовался, услышав, как смех меняет ее голос, – нет, щенков никто не ел. Но вообще я и впрямь зря смеюсь – то, что с ними делали, ни капельки не лучше. Стоило на судне родиться сучке, как ее, еще слепую, выбрасывали за борт.

– И щенки тонули?

– Полагаю, да.

– Вот прямо так – плюх-буль-буль-буль, и на этом все?

– Когда щенка кидали за борт, матросы кричали: «Рыбий корм!»

– Вот гады.

– Совсем не обязательно. Пойми, Шлёпик, эти люди вовсе не были собаконенавистниками. Да, они брали за шкирку новорожденного щенка и на глазах у матери кидали его за борт. Ты, конечно, решишь, что у таких людей – даже если они и не насквозь злодеи – каменные сердца. Но это не так. Просто у них была цель. И если для достижения цели требуется умертвить щенка, они так и поступят. По мнению Шефа, – а того научили этому эскимосы – когда сук слишком много, от них проблем не оберешься. И экспедиция, которая держит курс на Южный полюс, – не место для женщин.

Если ей нравится, пускай оправдывает их. По-моему, утопить новорожденного щенка – ничуть не лучше, чем съесть его на ужин.

– Вот послушай, что Шеф сам пишет про тех, кто считает такое живодерством, – не отставала фру Торкильдсен.

Она сдвинула очки на кончик носа и принялась читать – вроде как низким голосом, насколько, конечно, позволял ее диапазон, хотя на хриплый голос героя-полярника это все равно было не похоже. Скорее, на хриплую библиотекаршу.

– «К сожалению, были под моим руководством и такие ограниченные люди. Ханжи – вот они кто! Черт побери! Могу с уверенностью сказать, что эти животные нас любят». Слышишь, Шлёпик, Шеф считает, что ты ханжа! Что скажешь?

Животные нас любят… Любят, это точно, но не потому что ты такой добрый и хороший, капитан Амундсен. Они любят тебя, потому что таковы собаки. Это наша работа. Мы любим людей, даже когда те не дают нам никакого повода для этого. Любим со всеми теми ужасами и огорчениями, которые они нам приносят. Мы часто думаем, что все, с нас хватит, но потом непременно возвращаемся. Чтобы лишить бедную животину этого желания, ее надо колотить немало и с раннего возраста. Вбить в голову дружелюбной собаке злобу и страх довольно сложно, но если уж загнал ее в угол, то и выманить будет непросто. Даже если собакам и не нравилось – что бы они, по его мнению, тогда сделали? Какой у них был выход, кроме как умереть?

Проклятое прошлое снова укусило меня, а все потому, что я не в ладах с проклятым будущим. Как-то раз давным-давно фру Торкильдсен безо всякого предупреждения, моя посуду после своего спартанского завтрака, сказала:

– На следующей неделе придется тебе несколько дней побыть одному.

– Вы же знаете, я не выношу одиночества, – ответил я, – и вообще, с какой стати я вдруг должен сидеть один?

– Я уезжаю, – ответила фру Торкильдсен, – вместе с другими девочками – моими старыми коллегами по библиотеке. Мы поплывем в Данию.

– На корабле? По морю?

– Ну разумеется. Мы поедем в Копенгаген.

– Чего вы там забыли?

– Ничего я не забыла, – сказала фру Торкильдсен и захихикала так, как смеется, когда хочет поддразнить меня. Не могу сказать, что я в восторге от такого ее смеха. – Просто путешествие ради путешествия. Мы и в Копенгагене-то всего несколько часов будем, а потом сразу назад, в Норвегию, на том же корабле.

– А в чем смысл?

– Хм, смысл… – повторила фру Торкильдсен. – Будем лакомиться чудесной едой, выпьем немного со старыми друзьями.

– Да, но такое развлечение как будто нарочно для меня придумано!

– К сожалению, в Копенгаген с собаками нельзя, – с притворной досадой ответила фру Торкильдсен.

– Тогда почему бы вам тут не собраться? – не отступал я. – Вы так давно ни с кем не встречались, и еда в холодильнике тут тоже найдется. А в бельевом шкафу полным-полно драконовой воды! – И я едва не издал торжествующий возглас.

Но фру Торкильдсен не ответила. Да и не требовалось – этот спор я выиграл. Поэтому я решил, что дело закрыто, и думал так до вчерашнего дня, пока она не начала копаться в шкафах и ящиках. Я поинтересовался, зачем она все это затеяла, но она была чересчур занята и не ответила. Фру Торкильдсен выглядела одновременно взволнованной и радостной, а это на нее непохоже – по крайней мере, дома ей такое поведение несвойственно.

Сегодня, сообщила она наконец, она сядет на корабль и поплывет по морю в Копенгаген. Мудрая, рассудительная фру Торкильдсен – и такая безумная затея! Впервые в жизни я был склонен согласиться со Щенком и Сучкой, опасающимися за ее психическое здоровье. До этого я еще не замечал очевидных признаков, кроме тех, которые можно назвать естественным износом, однако теперь я не сомневался: с ней явно что-то не так. Никто просто так, на пустом месте, не возьмет и не бросит собственную собаку! По крайней мере, фру Торкильдсен так не поступает. Разумеется, думал я не о себе, вовсе нет, я не из таких собак! Меня тревожило исключительно состояние фру Торкильдсен.

– Возьмите меня с собой, – потребовал я, – я вас подожду на корабле, а вы быстро сбегаете на берег и вернетесь. Ничего со мной не станется. Обо мне не беспокойтесь. Думайте только о себе.

У меня не было ни малейшего желания покидать Дом, от одной мысли о корабле на морских волнах начинало подташнивать, и я слабо представлял, как смогу пережить одинокие часы в каюте, пока моя престарелая библиотекарша зажигает в Копенгагене, но ради фру Торкильдсен я согласен был потерпеть. Вот только она словно бы и не слышала меня – упаковывала чемодан, причем чем дальше, тем ей было веселее.

– С тобой все будет хорошо, – успокоила она меня, – дважды в день тебя будут выпускать на улицу, кормить и поить.

– Кто? – подозрительно спросил я.

– Соседджек.

– Соседджек! – Кажется, я закричал. – Что этот охламон вообще знает о собаках? Женщина, да у тебя крыша поехала!

Если бы вы видели этого Соседджека, вы бы разделили мою тревогу. Мужик почти круглый год разгуливает в костюме, который, по его словам, сшит из бобрового нейлона, но я его хорошенько обнюхал, и уж поверьте – бобры там и мимо не пробегали. От Соседджека пахнет машинным маслом, бензином, дизелем и выпивкой, то есть всяческими вещами, способными придать физическому телу скорости. Поэтому Соседджек вечно в движении. Вот и сделайте вывод.

При жизни Майора Соседджек помогал ему придавать скорости всяким предметам, чаще всего при помощи подручных средств. Он чистил на дорожке снег (разумеется, трактором), каждую осень и весну он откручивал от нашей машины колеса и прикручивал их обратно. Он приносил драконову воду и помогал с ее употреблением. И все время, где бы он ни находился и что бы ни делал, курил вонючую сигарету. Соседджек – единственный мужчина, который на моей памяти ругался на Майора. И Майор не разорвал его на клочки лишь потому, что Соседджек умеет чинить всякие штуки. Соседджек – высшая ступень развития человека (по крайней мере, в понимании Майора), ведь Соседджек на все руки мастер. Он заколачивает гвозди, сверлит и замазывает. Он умеет создавать. И, если верить фру Торкильдсен, он заботится о своей престарелой матери, живущей в его же доме на первом этаже. Но мне от этого разве спокойнее? Одно дело – заботиться о матери, но совсем другое – о собаке.

– Он хоть когда-нибудь ухаживал за собакой?

– Понятия не имею, – отмахнулась фру Торкильдсен, – но, думаю, да.

– Думаете? – переспросил я, однако больше фру Торкильдсен это дело обсуждать не желала.

И вот теперь я лежу тут, одинокий и покинутый, на куче сапог и ботинок, принадлежавших умершему человеку. Конечно же, мне себя жаль, еще бы. Кому еще меня пожалеть, такого одинокого? Я тоскую по фру Торкильдсен и сомневаюсь, что она когда-нибудь вообще вернется, зато по ее тревогам я не тоскую. К счастью, она забрала их с собой в море.

Стыдно признаться, но Соседджек оказался вполне вменяемым. Более того – смею утверждать, что у него имеются все данные, чтобы стать первоклассным собачником. Он не особо соблюдал установленный фру Торкильдсен режим кормления и выгула, но я не жалуюсь.

После того злополучного утреннего разговора фру Торкильдсен уселась в такси и отправилась в Копенгаген. В руках у нее был чемодан, а внутри нее – три стакана драконовой воды. Она до последнего пыталась сгладить несправедливость, с которой обошлась со мной: подлизывалась и еды мне в миску навалила с горкой. Мне пришлось призвать на помощь всю силу духа, чтобы не наброситься на еду, пока фру Торкильдсен, волоча за собой чемодан, не скрылась за дверью.

– Ты и не заметишь, как я вернусь, – сказала она, перед тем как исчезнуть.

Странная фразочка. К тому же, как выяснилось, это еще и вранье. Я поймал ее на слове, во мне затеплилась надежда, и едва фру Торкильдсен скрылась из виду, сразу же обежал весь дом, но ее не обнаружил. Значит, она либо соврала мне, либо что-то помешало фру Торкильдсен вернуться. Оба варианта одинаково коварны. Но хуже всего мысль, что фру Торкильдсен способна меня обмануть.

Поэтому настроение у меня, когда я лежал в коридоре на куче обуви, было неровное. Я что было сил пытался не сорваться, но в конце концов не выдержал и сгрыз в утешение мокасин. Я сделал это не для того, чтобы отомстить фру Торкильдсен. Ради мести я бы лучше сжевал ее любимые тапки. Мне известно, что грызть обувь плохо, эта наука почти укоренилась у меня в сознании после пары печальных случаев на заре жизни, пересказывать которые особого смысла нет. Со стыдом признаюсь, что когда грызешь обувь, то успокаиваешься.

Это занятие действует таким же образом, как драконова вода на фру Торкильдсен, но без побочных эффектов. Ноги потом не подкашиваются, и дикция остается четкой. Если бы Соседджек следовал плану фру Торкильдсен, я бы непременно попортил еще пару ботинок, но вместо того, чтобы давать мне еду и выпускать ненадолго в палисадник, он вывел меня в люди.

Ключ в двери повернули совсем не так, как это делала фру Торкильдсен. Она долго мусолит ключ в руках и поворачивает его аккуратно, а тот, кто явился сейчас, действовал решительно, напористо и грубо. Из головы у меня совершенно вылетели все наставления и предупреждения фру Торкильдсен, что теперь меня кормит и выгуливает чужак. Меня охватила паника!

И тем не менее я не издал ни звука. На этот счет в инструкции говорится следующее: когда на пороге появляются чужаки, следует лаять во всю глотку, однако сейчас меня сковала нерешительность. Какой вообще в этом смысл? Лаять, чтобы отпугнуть злоумышленника и предупредить всех находящихся в Доме, – это одно дело, и цель мне ясна. Но лаять, защищая пустой Дом, – с какой стати? Я лучший друг человека, а не домов.

Дверь открылась, и я унюхал Соседджека еще до того, как тот успел рот открыть, хотя сегодня он не стал наряжаться в поддельного бобра.

– Собирайся, Шлёпик. Сегодня мы с тобой идем на праздник, – сказал он.

Праздник. На празднике я еще не бывал. Праздник происходил следующим образом: четверо взрослых мужчин и еще один собрались за столом в гостиной, в доме, где когда-то была кошка. Да, от этого запаха избавиться невозможно. Я про кошачий. На столик поставили драконову воду, орехи и картофельные лепестки (божественные!). На журнальный столик. И за этим же журнальным столиком люди ужинали. Вот бы фру Торкильдсен на все это посмотреть! Гостиная наполнилась голосами, и смехом, и дымом, и музыкой, и я одновременно потяжелел и стал невесомым, и мне все казалось, будто я вот-вот провалюсь под землю и взлечу в небеса. А еще я все время был голодный, как волк, хотя гости скормили мне немало сосисок. Не знаю почему, но в голове у меня, словно мантра, крутилось слово «корабль», и я стал волком, последним в веренице волков, которая уходит далеко вперед, до самого вожака. Я бодрствовал, однако мне снились сны о жизни. Жаль, что фру Торкильдсен там не было. Ей это пошло бы на пользу. Она бы тоже могла пить, и курить, и смеяться, и болтать. Она подпевала бы песням. Гитара, еще одна гитара – и вот уже все поют, поют хриплыми голосами, и опять пьют драконову воду и курят пряности, и не слышат друг друга, и переполнены взаимной любовью.

Сейчас, спустя некоторое время, все происходившее видится мне довольно зыбким, и тем не менее я запомнил, как в один момент кто-то из гостей решил, будто я превратился в скульптуру.

– Шлёпик – каменный! – сказал тот, у кого на голове не росли волосы, и, словно это замечание было недостаточно нелепым, добавил: – Каменный, как обезьяна!

В человеческом языке много про зверей. «Бисер перед свиньями». «Подлый, как крыса». «Свободный, как птица». «Трусливый, как заяц». «Упрямый, как осел».

«Акула бизнеса». «Голубь мира». «Доходит, как до жирафа». «Не пришей кобыле хвост». Речь – это самый настоящий зоопарк. (Самое глупое, связанное с животными выражение? Неудивительно, но оно связано с кошками. Это «котенька-коток». Котенька-коток?

А кем еще может быть «котенька», если не котом?

Ведь, насколько я знаю, такого выражения, как «собачка-песик», не существует? Или как?)

Лежа в полудреме на бараньей шкуре, которую кто-то любезно положил именно на этом месте, я думал сразу обо всех животных на земле. О синем ките в океане, и блохе у меня в шерсти, и обо всех остальных созданиях между этими двумя. О том, как все мы связаны друг с дружкой и со всеми теми, кто был до нас. Кит – это блоха, а блоха – кит, и я – фру Торкильдсен. Здесь фру Торкильдсен наверняка не было бы одиноко. Впрочем, возможно, она и так не одинока. Одиночества вообще не существует.

Подгоняй следующий корабль.

Проснувшись, я сперва не понял, где нахожусь. Однако главное – это что ты проснулся, и неважно, что порой ощущения у тебя странные, особенно при пробуждении. Научись это ценить.

Человек без волос спал на диване, а из другой комнаты, чуть поодаль, долетал храп. Из колонок доносилось умиротворяющее шипение, далекое электрическое эхо той вентиляционной системы, что у нас в Доме. Для тревоги причин у меня не было, а вот жажда напала мучительная. Жуткая. В памяти у меня отпечаталось, что на кухне стоит миска с водой, и я поднялся. Я потянул лапы, спину, хвост и язык и вальяжно прошагал на кухню. И как вы думаете, кого я там встретил? Соседджека собственной персоной. С новой прической он смахивал на неухоженного шнауцера, ожидающего перевода в приют.

– О, да это ж наш самый главный!

– Спасибо, и вам того же, – не растерялся я и направился к миске с водой.

Запалив свою вечную сигарету, которая ночью отдыхала в пепельнице, на куче окурков, Соседджек спросил:

– Ну что, Шлёпик, прогуляемся?

Я думал, он уж никогда не спросит.

И мы прогулялись, причем долго. Так долго с фру Торкильдсен мы никогда не гуляли, да, если на то пошло, и с Майором тоже. Между виллами, по пустынным утренним улицам, по заиндевевшим полянам и по лесу – мы гуляли, как и полагается хозяину и собаке. При всем уважении к фру Торкильдсен – ей не удается догулять меня до усталости, и понял я это лишь теперь. Мне нужно больше двигаться, а ей нужен праздник. На этих двух выводах и следует строить нашу дальнейшую жизнь. Ее короткое путешествие, которому я так противился, похоже, пошло на пользу нам обоим. У нас появились новые стимулы, мы впустили свежий воздух в нашу с ней жизнь – и, честно сказать, жизнь эта довольно однообразна. Как нередко повторяет фру Торкильдсен, «да вот сидим себе», а когда нам хочется поговорить, то приходится пересказывать друг другу истории, рассказанные еще кем-то. Взять, к примеру, Антарктиду – на черта она нам с фру Торкильдсен вообще сдалась? Надеюсь, ее путешествие получилось таким же плодотворным, как и мое пребывание здесь. Ничего, скоро я это узнаю: корабль из Дании уже причалил, а Соседджек вызвался помочь фру Торкильдсен с багажом, пока я присматриваю за машиной, вокруг которой шастает народ. Вот уж где адище-то.

А вот и Соседджек. И с ним – фру Торкильдсен. Только отчего-то она не идет, а едет в коляске – точнее, это Соседджек толкает коляску одной рукой, а в другой тащит клетчатый чемодан фру Торкильдсен. Бедная моя фру Торкильдсен, совсем вымоталась, даже в коляске не сидит, а скорее лежит. Какие тяжкие испытания выпали на ее долю! Ураган, не иначе!

– Мамашка твоя в зюзю, – бросил Соседджек, открывая дверцу машины.

Он проговорил это полураздраженно-полурасстроенно, и, возможно, именно его толстокожесть и спровоцировала меня.

– Ничего подобного. Это наверняка морская болезнь, – заявил я.

Соседджек не ответил. Подхватив фру Торкильдсен, он пересадил ее на переднее сиденье машины. Судя по всему, фру Торкильдсен нетяжелая. Я заметался, принялся подскуливать и даже сунулся лизнуть ее в щеку, но отклика не последовало. Соседджек уселся за руль и пристегнул фру Торкильдсен. И тут она наконец нарушила молчание.

– Гуээээээ, – сказала она и сблевала на свое чудесное зеленое пальто.

Ну точно – морская болезнь.

Пингвины – неприятные существа. По этой причине они живут в одиночестве там, где больше никто жить не желает. Они живут там, потому что ни на какой другой континент их не пустили. Как выясняется, пингвины – твари очень сомнительные, но среди людей репутация у них намного лучше, чем они того заслуживают. Люди считают пингвинов одними из наиболее обаятельных созданий животного мира, нарядные куколки, в буквальном смысле – ни рыба ни мясо.

Пингвинам удалось завоевать мировую славу, и это несмотря на то, что истина о них ужаснула бы большинство приличных людей из тех, что украшают подоконник фигуркой пингвина. Если у вас на подоконнике красуется такая фигурка, лучше выбросьте ее сразу, пока не дочитали до следующей страницы, если же этот тупой пингвин вам так дорог, то эту страницу просто пролистните. Но знайте – вы сильно обманываетесь.

Мои иллюзии развеяла фру Торкильдсен. Проделала она это своим излюбленным орудием – книгой. Книги вернулись, и фру Торкильдсен тоже, но кто из них вернулся первым, определить сложно.

Она рассказала мне о Джордже Мюррее Левике – бедолаге, которого капитан Скотт отправил зимовать прямо в Антарктиде, среди пингвинов. Во время зимовки тот терпел нечеловеческие лишения, лютые холода и непогоду, а его единственным топливом и источником питания был жир. Черный от сажи, со слезящимися глазами, с изъеденными дымом легкими, Левик записывал свои наблюдения о житии пингвинов.

Гомофилия. Педофилия. Некрофилия. Изнасилования. Убийства и нападения. Потрясенный Левик назвал отношения между особями в колонии пингвинов «извращенными». Возбужденные молодые самцы спаривались с кем – и с чем – угодно! Когда им не удавалось найти и изнасиловать самку, а трупик самки, не выжившей после группового изнасилования, уже заледенел, так что спаривание с ним удовольствия не доставляло, да, тогда они трахали друг дружку. И птенцов. Они бросались на все с жестокостью, которая привела бы в ужас самых кровожадных воинов Чингисхана.

Отношения в пингвиньей колонии были такие, что позже, боясь, что содержание отчета дойдет до широкой общественности, ученый перевел отдельные фрагменты на греческий, а английскую версию уничтожил. Благодаря этому пингвины беспрепятственно завоевали человеческие сердца. Это великий обман со стороны всемирной истории, и, как нередко случается с успешным обманом, вырос он из замалчиванья. Записи Левика были найдены и переведены обратно на английский лишь спустя сто лет. В один прекрасный день правда все равно выплывает наружу.

Ничего не изменилось – вот что я хочу сказать. Пингвины по-прежнему извращенцы, практикующие все те мерзости, о которых я рассказал выше, да и не только эти, и тем не менее без всяких последствий! Когда отчет Левика наконец увидел свет, можно было ожидать, что люди изменят свое отношение к этой нирыбе-нимясу, а фигурки пингвинов навсегда исчезнут с подоконников, как за день до окончания Войны с лацканов пиджаков исчезла свастика, но ничего подобного. Потому что в человеческих глазах пингвины такие очаровательные, что люди тотчас же бросились придумывать им оправдания и всячески объяснять пингвиньи бесчинства. Что же касается фру Торкильдсен, то ее чаша была переполнена – теперь она ненавидит пингвинов, насколько фру Торкильдсен способна вообще кого-то ненавидеть. Но взамен у фру Торкильдсен появился новый кумир – темноволосый человечек со смешными усами. Зовут его Адольфом.

На протяжении жизни у фру Торкильдсен было много кумиров, порой довольно необычных. Возможно, это как-то связано с исчезновением ее папы, но, как уже сказано, я во всех этих штуках не знаток. У меня складывается впечатление, что большинство кумиров – грустноватые маленькие мужчины, которые, прячась в печальных комнатах за задернутыми шторами, прижимают к груди толстые тоскливые книги. Так получается, что Майор был полной противоположностью всем им. Малокровием он не страдал, даже несмотря на проделанные в нем пулями дырки, и хотя читать ему нравилось, еще больше ему нравилось, что он избавлен от необходимости писать книги.

Для фру Торкильдсен Майор был, прежде всего, великим знатоком по выживанию. Наверное, в этом ее убеждали пулевые ранения и авиакатастрофы. И – самое важное – он знал, что такое голод. Майор жил, как собака – в клетке, принимая еду от посторонних, не имея возможности самостоятельно добывать себе пропитание. И это оставило вполне ощутимый отпечаток.

– Я в него влюбилась, когда он пригласил меня к себе и я обнаружила у него в шкафу вяленую баранью ногу, – сказала фру Торкильдсен.

Она рассказывала мне это, чтобы я лучше понял ее увлечение новым кумиром.

Полное имя нового объекта страсти фру Торкильдсен – Адольф Хенрик Линдстрём, но она называет его сокращенно – Линдстрём. Нежно. Фру Торкильдсен считает его величайшим героем в этой истории. А возможно, единственным. У фру Торкильдсен все герои такие. Самые великие и непохожие на остальных. И негодяи у нее тоже такие же.

Разумеется, у меня разгорелось любопытство, когда я узнал, как называлась должность Линдстрёма – провиантмейстер. Но, подозреваю, восторг фру Торкильдсен объясняется тем фактом, что в полярных экспедициях он исполнял также обязанности кока. А к экспедиции, где в меню собачатина, я отнесся пусть и не сразу плохо, но довольно настороженно. Да, так и есть.

Думаю, Линдстрём был из тех, кому радость приносит удовольствие других, особенно когда получить это удовольствие, казалось бы, неоткуда. Скромными средствами и немалыми усилиями ему удавалось разжигать вокруг себя очаги радости. Чем хуже, тем лучше. Почти как фру Торкильдсен.

Понимал ли Линдстрём других людей, неизвестно – и вообще, поднимите руку те, кто понимает людей, – однако он обладал редкой способностью ладить со всеми. Потому что он понимал, что им нужно.

Кругленький и коренастый, он единственный из всего экипажа сошел на берег в Антарктиде, не ставя перед собой цели дойти до Южного полюса. Он оставался в стороне от иерархии и наблюдал за происходящим с глубочайшей серьезностью и кривой усмешкой. При благоприятных условиях подобные люди оказываются в центре внимания. А в условиях тяжелых – например, в маленькой заснеженной избушке чуть к северу от Южного полюса – они становятся залогом достойного выживания.

Однажды к нам пришел молодой парень, от которого пахло табаком, спермой и беконом, – он засыпал Майора вопросами про Войну, каких фру Торкильдсен ему никогда не задавала.

– Как думаете, почему вы выжили? – спросил парень.

Ответил Майор так быстро, словно размышлял над этим с тех самых пор, как наступил Мир:

– Потому что задницу подмывал.

Парень с беконовым запахом расхохотался, но когда понял, что смеется один, тут же умолк. А Майор добавил:

– Когда у меня была вода, первое, что я делал, – это подмывался. Если после этого вода еще оставалась, то я ее пил. Многие погибли, перемазанные дерьмом. Когда махнешь рукой на гигиену, часто вся жизнь к чертям катится. Начинаешь болеть, делаешься вялый, а мерзавцам только этого и надо – превратить тебя в животное. Охранники распространяли среди пленных порнографические картинки, чтобы оказывать на них психологическое воздействие. В такой ситуации мысли о сексе приносят лишь огорчение. И те, кто начинал на эти картинки дрочить, теряли желание сопротивляться и действовать. Самоуважение – штука важная. К тому же белок лучше поберечь.

Беда, как гласит старая человечья поговорка, редко приходит одна. Вот и с книгами так же. Одна приводит за собой другую, а та – еще одну. Похоже, в мире просто не существует книги, которая раз и навсегда разъяснила бы, как оно все есть и происходит, точка. Но имеется одна книга обо всем и обо всех. Там рассказывается в том числе и про Линдстрёма, и я даже слегка удивился, наблюдая, какое впечатление он произвел на фру Торкильдсен. Но, как уже сказано, это книга о коке, и возможно, единственная книга о коке из Северной Норвегии, прочитанная ею за всю жизнь, поэтому так уж и быть, не стану ее одергивать.

– Рецепты Линдстрёма были изысканными и тщательно продуманными, – поделилась со мною фру Торкильдсен, – но его рецепт оптимизма отличался простотой: будь отзывчивым, исполнительным, терпеливым, веселым и даже… незамысловатым.

– Незамысловатым? – переспросил я. – А что, бывают разве незамысловатые мужчины?

– Большинство мужчин незамысловаты, – ответила фру Торкильдсен, – но многие намеренно притворяются сложными. А вот Линдстрём, напротив, стремился к простоте. И знаешь, Шлёпик, зачем?

Нет, этого я, естественно, не знал.

– Попробую объяснить. Когда мужчины сбиваются в стаю, то для того чтобы обеспечить стае успех, они должны наладить иерархию. Оговаривать эту иерархию необязательно, но она необходима, и ей нужно следовать. Совсем как в собачьей стае.

– Когда фермеры, воплощая в жизнь свою стратегию, стали демонизировать волков, чтобы тем самым оправдать их убийство, было принято представлять волчью стаю единым организмом, строго подчиненным требованиям иерархии. Ни дать ни взять общество. Считается, что вожак стаи – это непременно альфа-самец, который занял вершину иерархии благодаря своей свирепости. Вот только на самом деле все не так. Если вы встретитесь с волчьей стаей – а велики ли ваши шансы с ней встретиться, а, фру Торкильдсен? – то вы увидите просто-напросто семейную прогулку. И коллектив, для членов которого главное – это семейные ценности. Вот так.

– Ну, тут ты знаток, а не я.

– Именно. В волчьей стае редко бывает больше двенадцати животных, и все они связаны семейными узами. И, как вы понимаете, в такой ситуации верховодит не отец, а мать. Она не самая крупная и не сильнее остальных, однако в хорошо организованной волчьей стае вожак – мама, и чтобы занять это место, ей вовсе не обязательно перегрызать глотки всем тем, кто ее недолюбливает.

– Хм-м, – озадаченно проговорила фру Торкильдсен.

– Что, удивил я вас? – спросил я.

– Еще как, – кивнула фру Торкильдсен, – и, знаешь, ты, похоже, сам объяснил, почему Шеф победил, а англичане провалились.

– Ой, что-то я не понимаю.

– Смотри, Шлёпик. В стае норвежцев, отправившихся на Южный полюс, Линдстрём играл роль матери для всех. И для Шефа в том числе. Линдстрём следил за чистотой, старался, чтобы остальные не унывали, был безгранично терпеливым, заботился о больных и, что немаловажно, отлично готовил.

– Да, это важно. – Разговоры о еде раздразнили у меня аппетит.

– Линдстрём готовился к Рождеству получше иной матери. Каждый год он собственными руками мастерил елку – ведь деревьев-то в округе не было. В сочельник мужчины садились за стол, накрытый лучше, чем бывало у них дома, и это среди вечных льдов. И, совсем как мать, первым в крохотной, засыпанной снегом избушке, где из снега только труба и торчала, по утрам просыпался. Линдстрём брызгал в печку бензином, разжигал огонь и варил кофе, и тогда уже мог просыпаться и Шеф. Линдстрём был единственным, кто почти знал Шефа, единственным, с кем Шеф, сидя на кухне с чашкой кофе, осмеливался поделиться сомнениями и страхами. Линдстрём выслушивал его, и если требовалось, то подбадривал, а если надо было Шефа одернуть, то Линдстрём единственный на это отваживался. По крайней мере, никого больше Шеф не слушал. И к тому же, чтоб ты знал, Линдстрёма больше других любили собаки.

– Это понятно. Он него пахло едой. А если ты благоухаешь едой, ты уже на пути к тому, чтобы стать любимчиком всех собак, на чьем пути окажешься.

– Да, но все равно приятно. Это эскимосы научили его управляться с собаками. Линдстрём и Шеф два года прожили в Канаде среди эскимосов. Они оба выучились ладить с гренландскими собаками, но Линдстрём оказался способнее Шефа. И он лучше Шефа управлял собачьей упряжкой.

– Удивительно, как наш великий герой с этим смирился.

– Если хочешь стать таким же знаменитым, как Шеф, то, боюсь, надо много думать о себе. И особо не тревожиться о том, чего хотят остальные. Поэтому такие люди очень зависимы от других. Вот и Шеф зависел от тех, кто вел бухгалтерию и корреспонденцию и занимался много чем еще, без чего не обходится жизнь в цивилизации. Да, цивилизацию Шеф недолюбливал, но без нее разве он смог бы прославиться?

Шеф собственными глазами видел, как крепкие мужики, лучшие из лучших, превращаются в грязных, жалких существ, становясь заложниками собственной убогости. Как они перестают подмывать задницу. Но это его не пугало. Сам он до подобного состояния себя не довел бы, а вот у других тревожные признаки подмечать научился. И самые очевидные из них касались гигиены. Тот, кто не способен заботиться о себе, не может спасти других.

– Линдстрём был художником! – воскликнула фру Торкильдсен, и, судя по интонации, говорила в ней не только драконова вода. – Выживание… – фру Торкильдсен театрально умолкла, – выживание требует, чтобы люди нашли в себе привитые цивилизацией качества и в то же время были способны отказаться от цивилизованности. Нужно уметь жить как животное, которым ты и являешься. Выносить собственный запах. Зловоние.

«И что же вы знаете о зловонии?» – так и хотелось спросить мне, но сейчас не время для ехидства. Фру Торкильдсен даже разрумянилась, а это ее красит.

– С другой стороны, ни в коем случае нельзя забывать о дисциплине и культуре, – невозмутимо продолжала она, – ты оказался там, потому что ты человек и для того, чтобы быть человеком. В противном случае в этом не было бы никакого смысла. Поэтому нужно, чтобы что-то напоминало тебе о том, что ты не животное. Например, торт «Наполеон». Или тюленье мясо, прожаренное до совершенства. Пирожное со взбитыми сливками. Свежий хлеб и булочки. Блины. Кофе. Маринованные груши с кремом. Может, даже и стопочка после еды? Сыры и портвейн. Ведь нужно совсем немного, а у Линдстрёма этого было в излишке.

Одно из правил Линдстрёма мне знакомо, потому что фру Торкильдсен им тоже не брезгует. Звучит оно так: «Держите в заначке не меньше одной бутылки».

Я долго ждал, терпеливо выслушивая неумеренные похвалы Линдстрёму, который явно нравился фру Торкильдсен и у которого наверняка имелось множество замечательных качеств, но которому все равно придется отвечать за содеянное.

– И как же такой человек мог включить в меню собачатину? – спросил я – возможно, чуточку язвительно.

Фру Торкильдсен тихо, по-библиотекарски рассмеялась, хотя в Доме кроме нас двоих ни одной живой души не было.

– Бедный Шлёпик. Ты что же, думал, они там каждый день ужинали собачатиной? Бифштекс из собачатины а-ля Линдстрём? Нет, дружочек, Линдстрём не приготовил и не съел ни единой собаки. Так поступали лишь те, кто пошел на Южный полюс. Линдстрём же на несколько месяцев остался в избушке один, вместе с несколькими собаками, которых на полюс не взяли. Впрочем, невинным агнцем его все равно не назовешь. Помнишь чучела собак в музее «Фрам»?

– Лучше бы забыл. – Сказать по правде, я до сих пор не избавился от ужаса.

– Это Линдстрём умертвил их и выпотрошил, пока все остальные мужчины были на полюсе. В этом он тоже был экспертом. В университетской коллекции есть множество чучел всяких животных, оставшихся после Линдстрёма.

– Но собак он точно не ел?

– Совершенно точно. Тут Линдстрём невиновен.

– Тогда давайте искать виновных.

– Можно еще пару слов про Линдстрёма?

– Нам ведь еще на Южный полюс успеть надо.

– По-моему, тебе это понравится. Вот слушай: из всех членов экипажа Линдстрём был ближе всех остальных к гибели. И он был сам виноват. Знаешь, что сделал Линдстрём, оставшись один, когда Шеф со своими спутниками наконец отправился на полюс? Что делает типичный норвежец, когда заснеженные равнины залиты солнцем? Вот именно – он надевает лыжи и идет кататься. Вот Линдстрём и катался, пока у него не началась снежная офтальмия, причем случилось это далеко от избушки.

– Что такое снежная офтальмия?

– Если долго смотреть на блестящий от солнца снег, не защищая при этом глаза, то теряешь зрение. Недуг этот временный, но очень болезненный. Чувство такое, будто под веки засунули наждачную бумагу, – судя по тому, что я читала.

– Может, это глаза так намекают, что их притащили в какое-то неправильное место?

– Может, и так. Линдстрём брел вслепую по снегу – представь, как он испугался! Он прислушивался к лаю собак – далеко, в Фрамхейме, но звук по снегу передается плохо. Пришлось ему искать дорогу домой безо всякого ориентира. А ведь если сбиться с пути и пойти не к избушке, то придешь к верной смерти от холода. Линдстрём уже попрощался с жизнью – ну все, память о нем останется лишь в записях. И тут он услышал лай.

– Ха!

– И это была не просто собака. Всех своих собак Линдстрём прекрасно знал. Это лаяла его любимица, у которой как раз началась течка и за которой бегала целая стая женихов.

– Так это была сучка!

– Уймись, Шлёпик. Суть в том, что Линдстрём приманил к себе собаку, а та вывела его к избушке, и благодаря этому он выжил и умер от старости в Осло лишь спустя много-много лет. Скажи, красивая история?

– Да, и впрямь красивая. Вот только в конце Линдстрём свернул бедной животине шею и сделал из тушки чучело.

Возвращение Домработницы

Похоже, я опрометчиво недооценил Домработницу. Причем по нескольким фронтам. Как выяснилось, Домработница обладает способностью полностью менять внешность. Сегодня Домработница – вовсе не истеричная собаконенавистица, а во всех отношениях приятный мужчина, который мало того что не «бояться собаков», но и отлично умеет почесывать.

Правда, фру Торкильдсен все равно не очень хорошо понимает, что говорит Домработница, но сегодняшний от коричных рогаликов не отказался, охотно слушал фру Торкильдсен и, как уже сказано, хорошо почесывает, а это немало. Строго говоря, это залог успеха. Мы втроем замечательно провели утро, а сейчас еще и Щенок заявился. Щенок тоже не из тех, кто отказывается от коричных рогаликов. Все это напоминало бы праздник, достань фру Торкильдсен драконову воду и пахучий табак с пряностями.

– Я собирался тебя в магазин свозить, – предложил Щенок, и в кои-то веки фру Торкильдсен, похоже, его предложение устроило. По крайней мере, возражать она не стала.

Фру Торкильдсен ушла собираться, а Щенок подошел поближе к Домработнице.

– Ну что, как она? – тихо спросил он.

Домработница, кажется, немного удивился и, судя по запаху, растерялся.

– Да вроде неплохо, – ответил он, и, по идее, на этом расспросам можно бы и закончиться, вот только Щенка такой ответ не устроил.

– Я что-то сомневаюсь, что она справляется. Дом большой. До магазина далеко…

– Вроде справляется, – ответил Домработница, – все прибрано, чисто, еда в холодильнике есть. С собакой все в порядке. По крайней мере, не тощая. Знаете, есть такое присловье: «Коли собака сыта, значит, все хорошо». – И Домработница засмеялся.

Ломать голову над тем, что подразумевает Домработница под «не тощая», мне было лень. Он и сам не сказать чтоб худой, значит, это комплимент. Словно прочитав мои мысли, Домработница добавил:

– Хорроошая собака.

А людей, которые так считают, невозможно не любить.

– У нее там какие-то бумажные фигурки, – не уступал Щенок, – это вообще нормально?

– Да, пришлось ей потрудиться.

– Но зачем она это все делает?

– Ну… – начал Домработница.

– Ради собаки! – сказал Щенок, явно ожидая возмущения, но не дождался.

– Вон оно что. Почему? – спросил Домработница.

– Шлёпик – ее главная ценность, но иногда мне кажется, она перегибает палку и начинает относиться к нему почти как к человеку. Она, например, читает ему вслух. И разговаривает с ним, а он разговаривает с ней. Она иногда так и говорит – Шлёпик сказал то, Шлёпик сказал сё. Затем она и вырезала бумажных собак – чтобы показать Шлёпику, сколько собак было у Руаля Амундсена, когда он отправился в экспедицию на Южный полюс. Понимаете? Собаки считать не умеют, поэтому она вырезает фигурки – чтобы он понял.

– Это гренландские собаки, – сказал Домработница.

– Правда? – Энтузиазма у Щенка поубавилось.

– Я работал в Гренландии. На западном побережье, среди эскимосов. Вы наверняка слышите – я говорю с датским акцентом. В студенческие годы я решил подзаработать и на полгода уехал в Гренландию. Там по-прежнему рассказывают о собаках Руаля Амундсена.

– Неужели? Но как по-вашему, это вообще нормально, что она вырезает фигурки из бумаги и разговаривает с собакой?

– Я вашу маму знаю не настолько хорошо, так что оценить ее психическое состояние не могу. Да и не моя это работа. У меня сложилось впечатление, что она дама бодрая, разве что ест маловато. И она не одна такая, кто с собаками разговаривает. По-моему, это вообще пожилым женщинам свойственно.

И тут Домработница сделал нечто такое, от чего у Щенка изменились и запах, и сердцебиение. Он молча положил руку Щенку на плечо и долго сидел так, словно просил себя почесать или покормить, а потом сказал:

– Это нелегко. Я знаю. Лучше вашей маме уже не станет, не существует никаких волшебных диет или таблеток, которые сделают ее такой, какой она была вчера или позавчера. Ни вы сам, ни мы – все остальные – ничего сделать не можем. Лишь обеспечить ей счастливую жизнь. В этом доме, я вижу, много книг. Может, вы знаете Гамсуна?

Щенок кивнул, и расшифровать его запахи стало сложно.

– Кнут Гамсун, – продолжал Домработница, – описывал жизнь как повозку, на которой человек едет на эшафот. Повозка самая что ни на есть примитивная. И в спину человеку то и дело впивается гвоздь. А потом человек чуть сдвигается в сторону, и гвоздь больше не впивается.

Щенок молчал. Домработница спокойно, размеренно чесал мне затылок. Немного погодя Щенок сказал:

– Бабушка как-то призналась, что однажды переспала с Гамсуном.

– Что-о? – удивился Домработница. – Невероятно!

– Она рассказала об этом прямо перед смертью. Она всегда была такая правильная и скрытная, а в конце разоткровенничалась и потеряла всякий стыд. Говорила все, что было на уме, не думая о приличиях. Можно было спросить ее о чем хочешь, и она честно отвечала. Про Гамсуна она рассказала, когда я заметил, что она зачем-то достала с полки полное собрание его сочинений. «Я спала с этим Гамсуном», – сказала она. Это, по ее словам, произошло, когда она была горничной в одном пансионате в Северной Норвегии.

Домработница оживился и явно хотел еще порасспрашивать, но тут Щенок приложил палец к губам. Из ванной вышла фру Торкильдсен. Она сделала себе уличное лицо и уличный запах и вела себя так, словно настроение у нее – лучше не бывает.

– Итак, господа, – проговорила она, – пошли?

Как вправить мозги гренландской собаке

Краткий курс капитана Руаля Амундсена

«Причастию» часто подвергался тот или иной из грешников, когда поступал неподобающим образом и переставал слушаться. Оно заключалось в том, что, воспользовавшись первым случаем остановки саней, вытаскивали упрямицу и угощали ее кнутовищем. Для таких причастий, если они повторяются часто, требуется много кнутов[3].

Слушать, как эти слова произносит фру Торкильдсен, удивительно. Представить, как фру Торкильдсен колотит гренландских собак так, что от кнутовища щепки летят, – нет, на это моя фантазия неспособна.

Впрочем, это не ее собственные фразы, а Шефа. И этими фразами он не ограничился.

Кнут уже давно перестал пугать их; когда я пробовал бить собак, они только собирались в комочек, стараясь получше предохранить голову; не беда, если попадет по телу. Много раз вообще не удавалось заставить собак идти, и тогда мне приходилось прибегать для этой работы к чужой помощи. Двое толкали сани, а третий нахлестывал кнутом.

Фру Торкильдсен умолкла. Это уловка. Я на это давно внимание обратил – как только в истории о «Великом походе к центру пустоты» заходит речь обо всяких ужасах, фру Торкильдсен все чаще передает слово книгам.

Из безжалостного рассказа Шефа я узнавал о смерти то одной, то другой собаки еще до того, как экспедиция выдвинулась к Южному полюсу. Происходило это по самым пустяковым причинам, потому что если у экспедиции чего и имелось в избытке, так это тягловой силы. Собаки дохли от переедания, от возбуждения и от упрямства, но прежде всего – оттого, что их было чересчур много.

К тому дню, когда Шеф и четверо избранных наконец выдвинулись по направлению к Южному полюсу, мы с фру Торкильдсен давно уже сбились со счета, прикидывая, сколько собак осталось в живых и сколько выбыло из строя еще до марш-броска. Стая на каминной полке все росла, но и стая на полу увеличилась до невероятных размеров. Фру Торкильдсен пришла к решению разделить ее. Впрочем, на самом деле это Шеф придумал.

Действуя размеренно и осторожно, она переставила где-то половину бумажных волчков с пола на каминную полку. Зажав фигурки в руке, она замерла.

– От чего они умерли, точно не знаю, и когда они умерли – тоже, но в этой долгой гонке никто из них не выжил. Думаю, некоторые умерли по естественным причинам.

Я решил было спросить, какие причины смерти гренландских собак в Антарктиде считаются «естественными», однако тут фру Торкильдсен добавила:

– Некоторые сбежали.

Сбежали. Пока это лучший момент во всем повествовании. Мне захотелось послушать про тех, кто умудрился сбежать, но фру Торкильдсен не намеревалась заострять на них внимание.

– Сейчас речь идет вот об этих собаках, – она обвела рукой стаю на ковре, – пятьдесят две собаки, Шлёпик. Больше, чем рассчитывал Шеф, когда они прибыли в Антарктиду. И их разделили на четыре упряжки… Вот так.

Фру Торкильдсен не устает меня удивлять. Рассортировав волков по четырем большим группам, она достала сани. Они тоже из бумаги, сделанные по тому же принципу, что и волки. Сани эти напоминали маленькие корабли, и, в сущности, они и есть корабли. Корабли, на которых переплывают замерзшие моря.

– Вот теперь они готовы к путешествию, – сказала фру Торкильдсен. – Было лето, но все равно холоднее, чем здесь у нас бывает зимой. Минус двадцать пять. Прекрасные условия для собак. И собаки были довольны. По крайней мере, так пишет Шеф.

– В этом он прав. К сожалению.

– Собакам нравится тянуть сани?

– Нравится? Да гренландские собаки живут ради этого. Это единственное, что они действительно умеют. Их хлебом не корми, а дай тащить сани, пока во рту не появится привкус крови, да и потом тоже.

Мы, собаки, чем удобны? Тем, что если тебе хватит мозгов и терпения на несколько поколений, то можешь сам сотворить себе животное, нарочно приспособленное для выполнения самых тяжелых или глупых задач. Вспомните те извращенные варианты, которые успели за историю человечества придумать немцы. Вывести доберман-пинчера способен только кто-нибудь больной на всю голову, да в придачу еще и злобный. Согласны?

Я не вру: ездовым собакам нравится тащить сани, главное – чтобы им разрешили самим выбрать темп. Когда их гонят чересчур быстро, они выматываются и садятся на снег, и в худшем случае упряжку после этого не восстановишь. Если же они бегут слишком медленно, то начинается грызня и возня. Но когда собаки вошли в подходящий им темп, догнать их сможет лишь хороший лыжник.

– То есть ездовых собак в упряжке тебе не жаль?

– Хм… – Я задумался. – Гренландские собаки – существа незамысловатые, и если им нравится в упряжке, то почему бы этим не воспользоваться?

– Да, но если им это так нравится, почему Шефу приходилось их колотить?

Фру Торкильдсен – если вы еще сами не поняли – дама обстоятельная. Возможно, вы также поняли, что она имеет определенную склонность к драматизму, и эти два качества нередко сталкиваются, когда она рассказывает историю о собаках Шефа. Она рассказывает намного больше, чем я хочу узнать. Например, фру Торкильдсен точно известно, сколько галет было погружено на сани и сколько оставлено на складах к югу от избушки перед наступлением зимы. И мне пришлось уточнить:

– На складах? Это что?

– М-мм, как же объяснить… – пробормотала фру Торкильдсен. – Вот когда собаки закапывают косточку, чтобы съесть ее потом, – это то же самое. Помнишь, какой ты был несчастный, когда мы дали тебе огромный бараний хрящ? Ты как неприкаянный несколько дней бродил по дому с костью во рту и все искал укромное местечко. И сколько раз мы вытаскивали эту кость из-под подушек. Не помнишь, что с ней в конце концов сталось?

– Я ее закопал, только не помню где.

– Вот и на Южном полюсе они тоже сделали нечто наподобие. Летом, перед тем как выйти с упряжками, они соорудили чуть к югу склады. Чтобы вернуться – а еда и горючее их ждут. Уму непостижимо, как они умудрились их потом отыскать. Белые холмики, ничем не отличающиеся от других таких же. И никаких ориентиров, чтобы начертить карту, там не было. Белая плоская равнина – вот и все. Чтобы отыскать склады, они отметили их черными флажками.

– По-моему, в том, что они отыскали еду, ничего удивительного нет. Просто если собаки бежали тем же маршрутом, что и годом ранее, они просто шли по запаху.

– В такой мороз? После зимы? Вот уж сомневаюсь, Шлёпик, – поучительно проговорила фру Торкильдсен.

– Да что вы в этом смыслите? Тупая старуха.

– Паршивая шавка.

Похоже, для фру Торкильдсен все самое захватывающее в этой истории с Южным полюсом связано с едой. Может, ничего странного в этом и нет. Как говорится, повар от голода не умрет.

– Понимаешь, это математическая задачка, – растолковывала мне фру Торкильдсен.

– Нет, не понимаю, – честно признался я.

– Всех этих собак надо кормить, – она посмотрела на четыре упряжки на полу, – причем каждый день. Чем дольше экспедиция, тем больше еды надо взять с собой. А поскольку по дороге ничего съестного не будет, они вынуждены нести все съестное с собой. И если они возьмут с собой чересчур много и перегрузят сани, то потребность в еде у собак возрастет. А если возьмут недостаточно, собаки умрут с голоду.

О том, кто умрет от голода последним, у меня имелись вполне обоснованные подозрения, но я промолчал.

– Вот поэтому они и пересчитывали галеты, десятки тысяч галет они пересчитывали несколько раз. Они взвешивали порции для себя и для собак и, исходя из общего количества галет в санях и на складах, делали вывод, на сколько дней им хватит еды. Но был и еще один фактор… – Она умолкла, и в комнате повисла тишина. Наконец фру Торкильдсен снова открыла рот: – И этот фактор – собаки.

– Собачатина – тоже элемент этой математической задачки?

– Да.

– Тьфу.

– Может, сперва все было иначе, но со временем изменилось. Однако, прежде чем рассказывать дальше, напомню тебе кое о чем.

– А это обязательно? Эти ваши напоминания – невыносимая скучища. Может, лучше сразу перейдем к тому месту, где они едят собак?

– Шлёпик, ты должен знать: собак ели не только люди.

Ой, а вот тут что-то не сходится. Ведь фру Торкильдсен говорила, что других существ в антарктических льдах не было, так?

– Англичанины? – предположил я. – Или их пони?

Я к пони всегда с недоверием относился – по-моему, характер у них такой же, как у мелких собак.

Фру Торкильдсен медленно покачала своей иссиня-седой головой.

– Собаки, которых не съели, да, они сами ели собак.

– А-а, так это и есть напоминание? Что закон жизни гласит: «Сожри – или сожрут тебя»? Ясное дело, собаки ели друг дружку. Собаки – подобно людям – сожрут что угодно, если хорошенько проголодаются. А голодные они почти всегда.

– Имелся один показатель, насколько сильно собак мучил голод, – они тогда начинали есть дерьмо других собак. Человеческое дерьмо вошло в их рацион, еще когда «Фрам» шел по морю. Туалет возле зимовки представлял собой здоровенную яму в снегу, и яма эта сверкала чистотой, причем за право поддерживать в ней чистоту собаки дрались. Но, как уже сказано, когда собаки начинают есть собственное дерьмо, звоночек это тревожный.

Возможно, вам, как и мне, кажется немного странным, что фру Торкильдсен ничего не сказала о том, как собаки были запряжены. В Гренландии собак запрягают веерным способом. Для Гренландии – острова, на котором растительности выше колена не бывает, – он подходит как нельзя лучше. В лесу лучше заменить его так называемым цуговым способом, когда собаки запряжены парами друг за дружкой. В Антарктиде лесов нет, и тем не менее Шеф почему-то запрягал собак цугом. Он редко оставлял что-либо на волю случая, поэтому, думаю, он намеренно отверг веерный способ, которому научился у эскимосов. Выбрав цуговый способ, когда первыми бегут вожаки, Шеф ввел в бегущей по заснеженным пустыням собачьей стае иерархию, похожую на человеческую. Я усматриваю в этом явную манипуляцию, однако фру Торкильдсен ничего не сказала.

Все, о чем рассказывает мне фру Торкильдсен, она узнала из книг. А книги она держит в руках. Руки у нее синие с белым, кривые, узловатые и больные. Но бывало и хуже, а будет еще хуже – так фру Торкильдсен говорит. Когда она еще работала Библиотекарем, руки у нее порой так болели, что она уходила в туалет поплакать. Сейчас, рассказывая об этом, она тоже едва не плачет. Однако ее тонким пальцам-крючкам хватает силы перелистывать страницы и отыскивать кусочки пазла, которые она отмечает маленькими желтыми флажками.

Смотри, я нашел! – кричит флажок.

Вот так они это и делают. Люди. Устанавливают флажки возле складов со знаниями и историями, которые дожидаются, когда придет момент и людям они понадобятся. Пускай даже большие пальцы на руках у них и отстоят, но, честно сказать, не знаю, что сталось бы с людьми без этих флажков.

Насколько я могу судить, каждая книга обладает собственным запахом. Конечно, в том, что старый, переплетенный в кожу фолиант пахнет иначе, чем дешевый бумажный блинчик, нет ничего удивительного, но я вам больше скажу. На книге, разумеется, остается запах тех, кто ее читает, и того места, где ее читают. И еще запах уходящего времени. Этот запах я и узнал, когда мы впервые зашли в Библиотеку.

Вот что примечательно: запах хорошей книги ничем не отличается от запаха плохой. И от содержания тоже не зависит. Войны и влюбленности, философия и рыбацкие байки – все они пахнут одинаково. Исключение – поваренные книги. Речь, естественно, идет о старых поваренных книгах, бывших в употреблении. От хорошей поваренной книги пахнет едой. Но какую книгу ни возьми, а четырнадцатая страница в ней будет пахнуть так же, как тысяча третья.

Если бы содержание книги можно было унюхать, то с Библиотекарями человечеству пришлось бы распрощаться. В лучшем случае их заменили бы собачники.

Представим: вот заходит посетительница и не знает, какую ей книгу взять. А Фидо достаточно ткнуться носом ей в пальто, и ему сразу ясно, чего она ищет – утешения, фантазий, приключений или рецепт щуки на пару. И вот Фидо уже ведет собачника к нужной полке и дает понять, какую книгу доставать. Посетительница уходит с книгой. Собачке вручают лакомство. Собачка рада. Все довольны.

– О черт! – закричала фру Торкильдсен.

Судя по смыслу фразы и по интонации, все серьезно, поэтому я вскочил, даже не успев представить, какие опасности могут таиться на кухне, откуда послышался крик. Примчавшись туда, я увидел фру Торкильдсен – она как ни в чем не бывало сидела за столом. В одной руке у нее была книга, а в другой – высокий стакан с красной драконовой водой. Можно сказать, все как обычно. Никакими грабителями или, к примеру, мусорщиками тут и не пахло. Я спросил, что случилось, но фру Торкильдсен ответить не удосужилась, просто сидела, уставившись в книгу, которая, видно, и вынудила ее выругаться.

– Что это за книга?

– «Жизнь во льдах». Про кока Линдстрёма.

Ну ясное дело, про кого же еще?

– Никогда не видел, чтобы книга заставляла вас выругаться.

– Смотри! – Фру Торкильдсен ткнула мне в морду открытую книгу, и я почувствовал легкий укол страха от предвидения, что фру Торкильдсен рано или поздно утратит способность реально оценивать действительность.

Вот и сейчас мне пришлось напомнить:

– Я не умею читать.

Конечно, фру Торкильдсен как никому другому известно, что читать я не умею, и тем не менее признаваться в этом вслух как-то стыдно. Как бы фру Торкильдсен меня ни любила, она наверняка любила бы меня еще сильнее, умей я читать. Тогда мы с ней сидели бы в креслах, с книгами в лапах, и нарушали бы тишину, лишь желая поделиться каким-нибудь умозаключением или налить по стаканчику. Или схрумкать какое-нибудь лакомство. С другой стороны, фру Торкильдсен наверняка вскоре надоело бы перелистывать для меня страницы. То же на то же и выходит.

– Это красное вино! – сказала фру Торкильдсен, и я наконец понял, о чем она толкует.

Прямо посреди страницы виднелось пятно, в котором смешались все цвета флага. Красный и синий и еще чуток белого. Как этот цвет называется, я не знаю. Может, драконово-красный?

– Ну подумаешь, заляпали книгу красным вином. Это же не конец света, – с деланой веселостью утешил ее я.

– Библиотечную книгу! – воскликнула фру Торкильдсен.

Ситуация явно была критическая.

Библиотечные книги портить и рвать нельзя. Это я уяснил.

Вашими собственными книгами, если припрет, можете хоть подтираться, коли больше нечем, но книги, взятые в Библиотеке, – дело другое. Пока они находятся у вас в Доме, на них не должно появиться ни пятнышка, ни царапинки. Их следует возвращать в Библиотеку, и единственное воздействие на них с вашей стороны – это то, которое оказывают на буковки ваши глаза.

И кто бы мог подумать – натворила это фру Торкильдсен! Та самая, что привила мне благоговение перед библиотечными книгами. Ну что ж, значит, подобное даже с самыми лучшими из нас случается. Вопрос в том, что́ нам теперь делать.

Поэтому я спросил фру Торкильдсен:

– И что нам теперь делать?

– Да, что же теперь делать? – переспросила фру Торкильдсен.

– Может, купим новую книгу? – предложил я. Главное – мыслить конструктивно.

– В прежние времена я бы так и поступила. Где-то в ящике у меня до сих пор валяются старые кармашки для карточек. И можно бы наклеить на книгу такой кармашек и вложить внутрь карточку с читательскими данными – с этим любой Библиотекарь даже с завязанными глазами справится. У меня и старая печать сохранилась, поэтому мы бы с тобой легко превратили магазинную книгу в библиотечную. Но сейчас… – фру Торкильдсен повертела книгу в руках, – тут штрих-код. Вот, гляди, – она опять показала мне книгу.

– И что это такое?

– Эти черточки рассказывают компьютеру все, что нужно знать о книге. Берешь такой приборчик, наподобие электрического пистолета, целишься в черточки – и пиу! Как это все устроено, я понятия не имею.

– Запах, – догадался я, – наверняка тут что-то с запахом связано.

– Запах? – не поверила фру Торкильдсен. – Нет, это вряд ли. Тогда я бы унюхала… – фру Торкильдсен поднесла книгу к носу, – а она ничем не пахнет. Разве что книгой.

– На ваше обоняние я бы полагаться не стал, – одернул ее я, – вы, бывает, даже в кучу вляпаетесь, да и то не чуете.

Будь фру Торкильдсен менее зашоренной, я бы на практике показал ей, как действует обоняние. Потому что действие его очень похоже на черточки на книге, пострадавшей от драконовой воды. Разница лишь в том, что вместо «пиу!» надо глубоко втянуть носом воздух и ощутить третье измерение запаха, а именно время.

Прошлое. Настоящее. Будущее. Необязательно в этом же порядке. Поэтому, как вы понимаете, расшифровка запаха может несколько затянуться. Поспешного шмыганья не всегда достаточно – иногда, чтобы картина получилась целостной, нюхать приходится долго и обстоятельно. Помните про это в следующий раз, когда будете нетерпеливо дергать поводок.

А вот и ответ на вопрос «Что теперь делать с библиотечной книжкой?». Ничего. Она, как и вчера, лежит на комоде, и я не удивлюсь, если она и завтра так будет лежать. Я про эту книгу тоже больше не упоминаю. В последний раз, когда я сказал о ней, фру Торкильдсен сразу помрачнела и «забыла» накормить меня перед сном. Для меня книга об Адольфе Хенрике Линдстрёме прекратила свое существование, однако это не снимает с повестки дня вопроса, который по-прежнему мучает фру Торкильдсен: что нам теперь делать? И тысячи других вопросов. Какое наказание ждет нас со стороны Библиотеки, если мы просто-напросто не вернем испорченную книжку? Какой властью обладает Библиотека? Как этим могут воспользоваться Щенок и Сучка? Можем ли мы обратиться за помощью к Домработнице? Успокаивая себя, я вспоминал, что в Доме у нас по-прежнему имеется оружие. Вот только я уверен – с тяжелым сердцем фру Торкильдсен решится стрелять в других Библиотекарей, поэтому лучше бы все это решилось более мирным способом. Кусать следует только тех, кто того заслуживает.

– В Гренландии собак запрягают веерным способом, – сказала фру Торкильдсен, – я тебе покажу, как это выглядит.

– Я в курсе, как это выглядит, – пробормотал я и понял, что скрыть злость у меня не получилось, – за кого вы меня вообще держите? За тибетского спаниеля? Мне это можно не показывать. И цуговый тип упряжки тоже. Я о нем и так все знаю.

– Надо же, – удивилась фру Торкильдсен. – Откуда тебе это известно?

– Понятия не имею.

– Ты же сказал, что знаешь про различные типы собачьих упряжек?

– Да, но не знаю, откуда это мне известно.

– Ну что ж, Шлёпик, тогда знай, что веерный тип Шеф отверг.

– Я в курсе.

– И почему – тоже знаешь?

Вот оно.

Потому что Шеф был манипулятором, который принудил собак подчиняться неестественной иерархии, чтобы закрепить свое превосходство над ними, – вот как я собирался было ответить, но фру Торкильдсен, приступившая к своему первому стакану драконовой воды, меня опередила:

– Лед, по которому они тащили сани, со стороны выглядел плоско, как танцплощадка, но на самом деле он полон коварства: под снегом есть глубокие трещины, куда собачья упряжка может запросто провалиться. Чтобы сократить вероятность этого, Шеф решил, что будет лучше поставить собак друг за другом, несмотря на то что никакой растительности вокруг и не было. И много раз это решение действительно спасало им жизнь.

Ну охренеть теперь.

– «Танцплощадка дьявола» – вот как окрестили они эти льды. Трещины во льду вызвали у Шефа единственный приступ патетики. Они почти превратили его в поэта. Эти трещины особенно поражают, если лечь на их край и вглядываться внутрь, – пишет Шеф, – у самых следов видна отверстая дыра в широкой трещине. Вначале она светло-голубая, но под конец в бездонной пропасти становится совсем черной.

Да Шеф у нас поэт.

Вначале

она

светло-голубая,

но под конец

в бездонной пропасти

становится

совсем

черной.

– Шеф много про эти трещины пишет, – сказала фру Торкильдсен.

Она напала на след. Фру Торкильдсен все правильно почуяла.

– Я считаю их символом той ситуации, в которой он сам оказался, возглавив этот грандиозный проект и поставив все на карту. Это его собственный страх перед падением. Такое очень свойственно мужчинам. Каждый раз, делая шаг, Шеф думает о том, что его ждет, если он не доберется первым до Южного полюса и не вернется первым же назад. В этом случае лучше смерть в ледяной расщелине.

– Возможно, к этому его побуждает монотонность. Их экспедиция к Южному полюсу разнообразием событий не отличается, – предположил я.

Фру Торкильдсен разубеждать меня не стала:

– День за днем – в санях, за спинами бегущих по льду собак. Со всех сторон плоская белизна, а солнце никогда не заходит за горизонт. Погода то хуже, то лучше, но холод никуда не исчезает. И каждый день одно и то же. Достать палатку. Установить палатку. Все как за день до этого. По плану. Собаки пробегают отмеренные им километры, порций еды достаточно, склады расположены там, где и должны быть. Если бы не мучивший его кошмар, в котором капитан Скотт со своими мотосанями становится первооткрывателем Южного полюса, то вся эта экспедиция для Шефа была бы чисто пасхальными пока-тушками.

– Ну да, ведь так оно и есть, разве нет? Отправляются на покатушки. На прогулку. Строго говоря, они просто гуляли с собаками, пускай и слегка претенциозно.

– Пока не уперлись в стену.

– И когда это случилось?

– Сейчас.

Стена была десять тысяч футов высотой. А фру Торкильдсен говорит, что это высоко – стена заканчивается примерно на той же высоте, где летают самолеты, хотя их я тоже никак не могу углядеть. Стена росла в течение многих тысячелетий, ее строили лед и снег, а ветры полировали ее, и в стене этой полным-полно подлых трещин. Здесь, у подножия холма, располагался последний склад, здесь заканчивалась карта. Оставшийся путь до Южного полюса представлял собой последнее белое пятно в мире.

Это смахивало на азартную игру. Они по четыре раза пересчитывали галеты, желая удостовериться, что козыри у них на руках, но следующий шаг все равно вел их к верной смерти.

Собаки, мало того что смертельно усталые, теперь, после того как сани, то одни, то другие, почти исчезали в трещинах ледника, были дико напуганы. Сейчас, когда непослушные, больные или возбужденные собаки скрылись подо льдом, стая на каминной полке выросла.

Наказание Домработницы

Домработница мне по-настоящему нравится. Сперва ее постоянно меняющийся облик сбивал меня с толку, но позже я осознал, что именно в изменчивости и кроется суть Домработницы. И к чему вообще такому благородному существу, как Домработница, ограничивать себя единым обликом?

Сегодня Домработница явилась в виде молодого – по меркам Домработницы – мужчины. У него имеются маленькая дочка и возлюбленная, которая никак не определится, чего ей надо от этих отношений, а еще он мечтает стать водителем «скорой помощи». И все это я унюхал. Ладно, шучу! Он просто выложил все это фру Торкильдсен, а та слушала его словно зачарованная и кормила коричными рогаликами. Дом сверкает, как всегда бывает перед приходом Домработницы, поэтому у Домработницы есть время помочь фру Торкильдсен там, где сама она не справляется, – убрать садовую мебель.

Домработница пошел в сад, а я увязался за ним. Движуха – это всегда хорошо. Любая. Три стула и маленький столик. Работа немудреная, но Домработница все равно улучил минутку, спрятался за сараем и закурил.

– Ты же не настучишь, Шлёпик? – ухмыльнулся он.

Я не ответил. Лучше так, чем признаться в том, что я не понимаю, о чем он вообще. И я завилял хвостом – старался вилять как можно спокойнее, хоть у меня это и не выходит. Моя цель – чтобы хвост двигался с элегантностью, присущей крыльям крупной хищной птицы, однако получается больше похоже на дворники на лобовом стекле.

А потом Домработница выпустил из ноздрей дым, и тут до меня дошло! Усевшись в белое пластмассовое кресло, он курил пряности!

– Ясное дело, не настучу, – пообещал я.

Домработница закашлялся. Я дождался, когда кашель утихнет. По той или иной причине сердце у Домработницы вдруг заколотилось с бешеной скоростью, и он, вытаращив глаза, уставился на меня так, словно я – единственная собака на земле.

– Это останется между нами, – добавил я, глядя ему прямо в выпученные глаза, – кстати, у тебя не найдется еще… ну, вот этого? Не знаю, как оно называется. По-моему, фру Торкильдсен оно тоже не помешало бы. Как ты, наверное, понял, она чересчур злоупотребляет драконовой водой, а тело у нее миниатюрное.

– Ты разговариваешь… – Домработница поднялся.

– Я могу заплатить, – продолжал я, – мне известно, в каких книгах фру Торкильдсен прячет деньги – в «Будущем Америки» Герберта Уэллса и сборнике Роберта Бёрнса. Обе стоят справа от каминной полки. Она ни в жизнь не заметит. Мне, честно говоря, вообще кажется, что она про эти деньги позабыла.

– Ты разговариваешь! – повторил Домработница.

– Я бы и сам это сделал, но, как видишь, больших пальцев у меня нету, а потому достать книгу с полки – проект, обреченный на неудачу.

– Ты разговариваешь! – еще раз сказал Домработница, после чего развернулся и ушел, причем отчего-то крайне поспешно.

После ухода Домработницы фру Торкильдсен опять играла роль ангела смерти. Спокойно и размеренно она поднимала с пола бумажных волков. Один. Два. Три. Она подняла четвертого. Еще один. И еще один. И еще. И еще один. Еще один. Еще один. Еще один. Еще один. Еще один. Еще один. Еще один. Еще один. Еще один. Еще один. Еще один. Еще один. Еще один. Еще один. Еще один. Еще один – этот самый последний. Все они уместились в ее худеньком кулачке.

– Двадцать четыре, – сказала фру Торкильдсен, – их убили в конце восхождения те самые люди, которые несли ответственность за их жизнь.

– Старая добрая бойня, – проговорил я.

Банально, я и сам это слышал, но что еще мне было сказать? Что я в ужасе? Можно, конечно, было и это сказать, но на самом деле это неправда. Фру Торкильдсен рассказала мне о великой резне, которая свершилась, когда люди и собаки после многих дней изнуряющего подъема наконец очутились на плато, однако случившееся меня ничуть не удивило. Если бы я управлялся с числами, как фру Торкильдсен, то, подсчитав галеты и порции, понял бы, что вычисления не сходятся и что стратегия Шефа снова основывалась на избытке собак.

Чувства меня захлестнули, но позже. Теперь же основное место занимали факты, и к тому же я не из тех, кто дает волю чувствам, разве что когда особенно голоден, а сейчас не тот случай. Наоборот – я сытый. И мне тепло. Вероятность того, что фру Торкильдсен без предупреждения пустит мне пулю в череп, ничтожно мала. Я в безопасности, а такой собаке, как я, больше ничего и не требуется.

– Если собаки догадались обо всем не сразу, то уж наверняка осознали, что произошло, когда на ужин им подали их же убитых товарищей, – сказала фру Торкильдсен, открыв страничку, помеченную желтым флажком.

Вот уж забавные чувства испытывает библиотечная книга, оказавшаяся дома у фру Торкильдсен.

Сегодня на шоу доктора Пилла: Библиотека, в которой я всю жизнь проработала, закрывается, но, к счастью, я скоро умру!

Наверное, так называлась бы программа доктора Пилла про фру Торкильдсен, сними он такую программу. По крайней мере, если бы ей предложили придумать название.

А вот если бы название придумывал Щенок, то, боюсь, шоу называлось бы так: Моя одинокая старуха-мать напивается до беспамятства, а я не знаю, как к этому относиться!

Название от Сучки: Моя свекровь – зажившаяся на этом свете старая ведьма, которая лишила нас крыши над головой и, ко всему прочему, еще и в глаза мне не смотрит!

И от Кутенка: Биииип!.. Биииип!.. Бииип!.. Биииип!.. Биииииииип!.. Бум!

А я? Какое название выбрал бы для шоу доктора Пилла я, да так, чтобы привлечь широкие массы? Ответ на этот вопрос существенно зависит от того, в какой день меня спросят. Вот первое, что приходит в голову:

Мне кажется, у меня был секс, но я не уверен, а девушка потеряла ко мне интерес, поэтому точно мне не узнать.

Хозяйка кормит меня плохой едой, а когда я пукаю, она еще смеет жаловаться!

Я чересчур жирный, потому что слишком люблю людей!

Там, на углу, ротвейлер. Он дико меня бесит. Чтоб он сдох!

Я боюсь умереть от голода. Прямо сейчас!

Библиотекарь в меня влюбилась, и я боюсь, что фру Торкильдсен умрет, узнав об этом.

Последний пункт я добавил в список сегодня. К нему я еще вернусь, но сначала объясню, каким образом список этих придуманных названий раскрывает мою главную проблему: в моей жизни не хватает врагов.

Противников, как это называется у тех людей, которые не дерутся. Мы с фру Торкильдсен заодно, это неоспоримо, но я все равно не понимаю, против кого, помимо ее невестки и Иисуса Христа, мне следует быть. И, если уж на то пошло, Иисус-то в последнее время нам с ней не особо досаждает, поэтому остается Сучка, главный и единственный враг фру Торкильдсен. В эти дела мне встревать неохота. Да, упомянутого выше ротвейлера я ненавижу, однако совсем недолго, ровно те несколько минут, когда, проходя мимо, вынужден выслушивать его лай. Все остальное время я его не ненавижу – только разве что если вдруг начну сокрушаться о проклятом прошлом или проклятом будущем. К тому же он лишь тупая псина. А тупых псин в мире пруд пруди. А может, мой враг, мой противник – это Щенок?

Ох, надеюсь все же, что нет. Мне он ничего плохого не сделал, хоть и надоедает своей матушке, подсовывая ей всякие бумажки и заводя разговоры о том, как оно все будет. Очень хотелось бы, чтобы он не принимал тот случай с Сатаном Свирепым близко к сердцу.

Сучка, например, от меня не в восторге, но я это не воспринимаю как личное оскорбление. Если бы у меня была возможность хорошенько ее обнюхать, раскопать, что там внутри, под антисептиком и маскировочным ароматом, мы непременно подружились бы.

Как я уже сказал, Библиотекарь в меня влюбилась, и я боюсь, что фру Торкильдсен умрет, узнав об этом. После событий сегодняшнего дня этот вывод сам собой напрашивается. Сейчас мы вернулись домой, а вообще сегодня надолго выходили. Единственной нашей целью было посещение Библиотеки и «Кружечки». Утром Щенок и фру Торкильдсен съездили на охоту и, проторчав там целую вечность, привезли столько драконовой воды, сколько у нас в доме давно не бывало. На этот раз оправдываться фру Торкильдсен пришлось перед Щенком:

– Я моих пожилых девчонок на ужин жду. – И гробовым голосом добавила: – Это уж точно в последний раз.

– Хватит каркать, – оборвал ее Щенок с несвойственной ему резкостью, – тебе еще жить да жить! Но жить надо по-настоящему. Бабушка сколько прожила? До девяноста четырех? Или девяноста пяти? Нет никаких оснований полагать, что ты умрешь раньше. Да даже и дольше проживешь. Люди сейчас вообще живут долго. А ты сидишь тут, жалеешь себя и медленно губишь – так нельзя! Поехала бы лучше на Канары отдохнуть! Погрелась бы там. Порадовалась жизни. За Шлёпиком мы присмотрели бы, это ты прекрасно знаешь.

– Вовсе я себя не жалею, – проговорила фру Торкильдсен так, что в комнате потянуло холодом.

– Ты же и сама видишь, что мы изо всех сил стараемся делать по-твоему, – продолжал Щенок. Фру Торкильдсен молчала. – Но чтобы у нас все получилось, ты должна нам помочь. Больше двигаться. Отбросить мрачные мысли. Ты, кстати, почему помощника по дому уволила? – спросил Щенок.

О, а я и не в курсе. Я вопросительно посмотрел на фру Торкильдсен, но она ничего не сказала.

– Мама? – окликнул Щенок.

– Он сам уволился. Наконец-то прислали такого приятного юношу – и по-норвежски понимал, и от кофе не отказывался. Я так обрадовалась. Но, знаешь, попросила его садовую мебель убрать, и он словно помешался. Прямо как спятил. Метнулся к двери и убежал, даже не попрощался толком. И тогда я решила, что с меня хватит. Если даже самый лучший помощник по дому – чокнутый, то какой смысл искать следующего, который явно будет хуже? Я позвонила в службу помощи и сказала, что мне пока домработница не нужна.

Щенок вздохнул, но ничего не сказал. А фру Торкильдсен все не успокаивалась.

– И ничего я себя не жалею, – завелась она, – если бы жалела, то не отказалась бы от помощника по дому, но он мне и правда не нужен. К тому же я не знаю, что там за люди работают, – там же со всего света народ. Нет, пускай помогают тем, кто действительно нуждается в помощи. А я обойдусь.

Щенок вздохнул еще тяжелее. Пахло от него одновременно раздражением и смирением. А потом он сказал:

– А что, если это нужно нам? Когда кто-то помогает тебе по дому, мне – нам – от этого спокойнее. Когда я знаю, что кто-то каждые два дня навещает тебя, я не так переживаю и для меня это, возможно, важнее, чем для тебя. Зря ты со мной не посоветовалась.

– Трижды в неделю по дому расхаживают незнакомые посторонние люди, нет уж, спасибо, – отрезала фру Торкильдсен, – к тому же я не знаю, что им предложить из съестного. Тем, кто не страдает аллергией, религия запрещает в рабочее время выпить чашку кофе с булочкой. Возможно, придет время и мне понадобится помощь по хозяйству, но пока это время не пришло. И хватит об этом!

Позже, когда мы с фру Торкильдсен и сумкой на колесиках брели по направлению к Центру, я задал фру Торкильдсен давно мучивший меня вопрос:

– Вы что, врете собственному щенку?

– Ничего подобного! – Фру Торкильдсен явно возмутилась.

– Значит, вы действительно ждете на ужин подружек?

– Да, жду! – отрезала фру Торкильдсен, но что-то в ее тоне заставило меня и дальше задавать вопросы, вот я и вцепился в эту тему, словно стаффордширский терьер – в участника мирной демонстрации.

– И когда же?

– Это я еще не решила.

– Ха! – вырвалось у меня.

– Сам ты ха! – огрызнулась фру Торкильдсен. – Пока я жива, вполне могу говорить, что жду на ужин подружек, и обратное никто не докажет.

– Ну тогда непонятно, чего вы так на Шефа-то взъелись. Не исключено, что он говорил то же самое, что и вы. «Я отправляюсь на Северный полюс!» – может, он так и говорил? Только не сегодня. Когда-нибудь потом.

– Шеф меня раздражает не потому, что врет! Еще чего не хватало! Все мои знакомые мужчины врут. Врут о серьезных вещах и по мелочам, пускай и не все время и не обо всем, но врут. И ничего я на него не взъелась, просто порой он ведет себя как придурок. Только и всего.

Странно, что мы прежде до этого не додумались. Когда фру Торкильдсен получила книги и поболтала с Библиотекарем, пришло время спуститься в «Кружечку», и я уже готовился к томительному ожиданию в коридоре, когда Библиотекарь – благослови ее бог – вдруг предложила:

– Оставьте Шлёпика со мной, а сами спокойно съешьте бутерброд.

Я понял, что она обо мне, лишь когда фру Торкильдсен заговорила со мной голосом, которым обычно обращается ко мне в присутствии других людей. Думаю, примерно таким же тоном она говорила бы, будь я ее слегка умственно отсталым человеческим щенком.

– Что скажешь, Шлёпик? Посидишь тут, пока мамочка съест бутербродик и пива выпьет? Тебе тут хорошооооо будет. Хороооошая собачка!

– Да, спасибо, – сухо поблагодарил я.

– Вы это чудесно придумали, спасибо огромное, главное, чтобы вам это было не в тягость.

Что в людях удивительно – это то, как они меняются, оставшись в одиночестве. Фру Торкильдсен – единственный подопытный человек в моей жизни, но, полагаю, это общая особенность всех людей. В одиночестве они либо портятся, либо становятся лучше.

Библиотекарша, и так уже человек замечательный, стала еще лучше, и сейчас, когда я лежу на Майоровом кожаном кресле и размышляю об этом, мне даже как-то неловко. Фру Торкильдсен, ни о чем не ведая, читает книгу и пьет драконову воду. Следует ли мне рассказать ей о том, как Библиотекарь меня гладила, чесала и всячески хвалила? Как она уложила меня на спину – а я был не прочь, взял и улегся – и, уткнувшись лицом мне в шею, ласково похрюкивала? Библиотекарша сказала, я хороший мальчик, причем сказала без опаски, и меня вдруг словно стукнуло: а ведь не факт, что фру Торкильдсен тоже так считает. То есть мне кажется, что считает, но я никогда не слышал, чтобы она это говорила. Вот как оно бывает, когда бедная глупая псина попадает в зависимость от слов.

Совру ли я, если утаю от фру Торкильдсен случившееся и то, каким чудесным мне все это показалось? Или зададим вопрос иначе: какая мне польза от того, что я это расскажу? Насколько я знаю фру Торкильдсен, ей бы тоже хотелось стать молодой и нежной и уметь опускаться на колени – в таком положении собаку гладить приятнее всего, – но фру Торкильдсен старая и считает, будто старость – это дерьмище, поэтому я решил воздержаться. Лучше обсудим еще что-нибудь.

– А что случилось с теми из собак, кого, например, не съели?

Фру Торкильдсен оторвалась от книги.

– Они дошли до Южного полюса. Собаки отъелись, за несколько дней отдохнули, оставшуюся собачатину взяли с собой в обратную дорогу. Вот они, кто выжил, – она показала на оставшихся на полу бумажных волчков, – восемнадцать штук.

– А как же Скотт? Он тоже дошел до Южного полюса?

– Англичане добрались до Южного полюса, когда прошло больше месяца после ухода норвежцев, но если Шеф исполнил мечту, то Скотта там ждал кошмар всей его жизни. «Господи, какое ужасное место», – пишет он. А вот у Шефа впечатление сложилось иное. Знаешь, что его окончательно сломило? – спросила фру Торкильдсен и, не успел я сказать «нет», сама же и ответила: – Собачьи следы на снегу. Их было так много. Превосходство во всех смыслах слова.

– Но сам по себе Южный полюс – это же… ничего?

– Совершенно ничего. Крестик на снегу, а вокруг, со всех сторон, – черные флажки, которые поставили норвежцы, чтобы никто, пришедший сюда потом, не сомневался, что он не первый.

– Черные флажки. И только?

– Строго говоря, да.

Вот так выглядела начерченная Шефом схема Южного полюса:

А вот так рисунок выглядит, если убрать все установленное человеком:

Топография пустоты. Посредине которой они поставили еще один флаг, красно-бело-синий. Все участники экспедиции – счастливчики с оттопыренными большими пальцами – ухватились за флагшток и изо всех сил воткнули его в снег. И со свойственной людям сентиментальностью все они до самой смерти в мельчайших подробностях вспоминали этот момент. В тот миг их переполняло счастье.

А вот собакам было все равно. Для них Южный полюс – лишь остановка в пути. Правда, для некоторых эта остановка оказалась последняя. Флаг установлен, и Шеф записывает:

Хельге был на редкость прилежным и послушным псом. Безропотно тянул лямку с утра до вечера, служа примером для всей упряжки. Но за последнюю неделю он сильно сдал, и, когда мы вышли на полюс, от прежнего Хельге оставалась только тень. Он просто тащился в упряжке, не принося никакой пользы. Один удар по черепу – и Хельге перестал существовать… Хельге сразу же освежевали, и через два часа от него остались только кончик хвоста да зубы.

Пес по имени Майор покинул стаю несколькими днями ранее. Он ушел и больше не возвращался.

Он, наверное, ушел умирать, – записал Шеф в дневнике. Но я в этом совсем не уверен.

Спустя еще четыре дня с жизнью распрощался любимец Шефа, Лассе.

Он совсем обессилел и больше никуда не годился.

Его разделили на пятнадцать по возможности равных частей и отдали товарищам. На следующий день удар ледорубом в голову получил Пер. Шеф немного поразмышлял над смертью этой удивительной собаки, никогда не принимавшей участия в общих битвах и играх, чудака, показывавшего, чего он стоит, лишь попав в упряжь.

Как упряжное животное он был бесценен, – пишет Шеф, – но, подобно большинству других собак с таким же характером, он не смог вынести длительного пути. Он выбился из сил, был убит и съеден.

А вот по Свартфлеккену никто не горевал. Через несколько дней, тем же вечером, когда собаку съели, Шеф записал:

Дурной характер. Будь он человеком, то, начав хорошо, кончил бы в тюрьме. Он был довольно жирен и съеден с видимым удовольствием.

Иначе говоря, Шеф сам признается, что марш-бросок на Южный полюс превратился для него в некое извращенное нравственное соревнование. Одно дело – принудить нас к участию в проекте «Четырехлапый ужин», и совсем другое – оценивать поведение твоей будущей еды. Если верить Шефу, выходит, что с гибелью Свартфлеккена мир избавился от опасного преступника.

Будь он человеком…

Какой чудесный аромат. Дом медленно наполнялся совершенно волшебным запахом, который становился все ярче по мере того, как близился час. Час чего? А пес его знает.

Исходя слюной, я готов был всерьез разозлиться, однако фру Торкильдсен к моим скромным потребностям была глуха и слепа, а обоняние у нее, как я уже говорил, отсутствует. Сейчас главный – это гость, которого ждут на ужин. Человек, которого я не знаю, которого, возможно, вообще ни разу не встречал, вдруг подчинил себе ход моей жизни, и это омерзительно.

Еда у меня в миске была, поэтому голодная смерть мне пока не грозила. Да, еда в миске – это, конечно, хорошо, вот только эта еда уже имеется, ее можно съесть и позже. Меня намного больше привлекает еда на столе.

– Что это я такое унюхал? – спросил я.

– Оленину, – ответила фру Торкильдсен.

– Батюшки! – восхитился я.

– Вообще-то тут полагается медвежатина, причем желательно мясо белого медведя, но такое крайне сложно найти.

– Ничего страшного, – подольстился я, – а нельзя ли попробовать ма-аленький кусочек? Чтобы удостовериться, что мясо не тухлое? Лучше собак это никому не определить.

Мои слюнные железы давно уже предвкушали праздник. Еще чуть-чуть – и я захлебнусь слюной.

Фру Торкильдсен уперлась руками в бедра – верный признак того, что она насквозь видит и мясо, и меня. После чего склонила набок голову и улыбнулась – по-моему, тут подойдет определение «коварно».

Итак, она коварно улыбнулась и сказала:

– Ты и тухлое проглотишь, да еще и добавки попросишь. Вы, собаки, все что хочешь съедите. Даже других собак!

Ага, хозяйка изволит шутить. Ну что ж, это игра для двоих.

– В этом они не одиноки, – парировал я и жалостливо добавил: – Мне, наверное, следует вам спасибо сказать, что меня на ужин не зажарили.

– А что, это мысль! Замариновать тебя в темном пиве, а потом пожарить с луком и картошкой. Шлёпик а-ля Торкильдсен. – Но тут она поняла, что заигралась. – Прости, Шлёпик. Просто я сегодня собираюсь приготовить бифштекс а-ля Линдстрём, а это тебе не шутки.

– Да уж, какие тут шутки.

– Сто лет назад, Шлёпик, это блюдо подавали в лучших ресторанах Европы и Америки. Богачи рвались попробовать коронное блюдо полярного кока. Я отыскала рецепт в одной поваренной книге.

Охотно верю. Сперва Линдстрём завоевал сердце фру Торкильдсен, а потом пробрался на кухню. Я и глазом моргнуть не успел. Вот вам наглядный пример тех опасностей, которые таятся в книгах. И с вами это тоже может случиться.

– Бифштекс а-ля Линдстрём нельзя путать со шведским мясом по-линдстрёмовски, – предостерегла фру Торкильдсен.

– Ну да, ну да, – поддакнул я, готовый на все ради лакомого кусочка.

– Шведское мясо по-линдстрёмовски – стряпня убогая, – сказала фру Торкильдсен, – обычные мясные обрезки, замаскированные свеклой и яичницей. Шведская кухня в худшем ее проявлении. К настоящему бифштексу а-ля Линдстрём оно и близко не лежало.

– Золотые слова! – От разговоров о мясе у меня голова кругом пошла.

Мясо! Бифштекс! Мясо! Бифштекс!

– Видишь ли, настоящий бифштекс а-ля Линдстрём готовится из настоящего мяса, желательно из мяса белого медведя. Но и оленина сойдет. Мясо обязательно должно пару дней полежать, потом его надо замариновать в темном пиве, а остальное сделают сливочное масло и огонь. Останется лишь пожарить лук и посыпать им мясо. Вуаля! Бифштекс а-ля Линдстрём готов. Но это сделаем в самом конце. Подавать с жареным картофелем. Нет, Шлёпик, речь не о полуфабрикатах, упаси Господь, тут понадобится настоящая…

В этот момент в дверь позвонили и я бросился исполнять обычный ритуал. Лаял я если и не особенно бойко, то, по крайней мере, долго и уверенно, пока фру Торкильдсен не открыла дверь. И тут всяким ритуалам пришел конец. Я был немало удивлен, нет, даже поражен, сердце мое заплясало, а хвост, к сожалению, перестал мне повиноваться. Мне бы очень хотелось сохранить самообладание, но на пороге стояла Библиотекарша!

Какой ужас.

То есть она так в меня влюбилась, что заявилась ко мне домой поздно вечером! Мне, разумеется, приятно, и я не в силах этого скрыть, но что скажет фру Торкильдсен, да еще и сегодня, когда мы ждем гостей?

– А вот и вы, проходите же!

Ситуация прояснилась. Значит, Библиотекарша и есть тот загадочный человек, от которого последние несколько часов зависел ход моей жизни. Наших жизней. Если вдуматься, то не часов, а месяцев. Наша сегодняшняя гостья – это Библиотекарша.

Женщины обнялись, и, судя по всему, фру Торкильдсен не унюхала, где тут собака порылась. Честно сказать, смысла этого выражения с порывшейся собакой я особо не понимаю, но все равно хорошо, что сегодня вечером об этом можно не тревожиться.

А вот и до меня дошла очередь. Как раз вовремя.

– Привееееет, Шлёпик! – воскликнула Библиотекарша, опускаясь на колени.

Проделала она это стремительно и ловко – этот навык фру Торкильдсен утратила давным-давно. Еще до моего рождения. Как только Библиотекарша осмеливается проделывать это прямо на глазах у фру Торкильдсен? Как бы там ни было, я в долгу не остался и сунулся ей в лицо.

Знай я, что у нас сегодня такая чудесная гостья, я бы подготовился и хорошенько вывалялся в компостной куче, но теперь уж придется Библиотекарше принимать меня таким, какой я есть. Фру Торкильдсен же побрызгалась духами и нарядилась в красивое платье. Она также не поленилась надеть увесистые серьги и тяжелые жемчужные бусы, а еще – странно, что я раньше не заметил – она успела сбегать к своей талантливой, но хамоватой парикмахерше, которая утверждает, будто у нее аллергия на собак. Добавить камуфляжа – и иссиня-белые щеки фру Торкильдсен приятно порозовели.

Библиотекарша же, напротив, была одета, как и полагается Библиотекарю, в скромные брюки и свитер с высоким горлом. Пахло от нее почти так же, как и в прошлый раз, когда я ее видел. Почти, да не совсем. Было и отличие – крохотное и огромное. Новый запах. Хотя нет, наоборот. Запах старый. Старейший. У Библиотекарши месячные!

И вооот она нащупала волшебную точку для почесывания, ту, что находится чуть к югу от спины и чуть к северу от хвоста, это в зависимости от того, как смотреть, да и какая разница, главное, что самому до этой точки дотянуться совершенно невозможно. Без этой волшебной точки отношения между собаками и людьми развивались бы иначе. Очевидно, все завертелось именно после того, как человек обнаружил на теле волка эту волшебную точку.

Сами можете представить, как к этому отнесся волк. И как эту новость восприняли его товарищи по стае, когда он, вернувшись, принялся хвастаться, что ему посчастливилось испытать. И что, по-вашему, он сделал на следующий день? Всю бессонную ночь промечтав о том, как пальцы чешут ему спину?

Вот он и подсел на чесанье и больше жить без него не может. Тайком покидая стаю, он высматривает в лесу людей, которые, по его мнению, способны чуть-чуть почесать его – разумеется, безо всяких обязательств. Родственники и друзья видят, что с волком что-то не так. Остальные волки понимают, что ему приятно, что после почесухи он добреет, и думают, что если у этого волка внизу спины имеется такая волшебная точка, то не исключено, что она и у меня тоже имеется. И вот реакция запущена, а волк в руках человека с поразительной быстротой преображается в чихуахуа.

Я уже собрался было перевернуться на спину, но замер, когда услышал голос фру Торкильдсен:

– Надо же, вы подружились!

Мне послышалось или в голосе у нее нотки сарказма? Или подозрительности? Вообще хоть какие-то нотки? Да и что такое эти самые нотки? От моего носа сейчас толку мало, запахи фру Торкильдсен спрятаны за броней духов, однако сердце бьется ровно и уверенно, так что все хорошо.

– Мы со Шлёпиком стали лучшими друзьями, – улыбнулась Библиотекарша.

Решила играть по-честному. Я обрадовался. Правильно, карты на стол.

– Шлёпик – первая собака, с которой я подружилась после того, как мой пес умер, – призналась Библиотекарша, – его звали Робин. Золотистый ретривер. Светлый. Довольно глупый пес, он попал под поезд.

То, что золотистый ретривер круглый дурак, и так ясно, а вот все остальное весьма интересно. Значит, в Библиотекарше прячется тоска. Она тоскует по своей умершей собаке. И тоскует она, потому что таков ее выбор. Будь у нее сейчас собака, она не тосковала бы по той, умершей. Старый Робин превратился бы в светлое воспоминание. Сейчас он тоже воспоминание, но пока у Библиотекарши не появится новая собака, это воспоминание будет болезненным и печальным. Основная, зачастую единственная задача таких, как я, домашних собак – это помогать своим человекам переживать боль и трудности, возникающие на протяжении их сосуществования. Не знаю, правильно ли будет утверждать, что собаки помогают тебе забыть горе и недуги, но осмелюсь предположить, что это так.

Собака – твое утешение и твой козел отпущения.

Стол накрыт, запах съестного, заполнивший каждый уголок, вызывает видения, в камине трещит огонь, отчего под бумажными волками образовался настоящий раскаленный ад, и еще фру Торкильдсен включила фортепианную музыку, как раз такую, как мне нравится. Как и большинство собак, я предпочитаю классическую музыку, однако особую слабость я питаю к струнным. При звуках хардангерской скрипки принимаюсь выть. Сам я с этим поделать ничего не могу и не понимаю, откуда берется протяжный бездонный вой, но знаю, что вой этот древний и что когда-нибудь я умру. А фортепианная музыка действует на меня иначе.

Немного погодя я постепенно пришел в себя, а когда фру Торкильдсен угостила Библиотекаршу хересом, беседа потекла ручейком, и я невольно восхитился хозяйкой: надо же, прямо у меня перед носом умудрилась подготовить такой сюрприз. Когда, интересно, они успели сговориться?

Я захлебывался от радости, от ощущения неожиданности и думал, что будь я человеком, я бы предвидел этот вечер. Для собаки стыдно, конечно, оправдывать подкачавшие инстинкты отсутствием человеческой сообразительности. Ну да ладно. Сегодня вечером фру Торкильдсен счастлива. И это главное. Она улыбается, и выспрашивает, и смеется. Благодарно выслушивает похвалы Библиотекарши Дому вообще и виду из окна в частности. В гостиной одна стена от пола до потолка уставлена книгами, только камину удалось в середку вклиниться, поэтому, думаю, сегодня вечером темы для разговоров у них найдутся. Может, они после ужина захотят книги почитать? Вот чудесно-то было бы. Речь у них, как обычно при встрече, зашла о Библиотеке, которой вскоре придет конец, и фру Торкильдсен было загрустила, но, к счастью, ей понадобилось на кухню.

Мы остались наедине – Библиотекарша и я. Момент горячий.

Библиотекарша посмотрела на меня, я посмотрел на Библиотекаршу, и хвост заходил ходуном – оно и неудивительно.

– Шлёпик, солнышко, иди ко мне, – сказала она, и я ушам своим не поверил, ведь фру Торкильдсен в любой момент могла вернуться, но, с другой стороны, мне достаточно подбежать к ногам Библиотекарши – и короткий почесун обеспечен. А ее запах, такой зыбкий и такой чудесный… и со мной снова случилось то же, что и прежде, оно само собой произошло, но понять, что с этим делать, сложновато, поэтому я не придумал ничего лучшего, как пристроиться к ее ноге, да, начать с ноги и посмотреть, как пойдет, и было бы намного проще, если бы Библиотекарша не смеялась, а помогла мне.

– Шлёпик! Фу!

Фру Торкильдсен мало того что вернулась, да еще и вне себя от ярости. Так я и думал, что все закончится криками и ссорой. Так всегда и бывает. Любовь – отстой, которому ошибочно придают чересчур большое значение.

– Ничего страшного! – рассмеялась Библиотекарша, и на этом все могло бы кончиться, но старая выпивоха оседлала своего конька – нравственность, хотя он уже даже не конек, а старый мерин, и его давно пора бы отправить на скотобойню.

– Что с тобой такое, а? – злобно прошипела мне фру Торкильдсен, а Библиотекаршу она ласково заверила: – Вообще-то он так себя не ведет, вы простите его, пожалуйста. Плохая собака!

Библиотекарша опять рассмеялась, но правду утаила, не признавшись, что соблазнительница – это она, а я соблазненный: нет, она, предательница, промолчала, возложив на меня бремя стыда.

– Вот, угощайтесь, пожалуйста, – маринованная семга. Я сама мариновала. И горчичный соус – надеюсь, вы оцените. Это одно из моих коронных блюд.

Фру Торкильдсен так преподносит собственные кулинарные подвиги, что для честности у Библиотекарши не остается шансов. Вообще-то все это довольно вульгарно и на фру Торкильдсен не похоже.

Но она знает, что делает. Библиотекарша жует так, что за ушами трещит, а потом издает его – короткий, но емкий звук:

– М-мммммм-ням!

Похоже на непродолжительный стон, свидетельствующий о том, что Библиотекарша продала свою душу за стряпню фру Торкильдсен. Ну что ж, хотя бы продала недешево. Некоторым одного-единственного коричного рогалика хватает, а Библиотекарше достался ужин из трех блюд. Возможно, она думала, как ей повезло, хотя и не подозревала, что является единственным зрителем в некогда легендарном театре, который, правда, давно уже прекратил свою деятельность. Прожевав – медленно и благоговейно, – она спросила:

– В чем секрет этого соуса?

– Секрет, – с напускной таинственностью заговорила фру Торкильдсен, – в том, что мой соус на самом деле никакой не соус, а крем! Горчица и сливки, взбить и подавать. Самый легкий фокус в мире, но результат непревзойденный! Тут даже и рецепта не требуется. Но никому не рассказывайте.

Удивительные штуки происходят с людьми, когда их накормят. Конечно, я не о тех жалких порциях корма в пластмассовых плошках – их еще разогревают в печке, которая безрадостно пищит «Блимс!».

Нет, я о такой кормежке, как сейчас, когда двое людей, не отмеривая время, сидят и едят медленно-медленно. Мелодичный Библиотекаршин стон – лишь слышимая часть произошедшей с нею метаморфозы. Сердце у нее забилось медленнее, а кровь приобрела сладковатый запах, и это мы только до закуски дошли.

Фру Торкильдсен, прихлебывая драконову воду, все выспрашивала и выспрашивала. А вопросов у нее накопилось много, ох много, как незначительных, так и серьезных. Библиотекарша тоже прихлебывала драконову воду и все отвечала и отвечала.

– Мои родители родились во Вьетнаме, – рассказывала она, отвечая на вопрос, которого я не услышал, – а сюда приехали, потому что их усыновили. Они познакомились в летнем лагере для усыновленных детей. Затем они вдвоем сбежали в Осло и неожиданно для всех поженились.

Фру Торкильдсен слушала, раскрыв рот и затаив дыхание.

– А позже развелись. Папа поехал во Вьетнам навестить родственников и там и остался. Сейчас у него там свое дело. Кажется, кучу денег зарабатывает. Забавно, что из них двоих только мама росла в семье, где ценили вьетнамскую культуру. Папа, по-моему, и на карте-то Вьетнам не нашел бы. Зато он умел ловить арканом северных оленей. А на такое не каждый вьетнамец способен.

– Да, таких вьетнамцев еще поискать, – согласилась фру Торкильдсен.

Библиотекарша сделала еще один глоток. Похоже, я переоценил фру Торкильдсен, назвав ее выпивохой. Судя по всему, эти навыки прививаются с профессией. Не иначе, на работе Библиотекари подвергаются воздействию внешних факторов, заставляющих их не пренебрегать влияющими на сознание напитками. Как говорится, Библиотекарь с рюмки начинается.

– А где живет ваша мама? – поинтересовалась фру Торкильдсен.

– Мама умерла два года назад. Я долго звонила ей по телефону, она не отвечала, поэтому я поехала к ней домой и нашла ее на полу на кухне. Что она мертва, я сразу поняла.

– О господи, что же с ней случилось?

– Она залезла на стул протереть сверху холодильник, потеряла равновесие – и все. Сломала себе шею. С момента падения до смерти прошла секунда, не больше.

– Ничего ужаснее в жизни не слыхала! – посочувствовала фру Торкильдсен.

– Это еще не самое интересное, – сказала Библиотекарша, – вскрытие показало, что у мамы был рак, последняя стадия. Ни единого симптома у нее не наблюдалось – по крайней мере, с виду, – но, если верить врачам, на протяжении последних полутора лет перед смертью ее мучили бы невыносимые боли.

– Ничего ужаснее в жизни не слыхала! – опять воскликнула фру Торкильдсен.

Новый рекорд, надо же.

– Ничего, бывает и поужаснее, – сказала Библиотекарша, – честно говоря, думаю, она просто покончила бы с собой. Мама рассказала мне о дяде, у которого жила после смерти своих биологических родителей, еще до того, как она приехала в Норвегию. У этого дяди в шкафу стояли в ряд шесть патронов. Жена и четверо детей знали, кому эти патроны предназначаются, если положение станет… безвыходным. Мама часто смотрела на патроны и все гадала, какой из них для нее.

– Ну что ж, – фру Торкильдсен хлопнула в ладоши, – пора подавать горячее. Не поможете мне чуть-чуть?

Конечно же, Библиотекарша согласилась. Какая все-таки распрекрасная жизнь. Я на кухне, а рядом фру Торкильдсен, Библиотекарша и огромные, сочные куски мяса.

– О боже! – ахнула Библиотекарша, увидев бифштексы. – Но я вообще-то вегетарианка…

– Глупости, никакая вы не вегетарианка! – почти огрызнулась фру Торкильдсен. – Вашими предками были неандертальцы, которые мясо любили больше всего на свете.

– Да, но это потому что неандертальцам не хватало мозгов, чтобы ловить рыбу, – не растерялась Библиотекарша, и они снова рассмеялись.

Мне нечасто удается рассмешить фру Торкильдсен, да и то, как правило, случайно, так что я даже не понимаю, над чем она смеялась.

Ее смех я просто обожаю. В нем целая человеческая жизнь, он, как песня китов, складывался долгие годы, медленно, настолько медленно, что ни фру Торкильдсен, ни кто-либо еще не смог бы утверждать, будто видел, как это происходит. Оно просто произошло, и процесс этот не закончился.

Разумеется, я тоже способен рассмешить фру Торкильдсен. Для этого мне надо наесться паштета и вымазать им подушку, но, сказать по правде, речь тут скорее о дешевых уловках, чем о тонком юморе. Потыкаться мордой, погоняться за собственным хвостом – штуки немудреные. Вот только репертуар у меня ограниченный, и некоторые номера быстро устаревают. Если уж совсем честно, то и отклик довольно скромный. Смех, который вызываю я, совсем другой, он не похож на смех, рожденный в беседе между фру Торкильдсен и нашей гостьей.

Смех притаился в засаде. По-моему, отличная метафора. Совсем как хищник, который сидит в укрытии, терпеливо поджидая жертву. Вот только кто эта жертва? Кого хищник убьет и сожрет?

Увлеченно рассказывая Библиотекарше о своем герое Линдстрёме, фру Торкильдсен накладывала на тарелку мясо, а я захлебывался слюной. Я не лаял, ни в коем случае, но решил сказать пару теплых словечек.

– Мясо! – гавкнул я и почти добавил: – Охренеть!

Да и пес с ними, с хорошими манерами. Сейчас все серьезно. Пускай эти болтушки наконец вспомнят, что я тоже тут и вот-вот сдохну от голода.

– Тебе тоже перепадет, Шлёпик, – утешила фру Торкильдсен, – уймись.

И продолжила болтать как ни в чем не бывало, а затем они опять чокнулись бокалами. Но прошло еще совсем чуть-чуть, и в мисочку мне положили его – мясо! Сочное, кровавое, как будто я сам его добыл. Сатан Свирепый отрывал от тела своей жертвы куски и жадно заглатывал их. Без соуса. Сатан Свирепый захлебывался от счастья.

– Чем-то же надо забивать старую голову, – услышал я слова фру Торкильдсен, когда, сытый и довольный, вернулся в гостиную.

Я явно что-то упустил. Похоже, Библиотекарша спросила о чем-то, наверное, о том, почему вдова преклонного возраста и ее собака с такой жадностью поглощают книги о событиях, происходивших давным-давно на ледяной выпуклости на другом конце земли.

– Знаменитая экспедиция на Южный полюс – это, казалось бы, история всем известная, да? – спросила фру Торкильдсен и, не дожидаясь ответа, продолжала: – Храбрецы с отважными собаками бредут по снегу и льду до Южного полюса и торжественно возвращаются назад, а капитан Скотт потерял все, потому что у него не хватило соображения воспользоваться собаками. Глупые англичане, которые лучше впрягутся в сани и доведут себя до смерти, чем снизойдут до собак.

– Я больше всего слышала про Скотта, – сказала Библиотекарша, – его еще называют моральным победителем. Помню, я смотрела про него кино по телевизору. «Великий сын империи», что-то в таком духе. Есть в этом что-то жалкое. Прямо как карикатура на лорда Байрона – теряя остатки помпезности, умирать за короля и отечество.

– Уму непостижимо, что он вообще добрался до Южного полюса. Вы только представьте – затащить тяжелые сани на высоту три тысячи метров! Это же ни один человек не выдержит!

– А почему англичане собак не взяли? – спросила Библиотекарша.

– Потому что не соображали, во что ввязались. Позже они поняли, что им следовало бы раздобыть ездовых собак, но они утверждали, будто ездить в санях, запряженных собаками, недостойно цивилизованного человека. А вот против лошади они ничего не имели. Вот только пони, которых привез Скотт, замерзли насмерть. Вполне ожидаемо. И потому сани пришлось тащить самостоятельно. Они изнуряли себя и умирали от заражения крови, цинги и прочих болезней. Захвати они пару собак – и уж точно от цинги бы не мучились. Ужасная болезнь. Из-за нее все твои болячки обостряются. Заставить своих спутников терпеть болезни, которых можно было бы избежать, просто съев собаку, – не вижу в этом никакой моральной победы.

– Британский кодекс чести?

– К сожалению, это, наверное, присуще не только британцам, хотя британцы – чемпионы мира по двойной моральной бухгалтерии. По-моему, это обычный выпендреж. Очень свойственный мужчинам. Поражение и даже смерть лучше победы, если поражение выглядит красивее. Эта мысль пришла мне в голову, когда я смотрела на ту норвежскую спортсменку, которая выиграла нью-йоркский марафон.

– На Грете Вайтц?

– Грете Вайтц, точно! Однажды с ней во время соревнований приключился понос, но ее это не остановило. Она сунула руку в шорты, выгребла дерьмо и побежала вперед к победе, а по ногам так и текло дерьмо. Когда ее спросили, почему она не остановилась, она ответила, что из практических побуждений. Еще до соревнований она продала автомобиль, который был частью приза, и отменять сделку было бы крайне неловко. Роберт Скотт на ее месте скорее умер бы, чем проделал нечто подобное. А вот умереть от ужасных болезней, которых можно было бы легко избежать, – это ему вполне подходит. Он же все равно стал героем-полярником!

– Что вообще движет такими, как Амундсен? – спросила Библиотекарша.

– То же, что движет остальными мужчинами, – честь, слава, богатство и женщины. Именно в таком порядке. И он победил и все проиграл – в одиночку. Амундсен не привязывался к людям, а женщин воспринимал как угрозу своим мечтам и амбициям. Он стал таким, какими делаются мужчины, когда женщина не вносит в их жизнь необходимые изменения. Добавьте цинизма, благодаря которому он способен ради достижения собственных целей перешагнуть через собачьи трупы, – и все, пожалуйте в дамки.

– А как по-вашему, «фру Амундсен» была бы способна его изменить?

– Хороший вопрос! Зависит от того, когда она появилась бы в его жизни. Если бы он по-настоящему любил ее, то едва ли пожертвовал бы ею, пытаясь добраться туда, где людям и делать-то нечего. Тяжкие месяцы и годы во льдах, пока твои дети где-то далеко растут без тебя. К тому же Амундсен был первым норвежцем, получившим разрешение на управление самолетом. Будь у него жена, они вдвоем сели бы на веранде и за бокалом белого вина обсудили сумасшедшую идею отправиться на Южный полюс. И Амундсен, не будь он дураком, сказал бы: «Давай-ка, дорогая, подождем пару лет, а потом лучше туда слетаем на выходные. Тогда всех этих чудесных собак убивать не придется».

– А когда они дошли туда?

– Они достигли Южного полюса четырнадцатого декабря тысяча девятьсот одиннадцатого года. – Фру Торкильдсен задумалась, и я почуял это даже до того, как она снова открыла рот. – В детстве мне казалось, будто открытие Южного полюса произошло в доисторические времена. Фотографиям на вид было лет сто или пятьсот, а сюжет разнообразием не радовал. Мужчины, собаки и сани. А все остальное – белое. Но на самом деле это произошло меньше чем за двадцать лет до моего рождения. Сейчас, когда я читаю эту историю, у меня такое чувство, будто она знаменует окончание эпохи. На ней закончился мир, к которому принадлежали моя мама и ее поколение. На нем поставлена точка. Или точка с запятой. Нам, пережившим Войну, легко забыть, что до Войны тоже была жизнь. Война заглушает более старые воспоминания. Нас все убеждают не забывать Войну, и, возможно, благодаря этому память о ней и живет, однако возможно также и то, что такой подход отодвигает на второй план всю остальную историю, а также предшествовавшие Войне события. А в вашей семье есть воспоминания о Войне?

– Вообще-то мои предки никакого отношения к этой войне не имели, зато другая война имела к нам самое прямое отношение. Лично я стараюсь отстраниться от обеих войн – смотрю на войну во Вьетнаме глазами норвежцев, а на оккупацию Норвегии – глазами вьетнамцев. Когда слышу гимн, никаких особых чувств не испытываю. И на лыжах кататься не люблю.

– Не патриот вы, значит, – резюмировала фру Торкильдсен, порядком навеселе, – никакого уважения к культуре.

– Знаю-знаю! Ужасный я человек, – рассмеялась Библиотекарша, – проклятая иммигрантка!

Как думаете, что обсуждают две Библиотекарши, когда они не на работе? Совершенно верно, литературу. Книги, которые они обе читали, книги, которые читала лишь одна из них, а другой следует прочесть. Великие книги, хорошие книги. А потом медленно, но верно фру Торкильдсен с Библиотекаршей начали кружить вокруг добычи – плохих книг.

– Детективы – симптом упадка, – похоронным голосом проговорила фру Торкильдсен, и я уже знал, что за этим последует, – переизбыток детективных романов породил особое поколение читателей. Это поколение, которое видело, как мир с невиданной скоростью меняется, им достаточно нажать на кнопку – и они становятся свидетелями ужасов и несправедливости, войну доставляют им прямо в гостиную. Самое несчастное поколение во все времена, можно и так сказать, они ищут пристанища в низменной литературной вселенной, где ничего не происходит, а закон всегда побеждает! Раз за разом! И самое худшее… – на миг умолкнув, фру Торкильдсен успокоилась и заговорила уже тише, – хуже всего, что мир в детективах замаскирован под настоящий. Реалистичность – вот за что их хвалят в отзывах. Там все как в жизни! А еще они тошнотворно жестокие. Забавно, что критики приводят эту жестокость как доказательство реалистичности, словно их самих всю жизнь только и делают, что пытают! Какой вообще смысл настолько подробно погружаться в человеческие унижения – и неважно, читаешь ты о них или описываешь? Если тебе не хватает преступления, то либо попытайся стать жертвой преступления, либо возьми и соверши его!

– Но, как вы сами сказали, люди любят детективы, – безмятежно проговорила Библиотекарша, – а что касается потребностей, которые удовлетворяют детективы, – так ответ очевиден. Адреналин, разве нет? Адреналин и необходимость отвлечься.

– Возможно. Но почему тогда все, кто один за другим проглатывают детективные романы, не читают «Преступление и наказание»? Капоте? Жана Жене? Нормана Мейлера? Эдгара Аллана По?!

– Нет, этих книг больше не читают! – сказала Библиотекарша.

Они чокнулись и немного помолчали, а после Библиотекарша спросила:

– А правда, что они ели собак?

Что это – неужто фру Торкильдсен вздохнула? И что, интересно, это значит?

– Да, ели. И собаки, и люди ели собак. Собача-тина входила в рацион. Про питание во время этой полярной экспедиции я не думала, а зря, ведь я работала стюардом на корабле. Закупки и провиант помножить на количество человек, помножить на физическую активность, помножить на время. И на бюджет. Причем его желательно сократить. И это было до того, как изобрели витамины, поэтому основной задачей было не заболеть и не умереть из-за плохого питания. Цинга косила англичан, а вот людей Амундсена не трогала. Почему? Сильной стороной антарктической экспедиции Амундсена был провиант. И собаки. Что отчасти одно и то же. В плане питания собаки составляли как статью дохода, так и статью расхода. На протяжении определенного времени вы передвигаете пять человек и пятьдесят две собаки на тридцать километров в день. По мере преодоления препятствий, когда сани становятся все легче, а расстояние остается позади, вы убиваете собак. Единственная ваша цель, помимо завоевания Южного полюса, – сохранить жизнь людям. Собаками можно пожертвовать. Не просто пожертвовать – их жертва включена в расчет: это двадцать пять килограммов еды на человека. Из пятидесяти двух собак, отправившихся на Южный полюс, к зимовке вернулись одиннадцать.

– То есть они пристрелили сорок собак?

– Или забили. Впрочем, какие-то собаки сбежали.

Фру Торкильдсен не торопясь встала и подошла к журнальному столику, на котором, что неудивительно, лежала книга.

– Прочитайте сами, – сказала она, возвращаясь, – этот отрывок лучше всего характеризует Руаля Амундсена.

Библиотекарша взяла книгу, почти нежно погладила корешок и раскрыла ее на заложенной желтым флажком странице. Похвалив качество книги, она принялась громко зачитывать:

– «Но в этот вечер я быстрее обычного пустил в ход примус, накачав его до самого высокого давления. Я надеялся таким образом произвести как можно больше шума и заглушить звуки тех выстрелов, которые сейчас должны были раздаться. Двадцать четыре наших достойных товарища и верных помощника были обречены на смерть! Это было жестоко, но так должно было быть. Мы все единодушно решили не смущаться ничем для достижения своей цели».

– По крайней мере, он не делает хорошей мины при плохой игре, – сказала фру Торкильдсен, прижимая бокал к груди.

– Да уж, – кивнула Библиотекарша, – «не смущаться ничем»…

– Я попыталась подсчитать, сколько собак погибло, но сбилась со счета. Сучки, рожденные на борту «Фрама», те, что погибли на Южном полюсе и позже, – наверное, всего получается около двухсот. А может, и больше. Некоторые собаки попрощались с жизнью только для того, чтобы из них сделали чучело. Мы со Шлёпиком видели пару таких чучел в музее «Фрам». Что скажете? Ужасно, да?

– Не то чтобы ужасно, – ответила Библиотекарша, – но количество впечатляет. Я знала, что они использовали собак и убивали их, но мне всегда казалось, что речь идет всего о паре животных, да и то их умертвили по медицинским показаниям. Двести собак – это уж чересчур.

– Вот именно. С другой стороны, это всего лишь число. Две или две сотни – какая разница?

– Сколько должно умереть, чтобы мы назвали это войной, – вы об этом?

– Вопрос еще в том, кто умирает. Знаете, в Калифорнии запрещено есть конину. Запрещено! Поэтому там выросла целая отрасль, специализирующаяся на похоронах лошадей. Они устраивают настоящие погребальные церемонии, в процессе которых огромное животное закапывают на шесть футов в землю при помощи подъемного крана и экскаватора. Как вам такое?

– Я читала, что некоторые заказывают чучело своей умершей собаки, это, похоже, дело обычное. Поэтому мне слегка не по себе от того, как на Южном полюсе обращались с собаками. Но вы говорите, они своих собак любили?

– А вы почитайте сами, как Шеф описывает свое отношение к этому, я заложила страничку, потому что мне его слова запали в душу. – Фру Торкильдсен снова протянула книгу Библиотекарше, и та принялась читать.

Ее чистый и молодой голос создавал удивительный контраст с прочитанным:

– «Мне кажется, я вправе сказать, что при нормальных условиях я любил своих собак, и это чувство было, конечно, взаимным. Но данные условия были ненормальны. А может быть, я сам был ненормален? Часто потом я думал, что так оно и было на самом деле. Ежедневная изнурительная работа и цель, отказаться от которой я не хотел, сделали меня жестоким. Конечно, я был жесток, заставляя этих пять скелетов тянуть чересчур тяжело нагруженные сани».

– И почему мы вообще так переживаем за этих собак? – спросила фру Торкильдсен. – Если кого и жалеть, так это коренных обитателей Антарктики. Существа, пришедшие издалека, забили и съели тонны тюленей и пингвинов. Тюлени там людей не боялись и не пытались убежать. Они лежали и ждали, когда их забьют. Больше того – чтобы не тащить тяжелую добычу издалека, охотник помахивал рыбой и подманивал тюленя к кораблю, где и убивал. Бог ведает, сколько животных они поубивали.

– Если так думать, то можно увязнуть, – сказала Библиотекарша. – Сколько муравьев я раздавила, пока шла от ворот до входной двери? Выходит, каждый из нас – серийный убийца.

Они засмеялись.

В комнате повисла тишина, какая бывает, когда съешь всю вкусную еду. И когда все хорошо. И тогда фру Торкильдсен – кстати… а впрочем, ничего… – произнесла свою коронную фразочку:

– По-моему, старость – это дерьмище!

Сколько же раз на моей памяти фру Торкильдсен это говорила? Нет, я всего-то до четырех умею считать. Но тут Библиотекарша сделала кое-что, до чего я сам не додумался. Она задала правильный вопрос:

– В каком смысле?

Ответила фру Торкильдсен не сразу, а сперва хорошенько подумала. Опять что-то новенькое.

– В старости много всякого дерьмища, но если уж вы спросили, то знайте: плохо в первую очередь то, что на самом-то деле вы не стареете.

– Не стареете?

– Если бы вся я в одночасье постарела, мне, наверное, тоже пришлось бы нелегко, но я тогда не напоминала бы себе все время, сколько мне уже лет, и не ужасалась каждый раз, глядя на себя в зеркало. Если бы только мысли старели одновременно с кожей… Но на душе-то морщин не появляется. И внутри я не старею. Мое тело и мозг – все это стареет, но сама-то я старше не делаюсь. Когда я мечтаю о чем-то, то представляю себя шестнадцатилетней, и, думаю, душа навсегда остается в этом возрасте. Моя уж точно. Вот только она сидит в тюрьме, то есть во мне, а время и отсутствие ремонта мало-помалу разрушают эту тюрьму. Бывает, я вижу на улице привлекательного мужчину и чувствую то же, что и прежде, и надеюсь, что он посмотрит в мою сторону. И порой он действительно смотрит, однако взгляд проходит сквозь меня, я будто стала невидимкой. Желание бегать летними ночами по цветущим лугам никуда не пропало, но бегать я не могу, а если юный Адонис вдруг решит заключить меня в объятия и исполнить мои самые сокровенные желания, то наверняка переломает мне все кости до единой. Или просто-напросто вспыхнет от сухости.

Снова смех. И драконова вода. И снова фру Торкильдсен:

– Возможно, с годами мудреешь, но все равно остаешься прежним. Радости и страхи не меняются, и ты начинаешь понимать, сколько твоих сил уходит на радость, хотя страхи питаются собственной энергией, и энергия эта не иссякает. Утомила я вас?

– Нисколько. Наоборот, хорошо, что вы мне все это рассказываете. Что вообще готовы к такой откровенной беседе. И такой серьезной. Разница между родиной моих родителей и моей родиной в том, что связь между молодежью и людьми пожилыми здесь совсем слабая, а смерть словно бы вообще не присутствует в нашей жизни.

– Проблема не в смерти, а в самой жизни. Кто-то из древних греков утверждал, будто боги завидуют людям, потому что люди знают, что умрут, зато не знают, когда именно. Жизнь не вечная и может оборваться в любой момент, и это делает жизнь живой – во всяком случае, так считают греческие боги. Насколько скучным сделается мир, знай мы, что через минуту он исчезнет? Чего боги не учли, так это каково тебе сидеть и ждать этого момента, когда жизнь давным-давно тебе надоела. Когда ты уже сделал все, что намеревался, и жить дальше без надобности, но при этом ты по-прежнему не знаешь, когда покинешь этот мир.

– Значит, вы так и живете? – тихо спросила Библиотекарша. – С нетерпением ждете смерти?

– Наоборот – я бы сказала, что жду очень терпеливо. В противном случае я бы попробовала отыскать запасной выход. Мне лишь хочется жить, не отрицая смерти, – в наше время это обычное дело, но нам, старикам, приходится тяжелее всего. С нами говорят так, словно смерть – сладенькая кашка. Нас надо выгуливать, правильно кормить и подбадривать, и тогда нам будет казаться, что смерть куда-то подевалась. Что у нее истек срок годности. Однако наш страх смерти никуда не исчезает. Но теперь мы боимся, что она настигнет наших детей, тех, в чьем возрасте смерть поражает внезапно и несправедливо, тех, кто полагает, будто смерть можно победить, если достаточно двигаться, придерживаться умеренности и питаться овощами.

– Наверное, я вас понимаю, – проговорила Библиотекарша, – я иногда смотрю на бегунов в парке и думаю – ну зачем? Чтобы подкачать тело? Ладно, принято. Ради самооценки? Хм. Ты действительно думаешь, что станешь лучше, если перейдешь с шага на бег?

– И у всех из ушей торчат провода, – пожаловалась фру Торкильдсен.

– Тут я тоже грешна. Я хоть и не бегаю, но люблю слушать музыку, когда иду куда-нибудь или на велосипеде еду. Я только тогда и успеваю послушать то, что мне нравится. А вы тревожитесь за будущее?

– Да! – не моргнув, выпалила фру Торкильдсен, но, подумав, сказала: – А вообще… Может, и нет. Как видите, моя жизнь займет лишь незначительную часть этого самого будущего, но когда я думаю о нем, то тревожусь. Даже и не знаю, из-за чего именно переживаю. С деньгами у меня все хорошо, на мой век хватит, что бы там кто ни думал. И здоровье у меня хорошее. Да, старость – это дерьмище, но если постоянно ныть, лучше не станет, и к тому же старость щедрой рукой отсыпает почти всем, поэтому она, согласитесь, кажется справедливой.

– Вы очень много времени проводите в одиночестве, – сказала Библиотекарша.

Я не понял, вопрос это или утверждение.

– Порой я беспокоюсь, что одиночество как-нибудь пагубно повлияет на меня, но, с другой стороны, хорошо, что сижу одна и родственники не заходят ко мне чаще. Я думала, что обрадуюсь, когда они скажут, что возвращаются домой, но на самом деле я лишь сильнее встревожилась. Сейчас они опять собираются уехать, и я не могу сказать, что расстроена. Знаю, они считают, что ребенку нужна бабушка, или, вернее, что бабушке нужны внуки. Однако для меня это означает, что придется бесконечно сидеть с ребенком, которому лучше всего наедине с самим собой. Мой собственный внук мне совершенно чужой, и мне от этого нисколечко не грустно. Как раз наоборот. По-вашему, я бессердечная?

– Нет. – Библиотекарша покачала головой. – Возможно, если бы у меня были дети, я бы думала иначе. Но со стороны пятая заповедь выглядит хуже всех остальных. Пожелай мы доказать, что Библия – дело рук человеческих, а не творение Господа, достаточно вспомнить эти строки: «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе». Это единственная из десяти заповедей, наделяющая властью людей, причем не всех, а исключительно родителей, – Библиотекарша не на шутку разошлась, – и заметьте, эта заповедь – единственная, обещающая материальное вознаграждение тому, кто ей последует. Что во многих отношениях странно. «Почитай отца твоего и мать твою». Ну допустим. То есть когда мать с отцом умрут, от одной из десяти заповедей тебя освободят? Девять остальных действуют в любое время, а вот эта пятая обусловлена обстоятельствами. Даже, я бы сказала, обусловлена семейным положением.

Досыта они, похоже, так и не наговорились, но в конце концов пришло время Библиотекарше нас покинуть. Пока она надевала сапоги, фру Торкильдсен проскользнула в кухню и вышла оттуда с книгой в руках и загадочной улыбкой на лице.

– Если уж вы все равно здесь, – сказала она, – не в службу, а в дружбу – захватите, пожалуйста, вот эту книгу. Я напрочь забыла ее сдать.

Фру Торкильдсен лгала! И разоблачил ее в кои-то веки не нос мой, а глаза. В руках фру Торкильдсен сжимала книгу про Адольфа Линдстрёма, ту самую, с пятном от красного вина. Книга много дней провалялась на кухне, раскаленным угольком обжигая совесть, а теперь фру Торкильдсен решила как ни в чем не бывало просто всучить ее Библиотекарше? Может, она нарочно все это придумала? Напоить Библиотекаршу, чтобы та, ни о чем не подозревая, согласилась взять испачканную книгу? Или же я что-то упустил? Ну что ж, тогда очень жаль.

Я едва дождался, когда Библиотекарша, вдоволь насмеявшись и наобнимавшись с фру Торкильдсен (и, не станем скрывать, начесавшись еще кое-кого), наконец скрылась за дверью.

– Как же вам не стыдно, – упрекнул я фру Торкильдсен. Надеюсь, получилось сухо. Другого она и не заслуживает.

– Что ты такое несешь? – возмутилась фру Торкильдсен.

– То есть все представление вы устроили лишь для того, чтобы вернуть библиотечную книжку?

– Глупости. Я ее сто лет назад могла бы вернуть.

– Но она же испорчена. Разве нет?

– Я ее исцелила. – Фру Торкильдсен хитро и таинственно улыбнулась.

У меня за спиной – даже не догадываюсь, как она умудрилась это провернуть, – фру Торкильдсен посетила черный рынок книжных товаров. Она сама призналась, что побывала в букинистическом магазине. Узнай я заранее – и будьте уверены, не допустил бы этого.

– Вас же убить могли! – ужаснулся я.

Если вы никогда не бывали в букинистическом магазине, радуйтесь, потому что это означает, что предостерег я вас вовремя. Всем известно, что букинистические магазины существуют за счет больных людей. Да, разница между библиофилом и библиоманом, может, и невелика, но она невероятно важная. Библиофилу обычно хватает Библиотеки, а вот библиоману ее недостаточно!

Фру Торкильдсен ни в коем случае не библиоман, напротив – она черту не переступает. И все же, уверен, книжный пушер с первого взгляда распознал в ней человека, для которого свет клином сошелся на одной-единственной книге. Книжному толкачу небось даже и разглядывать фру Торкильдсен не пришлось – он сразу почуял отчаянье и жажду. Бог знает, сколько он ее мурыжил, пока в ее изувеченных ревматизмом руках не оказался нужный экземпляр.

– А как же тот нюхательный код? – спросил я.

– Ты представляешь, на ней уже был такой код. Вот повезло так повезло, да? Остальное доделали ножницы, копировальная бумага и старая печать, которую я стащила, когда ушла на пенсию.

Меня так и подмывало сказать фру Торкильдсен, что с каждым днем она все больше смахивает на Шефа, но, с другой стороны, вдруг тем самым я подам ей какую-нибудь глупую идею?

Библиотекарша уехала домой или где там еще ночуют молодые Библиотекари, и фру Торкильдсен, взяв стакан и газетную вырезку, уселась в кресло. Вырезку дала ей Библиотекарша – она вытащила ее из своей сумки, когда засовывала туда книгу. Возможно, она хотела освободить место в сумке, поэтому достала этот обрывок газеты и протянула его фру Торкильдсен.

– Прочитайте непременно, – сказала Библиотекарша, – это из сегодняшней «Дагсависен».

И фру Торкильдсен, разумеется, последовала ее совету. А как же иначе. Какое действие этот маленький текст оказал на маленькую фру Торкильдсен, уставшую, сытую и пьяную, унюхать мне не удалось.

– Вы что, расстроились? – спросил я. – Вам нужно утешение?

– Нет, Шлёпик, я не расстроилась. А утешение мне не помешало бы, да.

– Что она такое вам дала?

– Письмо читателя из газеты «Дагсависен». Давай прочитаю его тебе.

Фру Торкильдсен глотнула из стакана и принялась читать своим обычным добрым голосом человека, который никуда не спешит:

Вспоминая детство, я понимаю, что принимал его как должное. Я не знал, как мне повезло, ведь я ходил в школу, где была библиотека и библиотекарь, знавшая меня и ставшая моим проводником в мир новых литературных приключений.

Мне почудилось, что голос у фру Торкильдсен чуть перехватило. Может, она простудилась?

Благодаря книгам, которые вы давали мне, я объехал весь земной шар и прожил много жизней. Я понял, каково это – быть цыганской девочкой во время Второй мировой войны или усыновленным ребенком. Я видел, как лава погребла под собой Помпеи, и помню нападения викингов.

Библиотека дарила мне покой, когда я ждал продленки или приходил до уроков, а иногда мне везло вдвойне и я знакомился с живым писателем. В жизни каждого ребенка должен быть библиотекарь.

Похоже, что на этом письмо закончилось. По крайней мере, сказать фру Торкильдсен больше было нечего. Сердце у нее билось как обычно, дыхание совсем не изменилось, фру Торкильдсен одновременно грустила и радовалась. А я был сытый и тоже радовался.

– Это про вас? – решил уточнить я. – Библиотекарь – это вы и есть?

– Нет, тот библиотекарь – это не я, – ответила фру Торкильдсен, – но это обо мне.

Прежде чем начать рассказ, фру Торкильдсен в зеленом платье подошла к камину, на котором по какой-то загадочной причине снова стало тесновато. Она слегка выпила, но только чтобы соответствующим образом настроиться. Интерес фру Торкильдсен к «великой истории о том, как в Антарктике помечали территорию» особенно обостряется после бокала драконовой воды. Без драконовой воды в организме фру Торкильдсен рассказывать не желает, а когда драконовой воды переизбыток, то говорить она не в состоянии. Легкая, едва заметная одурманенность необходима, и как раз сейчас фру Торкильдсен дошла до кондиции.

– Тут тридцать девять собак, Шлёпик, – проговорила она. И в том, как она произнесла мое имя, мне почудилась какая-то таинственность. – Это если верить Торвальду Нильсену.

– Вы ждете, что я спрошу, кто такой Торвальд Нильсен?

– Кем он был. Торвальд Нильсен был заместителем Шефа.

– Номер два, – с ледяной иронией заметил я, но фру Торкильдсен пропустила ее мимо ушей.

– Перед экспедицией на Южный полюс Нильсен совершил две с половиной морские кругосветки. Ты только представь!

– И поэтому его можно считать хорошим человеком? – спросил я с ехидцей.

Впрочем, я стараюсь себя вести как добрая собака, иначе сказал бы что-нибудь об отношении фру Торкильдсен к мужчинам вообще, будь то отцы, сыновья или любовники. Не говоря уж о бороздящих далекие моря капитанах. Но я промолчал. И не пожалел об этом. На мой вопрос я так и не получил ответа, но ведь каждый из нас вполне может оставаться при собственном мнении, верно?

– На борт поднялось на семьдесят семь собак меньше, чем на момент прибытия в Антарктику, – рассказывала фру Торкильдсен, – меньше трети всех собак, участвовавших в экспедиции, включая и тех, что пошли на корм рыбам. И среди тридцати девяти собак, поднявшихся на борт судна, одиннадцать побывали на Южном полюсе. И вот они уплывают прочь от огромной ледяной шапки, по которой англичане, решившие обойтись без помощи собак, до сих пор бредут к своей смерти. Но с историей дело обстоит так же, как и с подвигом: в ней важно стать первым. А когда ты оказываешься перед выбором, в чем стать первым, то ты выбираешь первенство в истории.

– Постараюсь запомнить, – кивнул я.

Шеф сидел в своей каюте, писал историю победителей и чувствовал старый добрый страх оказаться последним – тот самый страх, который, как ему казалось, он оставил в брошенной на Южном полюсе маленькой палатке. Что Шеф, высекающий историю, как он сам полагал, в камне, но на самом деле на льду, думал о проигравшем эту гонку, никто не знает.

Госпожа Снуппесен родила восьмерых щенков, по четыре каждого пола. Половину оставили в живых, по два каждого пола. Бултых! Бултых! Бултых! Бултых! И все на этом. Фру Торкильдсен поставила на пол четырех новых собак.

– Сорок три, – сказала она, что, на мой вкус, прозвучало неплохо.

А потом она добавила четыре бумажные фигурки на каминную полку.

Сойдя на берег, когда «Фрам» после долгого и непростого рейса причалил в Тасмании, Шеф телеграфировал всему миру о своем подвиге. Заодно участники экспедиции избавились от небольшой кучки собак. Собак убивать не стали, просто продали в рабство какому-то жалкому империалисту, любителю Антарктики. Его вряд ли пришлось долго искать.

Все одиннадцать побывавших на Южном полюсе собак поплыли дальше, когда «Фрам» двинулся через Тихий океан к Буэнос-Айресу. Шефа на борту не было: тот отправился в одиночку на пассажирском судне, инкогнито и с фальшивой бородой!

– Он не изменился, видишь! – Фру Торкильдсен не упустила возможности уколоть его: – И на Южный полюс отправился, наврав, и домой тоже.

– Если бы обоняние у вас, людей, было менее убогое, то на уловку с фальшивой бородой вы бы не купились, – позволил себе заметить я, – так что сами виноваты. И что, кстати, он забыл в Буэнос-Айресе?

Надумал танго потанцевать?

Там, в этом портовом городе, жарком и влажном, команда Шефа распалась. Сам он уже двигался своей дорогой, задыхающийся в объятиях славы, которая будет душить его всю оставшуюся жизнь.

Ложь почти раскрыта, но все еще жива: «Фрам» пока что на пути к Северному полюсу. Эта версия – единственное, благодаря чему Шефа, в том числе официально, не заклеймили лжецом. Правда же заключается в том, что если «Фрам» куда и движется, то на дно морское. Полярная шхуна, которой давным-давно следовало бы сняться с якоря и пойти дальше, находится в порту, а на борту у нее гниют приготовленные для Северного полюса запасы продовольствия.

Покорившие Южный полюс собаки по-прежнему живы. Одна из них возвращается в Норвегию, а вот остальные представляют собой проблему. А что люди делают с проблемами? Отодвигают их подальше, с глаз долой. Держат взаперти, если им это удается. И с полярными собаками случилось именно это.

Собак держали в буэнос-айресском зоопарке, жарком и влажном. Руководство охотно согласилось позаботиться о собаках – за определенную сумму. Поэтому там они и остались.

– На этом путешествие закончилось, – сказала фру Торкильдсен.

– В зоопарке?

– Они умерли, – сказала фру Торкильдсен, – от всяких болезней.

– Каких болезней?

– Шлёпик, я не знаю. Считается, что кто-то из собак подхватил чумку и заразил ею остальных.

– И что, на этом все?

– Пожалуй, да.

– То есть, объехав весь свет, открыв последнее не открытое место на земле, они сгнили от болезней в вонючем зоопарке?

– Что он вонючий, это достоверно не известно, но в целом да, – ответила фру Торкильдсен, – все, кроме одной. Из побывавших на Южном полюсе собак выжил один пес. Его звали Полковник.

Полковник выделялся на общем фоне еще там, в Кристиансанде, когда собаки, сытые и довольные, готовились впервые подняться на борт «Фрама». Не ведая, что великий праздник живота вот-вот закончится, большинство из них покорно позволили перевезти себя на шлюпке к шхуне. В шлюпке они сидели по двое, некоторые, разумеется, вели себя спокойнее других. Времени это заняло немало, однако такой способ перевозки представлялся наиболее разумным. Находившиеся на шхуне моряки успевали принять и привязать уже поступивших на борт собак, а сидящие в шлюпке члены экспедиции тем временем составляли представление о своих четвероногих спутниках.

Одним из тех, кто сидел в шлюпке, был Линдстрём. Еще там находился Оскар Вистинг, знаток собак. Никто другой из команды Шефа не управлялся с гренландскими собаками так же хорошо, как Оскар Вистинг. Собаки беспрекословно слушались его, все, кроме рыже-бурого дикаря, который никак не желал залезать в шлюпку. Если бы на него не надели намордник, он бы просто-напросто загрыз гребца, но когда пса все же усмирили, он попытался улизнуть. Прыгнул за борт и поплыл прочь. Вот вам и первая зарегистрированная попытка к бегству из экспедиции на Южный полюс. Оскар Вистинг бросился следом за собакой.

Вот так они и обрели друг дружку. Или, скорее, так Оскар обрел Полковника. Вистинг знал, с кем имеет дело. Пес был одним из самых крупных в стае. Его, рожденного быть вожаком, однако, можно было приучить к повиновению.

– Манипулятор, – буркнул я тихо-тихо, и тем не менее фру Торкильдсен, та самая, что не слышит, когда я кричу о пустой миске, почему-то все прекрасно услышала.

– Что ты такое несешь? – спросила она, и искреннее удивление в ее голосе забавным образом сочеталось с раздражением.

– Как раз вот так вы и придумали свою историю о господине и рабе, – с деланым раздражением бросил я, – потому что толкуете отношения хозяина и собаки совершенно превратным образом. Господин навешивает на кого-то ярлык раба, чтобы слегка возвыситься над этим самым рабом. Трюк подлый, да, но простой – проще не придумаешь. Если бы я отправился на Южный полюс в санях, запряженных людьми, то со временем просто позволил бы им перебить друг дружку. Достаточно было бы хоть чуточку выделить некоторых из них, и они поверили бы, что в лучшую сторону отличаются от своих соплеменников. А этого им было бы достаточно, чтобы без сожаления убивать своих братьев. Знаете, как такие люди называются?

– Нет, Шлёпик, не знаю, – с показным терпением вздохнула фру Торкильдсен.

– Обычные люди, вот как.

– Ну что ж, – фру Торкильдсен подлила себе драконовой воды, – но давай-ка я расскажу тебе, как сложилась судьба той единственной собаки, которая вернулась домой. Полковника и еще пару собак, рожденных во время экспедиции, отправили обратно в Норвегию. Им, можно сказать, повезло. Или же Шеф предвидел, что не привези он назад ни единой собаки – и его примутся ругать за погубленных животных. И Полковник вернулся в Норвегию. Хотя бы кто-то.

– Вернулся обратно? Да этот пес тут, считай, и не бывал никогда, – справедливо возразил я.

– Полковник стал самой известной норвежской собакой в истории страны. Настоящий пес-знаменитость. В газетах описывался каждый его шаг, а меценаты практически в очередь выстраивались, чтобы появиться с ним в свете.

– Лучше б уж в зоопарке сгнил, чем клоунничать.

Да, я и правда так считаю.

– Он не клоунничал. И воспрепятствовал этому не кто иной, как Шеф. Теперь, когда у него осталась всего одна собака, он внезапно превратился в заядлого собачника. В нем словно совесть проснулась. Шеф, за которым тянулся шлейф из двухсот загубленных собак, озаботился вдруг тем, чтобы обеспечить Полковнику хорошую жизнь, спокойную и сытную. Он оплатил собаке, которая мучилась от одного недуга, дорогостоящую операцию. В Антарктике этот недуг вылечили бы при помощи пущенной в голову псине пули. В телеграмме Шеф сообщил, что когда вернется из всемирного турне, куда отправился с рассказами о завоевании Южного полюса, то сам позаботится о Полковнике. Полковника перевезли в мрачный дом Шефа в Бундефьордене неподалеку от Кристиании. Здесь, на лоне природы, четвероногому полярнику предстояло наслаждаться заслуженным покоем.

Возможно, Полковник был счастлив. Однако окружающие смотрели на эту гренландскую псину со страхом и содроганием. Ночами он сидел в саду за домом Шефа и выл на луну. Но тревожил соседей не только вой – у некоторых из них таинственным образом исчезали собаки, причем незадолго до исчезновения за этими собаками бегал Полковник. Управляющий Амундсена написал Шефу в Америку, что, вероятнее всего, Полковник загрыз их и заначил мясо в каком-нибудь укромном местечке в лесу.

– Устроил склад, – подсказал я.

– И разумеется, всем, кто осмеливался приблизиться к нему, он задавал жару, – продолжала фру Торкильдсен. – Если бы Полковник был обычной собакой, его бы отправили на север или пустили бы пулю ему в голову, но он был национальным героем. Он клацал зубами и не поддавался дрессировке, но был национальным героем. В саге о дешевых собачьих жизнях, о собаках, которым пришлось умирать независимо от того, как они себя вели, последний выживший пес сделался неприкосновенным.

Окончание смахивает на хеппи-энд. Полковника отправили в Хортен к Оскару Вистингу, где псом гордился весь городок. Полковник важно вышагивал по улицам, но чаще всего его видели возле одной из двух городских боен. У знаменитого пса родилось множество щенков, заводчики собак наперебой предлагали деньги за возможность забрать героя-полярника на случку. Полковник по-прежнему был вожаком. Это у него от природы. В Норвегии, как и в Антарктике, вокруг него сбилась небольшая стая придворных собак. А потом, прожив хорошую старость, последняя собака, побывавшая на краю света, умерла, наевшись мяса и жизни.

Одна из старых подружек фру Торкильдсен, вероятно коллега по Библиотеке, как-то раз сказала: быть или не быть – вот в чем вопрос.

Ну да, ну да. Если видеть жизнь в черно-белом цвете, то именно этот вопрос и возникает – быть или не быть. Потому что она черная. И белая. Черная, как шерсть. Белая, как снег.

Но чаще всего жизнь коричневая, как жижа на асфальте в конце зимы.

Как прогулка по улице, когда тебя выпускают из конуры. Можно ведь и так сказать. Ты лежишь себе в конуре, тебе тепло и сытно. Твои потребности удовлетворены, и разум ничто не тревожит. А потом в один прекрасный день конуру отпирают, и ты, не понимая, что происходит, и, честно говоря, сам того не желая, покидаешь будку и идешь навстречу другой жизни. Возможно, жизнь эта хорошая, в ней тебя досыта кормят, часто выгуливают и любят. Возможно, эта жизнь грустная и в ней нет ничего, кроме одиночества. Возможно, она короткая. А может, долгая. Но независимо от того, гонят тебя туда или ты сам ищешь в ней прибежище, спустя некоторое время ты вернешься в будку, в тепло и безопасность.

Пуля в голову, завершившая полный подвигов день, или годы болезней и телесного распада? Вот вам и коричневая жижа. Как бы там ни было – чего я достигну, если буду бояться и все время думать о смерти? Ведь я, в отличие от фру Торкильдсен, не могу сказать, что мир, когда я был молод, выглядел иначе. Я сейчас говорю не о ежедневных опасностях, таких как почтальон или атомная бомба, их легко избежать, если не забывать о бдительности. Нет, я про страх настолько сильный, что он превращается в тюрьму. Наверное, это и произошло с фру Торкильдсен.

Если бы это высказывание придумала не Библиотекарша, а собака, то слова эти были бы не про быть или не быть, а про «в одиночестве или не в одиночестве». Дело не в том, много или мало. Кто-то или никого – вот в чем вопрос. Главное – не остаться умирать в одиночестве, жить так, чтобы рядом кто-то был. Стая таких же вояк, питающих отвращение к смерти, или старенькая узловатая рука, которая держит тебя за лапу, пока ветеринар вводит тебе под кожу шприц с несущим освобождение лекарством, – это неважно. Важно, что ты не один. Вот это важно.

Все помнят – или должны помнить – собаку-космонавта Лайку за ее неоценимый вклад в завоевание человеком Вселенной. Произошло это уже после того, как собаки помогли людям открыть все потайные места на земле и люди повоевали на паре войн. Лайка тоже была первой – там, где людям делать нечего. Великий поход к центру пустоты.

На этом сходство заканчивается. Если стая Шефа брела к конкретной цели, держа в загашнике план возвращения оттуда, то для Лайки обратного пути не существовало. Впрочем, ее соплеменницы, гренландские собаки, тоже не вернулись, хотя с расой это и не связано. Лайка была дворнягой неизвестного происхождения из Москвы.

Лайка умерла от перегрева в невесомости, захлебываясь от страха, на борту «Спутника-2», где ей отмерено было пробыть всего несколько часов, но работу свою выполнить успела. Она невольно доказала, что человек, выпущенный в космос из ракеты, способен выжить, и с тех самых пор люди то и дело повторяют этот фокус. Повстречались однажды на лесной тропинке волк и человек, и вскоре они уже парят в невесомости на пути к центру пустоты. Из ниоткуда в Пустоту – вполне логичный шаг. Однако и тут можно, как фру Торкильдсен, задаться вопросом: а что они там забыли?

Официально считалось, будто Лайку самым человечным и гуманным образом усыпили по возвращении из космоса, где она провела несколько спокойных дней, но такая уж у правды особенность, что она всегда всплывает наружу, хоть и поздно. Так же получилось и с Лайкой. Более того – ученый по имени Олег Газенко, принимавший участие в запуске Лайки в космос и написавший книгу «Животные в космосе», позже сказал: «Я очень сожалею. Нам не следовало так поступать… Мы не так много узнали в ходе этой миссии, чтобы оправдать этим смерть собаки».

Добросердечный Олег считал доказательство того, что у людей есть будущее и в космосе, недостаточным для убийства одной-единственной дворняги. Каково было его мнение об убийстве пары сотен гренландских собак ради того, чтобы прийти на Южный полюс за пятнадцать минут до англичанинов, мне неизвестно. Могу лишь догадываться. Потому что Олег Газенко уже мертвее мертвых.

Процесс превращения фру Торкильдсен из усталой старушки с одышкой и тонкой, смахивающей на папирус кожей в надушенную хозяйку виллы очень непрост. Честно признаться, сложно сказать, которое из этих двух ее воплощений пахнет хуже. На то, чтобы как следует привести в порядок фру Торкильдсен, потребовалось бы очень много времени. Настоящий океан, не меньше.

Сперва она сняла одежду, в которой спала, и недолго расхаживала по Дому в своей собственной коже, бледной и морщинистой, на которой отчетливо проступают синяки. От фру Торкильдсен с каждым днем остается все меньше и меньше, а вот кожи, такое чувство, делается больше. Потом она отправилась в душ. Мне это занятие не особо по душе, поэтому пока фру Торкильдсен там, я туда не сунусь. Сказать, чем она там занимается, я не берусь, но запах химикатов я чую хорошо. Оттуда она вышла в чересчур свободном халате и с закрученным вокруг головы полотенцем. Время выпить кофе. Выбрав одежду, – а процесс это небыстрый – она медленно оделась и наконец превратилась во фру Торкильдсен, ту самую, которую я себе представляю, когда фру Торкильдсен нет рядом.

На этом этапе фру Торкильдсен, что вполне разумно, надумала перекусить, и я решил было выпросить кусочек, но так как фру Торкильдсен еще не выпускала меня на улицу, мне стало невтерпеж, а в такие моменты – больше никогда, только в такие – еда меня не интересует.

Я этого не заметил, но, съев свой обычный бутерброд с сыром и осушив смехотворно маленький стакан коровьего молока, фру Торкильдсен выпила приличный бокал драконовой воды.

Шли мы не сказать чтобы медленно. Одно колесико на сумке, по обыкновению, поскрипывало, воздух был холодный и ясный, поэтому наша с фру Торкильдсен прогулка по Окраинным улицам проходила вполне сносно.

Не знаю, что меня дернуло, но я спросил фру Торкильдсен, нет ли новостей от некоего Иисуса, которым интересовались те испуганные женщины.

Фру Торкильдсен резко остановилась и посерьезнела.

– Почему ты об этом спросил?

– Может, потому что вы сказали, что он вам не нравится. А больше вы ни про кого так не говорили.

– Мне много кто не нравится, – с легким недовольством проговорила фру Торкильдсен.

– Это кто, например?

– Ну-у… Например, Паоло Коэльо. Или Даг Сульстад.

– А они кто?

– Убогие писаки.

– Я, скорее, про тех, кого можно пощупать и понюхать.

– Например?

– Ну, я думал, может, вам не особо симпатична Сучка вашего Щенка. Я чую что-то наподобие, когда они у нас бывают.

– Хм… Не особо симпатична… Это как посмотреть, – протянула фру Торкильдсен. – Нет, так я бы не сказала. Просто мы с ней не особо… совместимы.

– Ух ты! – удивился я.

– Да, так оно и есть, с некоторыми людьми отношения выстраиваются проще, чем с другими, – сказала фру Торкильдсен, явно желая закрыть тему, но я не отставал.

– А ей, похоже, хочется вам понравиться.

– Это вряд ли. Ни за что не поверю.

– А в это и не надо верить. Это надо чуять. Будь у вас хоть слегка развито обоняние, мне бы не пришлось вам об этом рассказывать. А может, пришлось бы – вы вроде как говорите, что слух и зрение у вас отменные, однако на нее все равно не смотрите и не слушаете, что она говорит.

– А вот и слушаю! – прошипела фру Торкильдсен.

Я даже отвечать не стал. Что тут ответишь-то? Если у тебя есть хоть капля мозгов или, как некоторые это называют, опыта, ты уже не отвечаешь. Вот и я молчал, хотя фру Торкильдсен явно готовилась к нападению, прямо как Джордж Форман против Мохаммеда Али в Заире. «Грохот в джунглях». Вот только я-то не Мохаммед Али. Даже при самых ужасных обстоятельствах бойцом меня не назовешь. Поэтому поединок «Грохот на Окраине» можно считать несостоявшимся. Я существо неконфликтное и горжусь этим.

Неконфликтное. Отвратительное словечко. Но, к счастью для меня, в наших местах конфликты разрешаются именно таким образом – их попросту обходят. Если на пути у тебя встает конфликт, то ты делаешь шаг в сторону и как ни в чем не бывало обходишь его. И нет в этом ничего ужасного.

Сам принцип работы алкомаркета пора пересмотреть – в нем наблюдаются очевидные изъяны. Но это уж пускай они сами разбираются. Фру Торкильдсен опять рассказала старую сказочку про то, что ждет на ужин бывших коллег по Библиотеке, дама за прилавком купилась и понимающе закивала. Даже помогла фру Торкильдсен уложить в корзинку две бутылки и зеленую коробку и отпустила нас обратно в мир.

Старый-престарый день купался в лучах солнца. Обезьяночеловек и волкособака медленно шагали по земле. По дороге из алкомаркета в Библиотеку фру Торкильдсен остановилась в пустынном закоулке за кинотеатром, открыла сумку и, вытащив оттуда маленькую зеленую бутылочку, отхлебнула, после чего убрала бутылочку и с довольным видом вздохнула.

– Никогда не понимала тех, кто пьет аквавит только с жирной едой, – сказала она, – аквавит и есть жирная еда.

Сумка на колесиках сильно потяжелела. Это фру Торкильдсен поняла, попытавшись затащить ее на ведущую в Библиотеку лестницу. Я знал – придет день, когда эта сумка доставит нам немалые неприятности, и старался, по обыкновению деликатно, донести это до фру Торкильдсен, но она не слушала, и вот пожалуйста – добро пожаловать в реальность.

– Шлёпик, у меня что-то ничего не выходит, – сказала она.

– Да, в догадливости вам не откажешь, – ответил я.

– Ладно, что делать-то будем? Рядом с «Кружечкой» сумку не оставишь, тут постоянно шныряют всякие подозрительные оболтусы.

– А как поступил бы Шеф? – спросил я.

– Что-что? – переспросила фру Торкильдсен. Может, не поняла, о чем я, а может, не расслышала.

– Как поступил бы в подобной ситуации Руаль Амундсен? – растолковал я.

– Хм… Подкрепился бы собачьей котлеткой? – И фру Торкильдсен рассмеялась, но я ее не поддержал. Все эти шуточки про гастрономические достоинства собачатины – так себе шуточки.

– Шеф поделил бы нас на две группы, – холодно проговорил я, – группа А форсирует высоту, чтобы привести помощь для перевозки поклажи, а группа Б остается возле сумки и отгоняет злобных алкашей от драконовой воды. Поэтому вопрос лишь в том, чтобы решить, кто из нас группа А и кто – группа Б.

Фру Торкильдсен задумалась. Надолго, доложу я вам. Возможно, эта ее медлительность и сыграла со мной злую шутку.

– Знаешь, Шлёпик, – тихо проговорила фру Торкильдсен, – иногда я за тебя беспокоюсь.

– Благодарю, – я кивнул, – я о вас тоже беспокоюсь.

Мой план взятия высоты воплощать в действительность нам не пришлось. Рыцарь на белом коне, юный любитель выпить, воняющий одеколоном и драконовой водой, весело ухватил татуированной рукой сумку фру Торкильдсен и поднял по лестнице, отчего настроение у фру Торкильдсен стремительно улучшилось. Юнец исчез за дверью «Кружечки», и я на миг испугался, что фру Торкильдсен отбросит все сомнения и кинется следом.

И вот мы подошли к Царским вратам, готовые приобщиться к знаниям и почесухе, но врата оказались заперты, и вдобавок на них висела небольшая записка. Никаких рисунков на ней не было, поэтому мне пришлось терпеливо ждать, когда фру Торкильдсен наденет очки и прочитает мне ее содержание. Убийственное содержание.

С первого ноября наш филиал прекращает работу. Если вы взяли у нас книгу и хотите ее сдать, то положите ее в красный ящик слева. Любите книги? Выберите все, что вам нравится, в зеленом шкафу справа. Спасибо вам, наши дорогие читатели, за сорок три чудесных года, что мы провели вместе!

Фру Торкильдсен помолчала и, не сводя глаз с бумажки, проговорила:

– Дерьмище.

Библиотечную книгу фру Торкильдсен после того славного ужина отдала лично Библиотекарше и теперь стояла перед запертой дверью совершенно потерянная. Наверное, поэтому она и сунулась к шкафу с бесхозными книгами. И что, как вы думаете, она увидела среди списанных библиотечных книг?

– «Жизнь среди льдов: полярный повар Адольф Линдстрём», – прочла фру Торкильдсен.

И ничего больше не сказала, а так и замерла с книгой в руках.

– Ну что же, Библиотека закрыта, значит, и в «Кружечку» можно не ходить? – спросил я, намекая тем самым на ее намерение «подкармливать одновременно и тело, и душу». «Кружечка» шла в тесной связке с Библиотекой, значит, без Библиотеки теряет всякий смысл. Так казалось мне.

Фру Торкильдсен подумала и вернула книгу о Линдстрёме обратно в шкафчик. Придется ему поискать себе других хозяев. Фру Торкильдсен смотрела на буквы на объявлении, словно ожидая, что они изменятся. Поменяются местами и приобретут иной смысл. Буквы, сообщающие о закрытии Библиотеки, сдвинутся и скажут, что теперь Библиотека будет открыта еще чаще. Однако этого не произошло. И фру Торкильдсен вместе со своей сумкой на колесиках потащилась в «Кружечку». Вопреки здравому смыслу.

Вечность или парочку вечностей фру Торкильдсен просидела внутри, один за другим поглощая бутерброды с ветчиной и полируя их пивом, и не удостаивала меня даже мыслью, а я, одинокий и покинутый, сидел привязанный в коридоре. Там стоял еще метис лосиной лайки, однако мы с ним предпочли не замечать друг дружку и преуспели, а потом пришел хозяин и забрал его, к нашей взаимной радости. Звали псину Кнурр, и его хозяин сообщил, что Кнурр – собака добрая и умная, но не уточнил почему. Наверняка он неплохо охотится на лосей, а чем он еще может похвастаться, я не знаю.

Дверь открылась, и на пороге наконец показалась фру Торкильдсен. Нагрузилась она порядочно, хотя передвигалась довольно уверенно, вот только сумка, похоже, сделалась еще тяжелее.

Меня захлестнула совершенно неуправляемая радость, которой я и сам не понимал. От этой радости тело мое затряслось так, что в глазах помутилось, мне захотелось запрыгнуть на руки к фру Торкильдсен, но я сдержался и остался сидеть на имитирующем лужайку коврике, пока фру Торкильдсен перетаскивала сумку через порог. А потом она двинулась дальше. Я не успел сообразить, что происходит, как фру Торкильдсен уже поставила ногу на первую ступеньку и тут же начала штурмовать вторую. Момент истины. Сумка на колесиках скатилась с первой ступеньки, но на меня фру Торкильдсен отчего-то не смотрела. Мне следовало бы гавкнуть, предупредить ее, однако я онемел от напряжения, а над головой у нее уже сгустились тучи.

Прямо по пятам за ней шел отвратительный коротышка-гном. От гнома несло прогорклым жиром, и на этом его достоинства заканчиваются. Гном явно злился.

– Эй! – заорал он так громко, что фру Торкильдсен вздрогнула и, пошатнувшись, ухватилась за перила. – Вы кое-что забыли!

Фру Торкильдсен накрыл стыд. Словно широким мазком кисти, окрасил он эти секунды, грустные, досадные и пугающие. Фру Торкильдсен испугалась, она так испугалась, что мне захотелось успокоить ее, потереться о ее колени или, может, сыграть доброго красавчика – чуть склонить голову набок и широко улыбнуться, но не получится. Потому что против фру Торкильдсен, пристыженной, будто воришка, имеется свидетель. И свидетель этот я. Потому что я не рядом с нею на лестнице, а по-прежнему привязан возле двери.

Фру Торкильдсен забыла обо мне!

Мое возмущение можно было руками потрогать. Момент выдался неловкий. Я попросту не знал, как себя повести. Похоже, события теперь будут развиваться иначе. Ладно, посмотрим.

– Я разве забыла? – спросила она.

– Да, вы забыли, – подтвердил я.

Сказал как есть. Я собирался было утешить ее, добавить, что ничего особо страшного в этом нет, давайте лучше пойдем домой и накормим меня, но ничего этого сказать я не успел, потому что фру Торкильдсен расплылась в широкой улыбке, хоть и непонятно, откуда у нее взялись силы.

– Ах, ну да!

Ее признание (или раскаянье) обрадовало меня несказанно, однако тут же выяснилось, что обращалась она не ко мне, а к гному в вонючем фартуке, – не будь я привязан, бросился бы на этого гнома и откусил ему причинное место.

– Да, я, кажется, забыла расплатиться, – пробормотала фру Торкильдсен. Движимая стыдом, рука ее дернулась к дамской сумочке и принялась шуровать там, точно сумочка – цветочная клумба, где зарыта сочная косточка.

– Так идите и заплатите!

– Я что-то кошелек не найду… Он же был вот тут…

– Что, денег нету?

Это был не вопрос, а обвинение.

Голос и руки у фру Торкильдсен задрожали.

– Кто-то… Может, он там остался, может, я забыла его?..

Фру Торкильдсен повернулась, чтобы подняться обратно по лестнице, по которой только начала спускаться, и лишь тогда – лишь тогда! – ее изумленные глаза остановились на мне. И тем не менее, хотя мое инстинктивное желание, чтобы меня увидели, пахло сильнее шоколадного пирожного, фру Торкильдсен, если уж начистоту, меня не видела. Она видела собаку, но не меня, а время шло и шло, и в конце концов прошло его уже так много, что никакого мало-мальски приемлемого объяснения не найдешь.

– Я вызываю поллюцию! – заорал гном.

– Будьте так любезны, благодарю вас. – Фру Торкильдсен одарила его жалким подобием своей самой очаровательной улыбки.

– Да это я вам поллюцию вызову!

– Благодарю. Я лучше сразу же заявление напишу. Может, они даже вора найдут? Да и если не найдут, все равно надо заявить, страховщики наверняка потребуют, ну да.

– Да ты чего, пьяная, что ли? Я сейчас поллюцию вызову, и они тебя заберут! Мразь, ты еще и свалить надумала!

Вот мерзавец! Разозлился я жутко, но был привязан.

К тому же я почуял, что этот вонючий гном – из тех, кто со злобой и наслаждением бьет сапогом в брюхо каждому беззащитному созданию, которому случайно не выпало родиться человеком. Да и людям от него тоже наверняка достается. Оно всегда по этой схеме развивается: сперва жестокое обращение с животными, а потом и с людьми.

Фру Торкильдсен увидела меня, и фру Торкильдсен споткнулась. Споткнулась так медленно, что мне почудилось, будто она парит, будто ей эта нелепая ситуация осточертела и она решила улететь отсюда. Улететь на небеса, словно бескрылый дух. Но короткий полет тут же превратился в падение, и фру Торкильдсен навзничь упала на лестницу. Произошло это совершенно бесшумно и закончилось тихим отвратительным стуком. А затем, когда падение фру Торкильдсен прекратилось, стало еще тише.

– Проклятье, – сказал гном.

Он, похоже, решил, что это он виноват. Вовсе нет. Виноват я.

Проклятье.

Последний кус

заперт

Я

взаперти

ИЗ ЦИКЛА СТИХОТВОРЕНИЙ ШЛЁПИКА ТОРКИЛЬДСЕНА, ТОМЯЩЕГОСЯ В ЗАСТЕНКАХ ВПОЛНЕ ТЕРПИМОГО ПРИЮТА ДЛЯ СОБАК В РАЙОНЕ ДАЛЬНИЙ ЭНЕБАКК.

Всего за несколько секунд я из существа относительно свободного превратился в существо относительно несвободное. Я говорю «относительно», потому что в таких случаях как раз это слово и употребляется – относительно. Оно насмешливо выбивает из утверждения всю конкретику, а мне в моей темнице сейчас как раз это и надо. Относительно несвободен. Пожалуй, и так можно сказать, да. С другой стороны, сейчас я вижу, насколько относительной была моя свобода.

Собачий пансионат «Прибрежный». Да не обманет это заманчивое название вас, как обмануло оно меня. Собачий пансионат «Прибрежный» – это старая добрая собачья тюрьма общего режима. Собачье братство днем. Запертая дверь в клетку по ночам. Никаких разрешений. Никакого обучения с целью улучшить социальную адаптацию после отбытия срока. Сколько мне тут сидеть, так же неясно, как и то, сколько я тут уже просидел. В тюрьме время ведет себя по-особому. Гоняется за собственным хвостом.

Жизнь состоит преимущественно из сна и тоски. В целом все так, как и полагается. Меня кормят, хотя рацион намного менее разнообразный и продуманный, чем дома. Чересчур много сухого корма. (У меня имеется конспирологическая теория о сухом корме. Сухой корм придумали ветеринары, наживающиеся на снятии зубного камня у бедных псин, которые жрут это дерьмо. Но об этом можно и попозже поговорить.)

Если бы «Международная амнистия», которую фру Торкильдсен финансировала много лет подряд, предприняла рейд по собачьему пансионату «Прибрежный», то накопала бы целый каталог нарушений, в том числе нехватку соуса, собачьих лакомств и других вкусностей. Никогда наверняка не знаешь, не перепадет ли тебе чего-нибудь вкусненького, я всегда так говорил, но в собачьем пансионате «Прибрежный» это правило не работает. Здесь точно знаешь, что ничего вкусненького тебе не перепадет, и осознание этого лично меня как собаку приводит в отчаяние. Хотя, вынужден признать, пансионатское питание в долгосрочной перспективе для здоровья полезнее, чем еда фру Торкильдсен. Таким здоровым, как тут, я себя никогда прежде не ощущал, несмотря на то что я, как уже упоминал, опасаюсь заработать зубной камень.

Прогулочная территория возле пансионата «Прибрежный»… хм… ну да, это территория для прогулок. Когда кто-нибудь из персонала выводит нас в лес и даже ружье не удосуживается захватить, при том что в кустах там полно добычи, воспринимать такую прогулку всерьез я не могу. Вообще жизнь здесь, если, конечно, простить им отсутствие соуса, интереснее, чем дома. Я с моими вечными романтическими мечтами о том, чтобы стать частью стаи, никогда не думал об обонятельном аспекте такого положения. Сказать по правде, тут воняет. Провести ночь в одном помещении с печальными собаками всех размеров и возрастов – это как очутиться посредине информационного урагана, полного отчаяния и отбивающего всякие ощущения. Запахи здесь набрасываются со всех сторон, даже когда вся наша стая спит. Розовые облака и клубы зеленого газа постоянно борются за пространство.

Двор тут… хм… обычный двор. Здесь верховодят группировки. Прежде всего, Раск и Руск, метисы какой-то неведомой охотничьей собаки, – они братья и вечно грызутся за первенство, но когда встречаются с остальными арестантами, тут же прекращают свои внутренние разборки. К этой отвратительной парочке примыкают легко внушаемые собаки, многие из них – вчерашние или завтрашние жертвы всеобщей травли, и эти двое издеваются над теми, кого хотят помучить. Братьев все боятся. Все, кроме Руффина Расмуссена.

В отличие от всех остальных – и заключенных, и сотрудников пансионата «Прибрежный», – Руффин Расмуссен, светло-коричневый оживший плюшевый мишка, всегда в хорошем настроении. Его жизнелюбие объясняется просто: он уверен, что выберется отсюда. Наверное, Руффина Расмуссена следует считать не верующим, а знающим.

– Хозяин вернется! – с дружелюбной уверенностью говорит Руффин Расмуссен.

Он утверждает, что такое с ним случается не впервые. Взывая к терпению и преданности, он снова и снова пересказывает, как однажды его семья поехала отдыхать в какую-то страну, куда нельзя с собаками, а его оставили в пансионате «Прибрежный».

– Прямо как ты, брат, – говорит Руффин Расмуссен то одному из нас, то другому, – я захлебывался от отчаянья, оказавшись здесь впервые. Когда Хозяин сказал: «Поживи пока тут, Руффин, мы тебя скоро заберем!» – и покинул меня, я думал, что у меня сердце разорвется. Все стало чернющим, как ньюфаундленд. Я превратился в бледную тень самого себя. Вместо того чтобы выполнять свое предназначение – нести радость другим, я тонул в жалости к самому себе. И знаешь почему, Шлёпик?

Ритуал мне знаком, я знаю, что последует дальше, но отвечаю:

– Потому что ты сомневался, Руффин. Потому что ты сомневался.

– Вот именно, я сомневался! Сомневался, что Хозяин вернется. А когда сомневаешься в Хозяине, то немудрено, что ты разуверился в себе, правда ведь?

Согласно Руффину Расмуссену, сомнения – корень всяческого зла, и не исключено, что он прав.

– Слепо почитай Хозяина твоего, – убеждает он, – чтобы продлились дни твои в Доме.

– А если у тебя нету никакого Хозяина, – спросил я однажды на площадке, когда мы – или, точнее, он разглагольствовал на эту тему, – или если твой Хозяин свалился с лестницы и его больше нет?

– Хозяин всегда возвращается! – торжественно провозгласил Руффин Расмуссен и усмехнулся. – Вопрос лишь в том, будем ли мы здесь, когда он явится?

– Она. Мой Хозяин – это женщина. И что она скоро за мной придет, это в высшей степени сомнительно, – сказал я.

– Вот видишь! – воскликнул Руффин Расмуссен. – Ты сомневаешься!

Публика в пансионате такая же, как в большинстве тюрем, – половине из нас здесь не место. Второй половине не место где бы то ни было еще. То есть некоторым лучше бы оказаться в каком-нибудь другом месте. Вот, скажем, румынские уличные дворняги – они что забыли в пансионате «Прибрежный»? Нет, я далеко не расист, но и у меня имеются кое-какие соображения относительно этнической принадлежности некоторых постояльцев. Скажем так: излишка норвежских лосиных лаек я не заметил.

«Значит, в этом тоже есть какой-нибудь смысл», – говорит обычно фру Торкильдсен, когда жизнь ведет себя не так, как, по ее мнению, следовало бы. Насколько я понимаю, это ее матушка в свое время выявила такую закономерность. Я постоянно вспоминаю ее слова, но за запертыми дверями непросто отыскать какой бы то ни было смысл. Здесь, в клетке, мне спокойно. Не преувеличу, если скажу, что мне эта клетка нравится, я бы и для Дома такой обзавелся, но я не настолько туп, чтобы не понимать, что я пленник. Но, как сказано, меня кормят и выгуливают, и если бы Ринго подо мной так не храпел, то и жаловаться было бы грех.

Ринго же, напротив, есть на что пожаловаться, причем немало на что. В то же время он сам виноват. Ринго укусил ребенка. Можно, конечно же, сказать, что он действовал от имени многих и что у него наверняка имелись причины так поступить, вот только что толку. Ринго повел себя плохо и сам это знает. Он раскаивается даже во сне: когда он спит, то подскуливает, как напуганный пудель, но этим делу не поможешь. Ринго сидит тут уже давно, его заперли задолго до меня, и мне, если честно, кажется, что ему не стоит надеяться на возвращение на волю, хотя, разумеется, ему я об этом не говорю. Боюсь, Ринго не выдержит. Ринго – собака далеко не для каждого. Восемь лап и два хвоста с противоположных сторон. Посмотрел бы я, как фру Торкильдсен управилась бы с такой псиной, которая к тому же и весит больше ее самой. Но кто знает, может, фру Торкильдсен – прирожденная дрессировщица собак.

Возможно, она бы просто лупила Ринго, пока кнутовище не сломалось, и он навсегда стал бы ее послушным слугой. И фру Торкильдсен рассекала бы по лесу в санях из шкур и костей, а сани тащил бы Ринго с заледеневшей бородой и стальным взглядом. Кто знает?

Надеюсь, я ошибаюсь, но, насколько я успел изучить людей вообще и фру Торкильдсен в частности, возможно, ее отсутствие объясняется тем, что она привела свою угрозу в исполнение и засела писать книгу о Шефе и его собаках. К сожалению, я, внимательно выслушивая ее, лишь укрепил ее в этой идее. Да еще и вопросы задавал. Но теперь урок я усвоил. Если люди думают, что ты их слушаешь, то непременно начинают говорить.

«Не надо, фру Торкильдсен, – сказал бы я, будь она тут, – давайте лучше в город сходим и вы купите там книгу. Самой ее писать необязательно. Как раз наоборот – лучше почитайте».

Выслушав мои советы, фру Торкильдсен наверняка презрительно фыркнула бы. Чуть склонила бы голову и насмешливо взглянула на меня.

Сам я даже при большом желании не сказал бы, что вижу глубокий смысл в том, как повернулась сейчас моя жизнь, но не исключено, что клетка – лучшее завершение последних глав книги о собаках, объехавших земной шар в поисках центра пустоты. Ошибочно будет утверждать, что мне надоело слушать про бредущих к Южному полюсу бумажных волков. С другой стороны, срежиссирована эта история так изуверски, что и гордость, и радость от победы были заляпаны кровью еще до того, как герои достигли цели.

А что будет, если попробовать втиснуть нашу антарктическую пьесу в классическую трехактовую структуру?

Итак:

1) Загнать героя на дерево.

2) Забросать его камнями.

3) Достойно спустить его на землю.

Попытаемся:

1) Загнать собаку на дерево.

2) Отмутузить чертову шавку.

3) Пустить в нее пулю, и тогда шавка сама свалится.

Как говорится, полная нарративная неудача. Сразу ясно, что хорошо такая история не закончится. В Голливуде ее не экранизируют. Разве что сперва снимут «Лесси утопилась» и «101 мертвый далматинец».

Строго говоря, в тюрьме мне было не на что жаловаться, а с точки зрения среднестатистической собаки, так и вообще не на что. Но проблема – отчасти, а может, и полностью – в том, что мои потребности давно уже не укладываются в рамки потребностей среднестатистической собаки. И назад пути нет. В том числе и для меня. Мне недостает человеческих голосов, этого мягкого бормотания. И разумеется, соуса. В этих стенах ни капли соуса нету – я уже говорил, да?

Благодаря человеческим голосам утро здесь – лучшее время суток. Обычно надсмотрщики тут дежурят по двое, и я ощущаю особое умиротворение, слушая журчание их голосов, когда они спокойно переговариваются и не вылаивают приказы заключенным, которые тоже отвечают гавканьем, даже если обращаются не к ним.

– Шлёпик, – услышал я однажды утром.

Жизнь в застенках научила меня сдерживать проявления внезапной радости, иначе существует риск, что тебя неправильно поймут, поэтому я лишь навострил уши и поднял голову. Но меня кольнуло любопытство, такое, какого я давно уже не чувствовал.

Две пары ног перед клеткой. Один знакомый запах. Вернее, много знакомых запахов общего происхождения. Дом! Запах фру Торкильдсен воспринимался в пансионате «Прибрежный» как совершенно инородный, а радости и отчаянья принес столько, сколько это место было не в состоянии вместить.

Естественно, я ее не забыл, вовсе нет, но жить с этой тоской было невыносимо, поэтому я пытался задвинуть ее в самый дальний угол, проделывая то же самое, что и фру Торкильдсен после того, как Майор, безоружный, ушел на вечную охоту.

Это Щенок пришел! Щенок! Щенок, родненький, привет, привет, привет! Я и не ожидал, что так обрадуюсь, увидев его, однако сейчас, когда клетку открыли, я заскулил всем телом как дурак, от носа до кончика хвоста, меня тянуло прыгать и плясать. Я подскуливал во имя мира и свободы. Я подскуливал ради моей старой доброй фру Торкильдсен, которая осталась там, дома.

Как любая другая собака, я быстро забыл обо всем, в чем в эту секунду не нуждался, поэтому покинул сокамерников, не попрощавшись, не удостоив их даже мыслью. Мне следовало попросить Щенка забрать с собой всех, у фру Торкильдсен хватит еды и места для каждого – для Эрлинга, Руффина Расмуссена, Поски, Гунды, Пана, Ринго, Лео, Руска, Беулы, Мэри-Джейн, Раска. Отличные собаки. Даже румынские дворняги, и те отличные собаки. Пускай их миски будут всегда полными, а прогулки – долгими.

Вообще-то Щенок и сам, похоже, мне обрадовался. По-настоящему. Хотел бы я знать, как он меня отыскал и какие связи задействовал, чтобы вытащить меня из этого места. Возможно, я его недооценивал.

А может, не знаю, фру Торкильдсен тоже его недооценивала. Прежде чем рассказать о том, что произошло, когда мы приехали домой, скажу, что в машине меня не тошнило. А Щенок, в свою очередь, взбучки мне не устроил.

Фру Торкильдсен дома не оказалось. Если уж на то пошло, Дом вообще перестал быть Домом. Снаружи все было по-старому, но едва я радостно перепрыгнул через порог, как растерянно замер – мир вокруг был чужой. Фру Торкильдсен дома не было, это я понял, лишь слегка потянув носом воздух. Зато дома оказалась Сучка. Да и не просто оказалась – Сучка сидела на уродливом белом диване, придвинутом к стене, которая утратила теплый коричневый цвет и загадочным образом тоже побелела.

– Нееееет! – Естественно, я не понял, о чем толкует эта человеческая женщина, и как ни в чем не бывало направился в гостиную, но тут она опять завопила, причем на этот раз просто оглушительно:

– Сидеть!!!

Сидеть я отлично умею, и потому, довольный собой, я немедленно выполнил команду. Из моих умений это самое немудреное. Я сел – четкий, как линия. Но, вместо того чтобы оценить мое послушание и, например, погладить меня по голове – не говоря уж о том, что я вполне заслужил что-нибудь вкусненькое, – Сучка грубо ухватилась за мой ошейник и в следующую секунду так же грубо вышвырнула меня за порог, который я только что весело перепрыгнул. Я приземлился на крыльце, а тут и Щенок подоспел.

– Я же сказала – собаку в дом не пускать! – объявила Сучка, положив начало долгому и бессмысленному обмену мнениями, во время которого уровень шума и агрессии все повышался.

Это чокнутое человеческое существо решило перекрыть мне доступ в мой собственный Дом, и мне даже и аргументы можно было не выслушивать, а просто посмотреть на то, как вел себя Щенок. Альфа-самка привыкла добиваться желаемого. Возможно, в более крупной стае случайных индивидов у Щенка бы и получилось утвердиться, но в собственной маленькой семье шансов у него нет, и ему это известно. Так уж распорядилась природа.

– Но где-то же ему надо жить! – Щенок попытался меня защитить и на пару дюймов вырос в моих глазах.

– Отдай его Джеку!

Это предложение заставило Щенка на минуту умолкнуть, и Сучка воспользовалась ситуацией:

– Твоя мать ведь говорила, что когда она ездила в Копенгаген, Шлёпику с Джеком было отлично!

– И откуда ей это известно? – Щенок слегка развел руками и спустя пару секунд сам же сердито ответил на свой вопрос: – А, ну да, потому что Шлёпик рассказал ей об этом! Так, может, спросим Шлёпика, что он сам на этот счет думает?

– Я думаю… – начал было я, но Щенок меня перебил:

– И что мы скажем маме? «Привет, а твою собаку мы отдали»?

– Что мы ей скажем, уже без разницы. Короче, обсуждать тут нечего. Все, вопрос закрыт!

Да, вопрос и впрямь был закрыт. Щенок, мрачнее тучи, развернулся и, сев в машину, укатил. Меня привязали на пороге собственного Дома. Сучка вошла внутрь и захлопнула дверь.

Я улегся на подстриженную траву, силясь сохранить то немногое, что осталось у меня от достоинства. Расширившимися ноздрями втягивал я воздух – несмотря на запертую дверь и белые стены там, внутри, я был дома. Где от кустов пахнет моей мочой.

А вот чего я не чуял, так это запаха фру Торкильдсен. Ее отсутствие было для меня загадкой, возможно, самой великой загадкой за всю мою жизнь, – загадкой, наполнявшей каждый миг тревогой, похожей на прежде неведомый, но тем не менее пугающий запах.

Наступил вечер, и Щенок, куда бы он там ни ездил, вернулся. Он приехал в той же машине, на которой забирал меня из тюрьмы, в той же, в которой мы с ним вечность назад ездили на охоту. Вы только представьте. Когда машина остановилась у дома, я несказанно обрадовался. А что, если эту жизнь тоже можно любить? Что мне еще остается делать, если фру Торкильдсен не будет? Сесть и ждать смерти, как она, или идти дальше, пока конец сам собой не придет, идти дальше, хотя тело устало, ноги онемели и больше всего на свете хочется со всем покончить?

Играть Щенок не захотел. Он зашел в дом с белыми стенами. Проскользнул внутрь и хлопнул дверью, не бросив в мою сторону даже «Хорошая собачка!». Да, вот так все быстро меняется. А я почти позабыл об этом. Я принюхался. В его запахе появились какие-то новые нотки, которых перед отъездом там не было. Это был запах другой женщины, не Сучки. Ко всему прочему, она еще и беременна. Бог знает, где Щенок зацепил этот аромат.

Не успев толком уйти, Щенок вновь появился из-за двери. Он быстро прошагал к машине, покопался в багажнике и вернулся. Наконец-то он и обо мне вспомнил. Да-да.

Не проронив ни слова, Щенок избавил меня от дурацкой веревки. Теперь я не привязан, а свободен, но по-прежнему сбит с толку. Сейчас, когда Щенок перестал вести себя как вожак, самое разумное – следовать за ним. Его нежелание меня замечать угнетает меня все сильнее. Наверное, Щенок повзрослел. «Наконец-то», – сказала бы фру Торкильдсен, вот только прямо сейчас ее тут нет.

Он притормозил возле довольно высокого кирпичного здания, ничем не отличающегося от других кирпичных зданий, но запах я ни в жизни ни с чем не спутал бы, я узнал его, едва потянув носом воздух. Заведение! Здесь я и прежде бывал. Почему? – возможно, спросите вы, а вот я этим вопросом не задавался – я просто радовался, что оказался тут. Я бы радовался любому месту, но раз уж мы приехали сюда, я радовался этому.

В этом здании умер Майор. С тех пор много времени прошло, половина вечности, а может, и больше, но запах прежний, горько-сладкий, как и раньше, запах, от которого меняется воздух. Запах смерти – подумал я сейчас. Прежде я об этом не думал.

Щенок взял меня на поводок, и мне сделалось спокойнее. Настала его очередь вести. Я старался не натягивать поводок и вообще проявлял себя с лучшей стороны. И похоже, довольно удачно. Мне кажется, я вполне привыкну гулять со Щенком.

Заведение было таким же теплым, как в прошлый раз, и свет по-прежнему резал глаза, а старики, такие же старые, как и раньше, сидели в креслах и ожидали своей очереди. Две пожилые дамы – честно говоря, пахло от них не очень – спали перед телевизором, обманчиво уверяющим, будто время идет. Старикам не нравится, когда время уходит, но когда оно замирает – этого они вообще терпеть не могут. В этом смысле телевизор – отличное изобретение.

Комната была точь-в-точь как та, где умер Майор, я даже на миг решил было, что это он полусидит-полулежит на громадной кровати, возле которой на тумбочке тускло светился ночник.

– Привет, мама, – проговорил Щенок, вглядываясь в полумрак, – смотри, кто к тебе пришел.

Мама?

Мама!

В кровати действительно сидела фру Торкильдсен! Мне стало стыдно, что я не сразу узнал ее (хотя сейчас она и пахла иначе), однако от этого я радовался не меньше. Какой чудесный день! Отпустив хвост жить собственной жизнью, я встал на задние лапы, опершись передними о постель, и Щенок все понял. Он отстегнул поводок и подсадил меня на лежбище фру Торкильдсен.

– Смотри, мама, Шлёпик пришел тебя проведать, – проговорил он так громко, словно по-прежнему стоял в дверях.

Фру Торкильдсен не удостоила Щенка даже вздохом. Я перепрыгнул через одеяло, чтобы расцеловать ее, устроить ей старую добрую круговую облизаловку, но старался не наступать лапами на ее сухонькое тело, которое, похоже, еще сильнее усохло.

Я облизал фру Торкильдсен лицо, но она, похоже, не заметила моего присутствия, хотя веки дрожали, а глаза были живыми. Она оглядывала комнату, но ничегошеньки не видела. Всего за секунду моя радость сменилась оцепенением, поэтому нельзя же меня ругать за едва слышный гавк?

Но Щенок считал иначе.

– Нет, Шлёпик, не смей! – одернул он меня.

Я улегся на одеяло и пристально уставился на фру Торкильдсен. Я чувствовал, как она задерживает дыхание, и почуял запах, когда она опять выдохнула. Я слышал, как бьется ее верное маленькое сердце. Но больше я ничего не ощущал.

– Жди тут! – скомандовал Щенок и вышел.

Тут ему волноваться нечего – сейчас, воссоединившись наконец с фру Торкильдсен, я и не подумаю никуда уходить. Мы с ней остались наедине. Я сунул нос ей под мышку – у людей такой прием ценится выше всего.

– Скажите-ка мне вот что, – сказал я, – вы же не надумали умирать?

Фру Торкильдсен прокашлялась и заговорила:

– Я уже умерла. Ушла в мир иной. Откинула копыта. Отдала Богу душу. Зови это как хочешь, Шлёпик. Хоть бинго – даже и так сказать можно.

Она сказала это без пафоса и надрыва, с той же самой железной уверенностью, с какой объявляла, что пора гулять или есть. И если фру Торкильдсен говорит, что она умерла, у меня нет никаких оснований в этом сомневаться. Я отношусь к ее словам в высшей степени серьезно. Смертельно серьезно.

– А что со мной будет, – пришлось спросить мне, – если уж вы умерли?

– С тобой все будет хорошо, – ответила фру Торкильдсен, – ты будешь жить с молодыми. Я об этом позаботилась, а они позаботятся о тебе.

В сложившейся ситуации я вынужден был промолчать о белом диване, белых стенах и черной Сучкиной злобе. К тому же фру Торкильдсен виднее.

– Ну ладно, – проговорил я, просто чтобы нарушить тишину, – быть мертвым – это вообще каково?

Фру Торкильдсен рассмеялась, и хвост у меня завилял.

– А вы не изменились, – бодро похвалил ее я, – чувство юмора у вас даже за Стиксом никуда не делось.

Вообще-то на похвалу смахивало слабо. С другой стороны, непонятно, на что умершим вообще похвала. Это все равно что дать голодной собаке резиновую кость.

– Вот только тело это мне больше не нужно, – сказала фру Торкильдсен, – ты и сам видишь, как оно все сложилось. Даже не верится, что подобное возможно.

– Но от тела-то можно как-нибудь избавиться?

– Это оказалось сложнее, чем принято считать.

– А не может кто-нибудь просто пристрелить его?

– Как собак Шефа?

– Ну например. Только попрошу меня избавить от необходимости вас потом есть.

– Думаю, Шлёпик, что мяса на мне особо не осталось, а то, что есть, очень жесткое. Если, конечно, набраться терпения и поварить его с сутки, то получится бульон. Но не забудь процедить, Шлёпик. Обещай, что не забудешь. И пусть ночку постоит в холодильнике. В вечных льдах.

– В вечных льдах мы бывали.

– Это точно.

– Спасибо, что рассказали мне эту историю. Она… поучительная.

– И чему же она тебя научила?

– Хм, даже и не знаю, что сказать. И с чем сравнить. Честно говоря, мне как-то сложновато найти в этой истории смысл.

– Не тебе одному, – улыбнулась фру Торкильдсен.

– Умирать было вовсе не обязательно – и собакам, и людям. Но мы же с вами посчитали, и сколько у нас мертвых собак получилось?

– Я знаю, Шлёпик, что в цифрах ты не силен, но всего за экспедицию умерло около двухсот собак.

– Это очень много! Я уверен! Ну, почти уверен.

– Это вдвое больше, чем первая стая наших с тобой бумажных волчков. Помнишь их?

Она сказала «наших с тобой».

– Разумеется, я их помню. И хотя в цифрах я не силен, вдвое больше – это я понимаю. Двести процентов. Вот так.

– Их было очень много, вот что главное.

– А если бы убили всего одну-единственную собаку – неужто это меняло бы суть? Но посмотреть с другой стороны, так ведь каждый день умирает намного больше собак, причем умирают они намного тяжелее. Поэтому выбросьте вы все это из головы, – сказал я.

– Знаю, но все равно об этом думаю и думаю, даже сейчас, когда уже умерла. Никак не могу отделить то, что случилось там, от того, что произошло потом, когда они вернулись домой и сообщили, что на последнем неоткрытом месте в мире теперь стоит их флаг и что нет больше на земном шаре уголка, которому еще только суждено стать чьим-то!

– И тогда началась война?

– Это да. Еще какая.

– Та Война, на которой Майор воевал?

– Не уверена, что есть смысл отделять одну войну от другой. Все это одна и та же каша. Мужчины, которые дерутся ради места и власти. И чести. Чести! Как же меня бесит это проклятущее словечко! Во все времена все делалось ради этой самой чести, разве нет?

– Хм… – засомневался я. – А разве не ради еды?

– Ты достаточно хорошо меня знаешь, Шлёпик. Вегетарианкой меня не назовешь. Среди хороших поваров вегетарианцев нету. Люди едят животных, и пускай так оно и будет, но пускай они делают это с достоинством и руководствуются здравым смыслом. Нельзя же кидать щенка в воду только потому, что он по какой-то причине не вписывается в упряжку, и это при том, что сани ты вполне мог бы тянуть и сам.

Фру Торкильдсен даже после смерти не особо изменилась, но признаюсь, ее новое состояние придавало словам особый вес.

– Знаешь, сильнее всего меня расстраивает отлаженность, с которой осуществлялись эти убийства. Возможно, потому, что мне известно, как история повернется дальше, как погибнут миллионы людей, убитые наиболее эффективным и незатратным способом. Суки, кобели, щенки превращаются в множитель в долях, когда «икс» равно смерти, а правильный ответ – это честь.

– В долях? – переспросил я, но фру Торкильдсен оставила мой вопрос без ответа. Вместо этого она сказала:

– В «Великом походе к центру пустоты» есть пара моментов, о которых я хочу тебе рассказать.

– Давайте, – согласился я. Хорошая собачка.

– Когда Шеф вернулся с Южного полюса, то его с восторгом принимали повсюду. Даже там, где видеть его не хотели. Как ты понимаешь, англичане слегка обиделись на покорителя Южного полюса, и было это еще до того, как они обнаружили заледеневшие останки капитана Скотта и его экспедиции. Британцы, хоть и скрепя сердце, пригласили Шефа в Лондон на торжественный банкет. Пост президента Королевского географического общества занимал в те времена лорд Керзон. И он же должен был произнести речь в честь виновника торжества. В речи этой лорд Керзон особым вниманием почтил собак, которых использовали норвежцы во время экспедиции.

– Естественно, – вставил я.

– «Позволю себе предложить вам прокричать троекратное ура в честь собак!» – сказал он.

– Ха! Прямо так и сказал?

– Прямо так и сказал. И собакам прокричали ура. А Шефу – нет.

– И он разозлился?

– А ты сам-то как думаешь? Это его всю оставшуюся жизнь грызло. За пару лет до смерти Шеф издал автобиографию, такую отвратительную и злобную, что он навсегда запятнал себя и лишился тех немногих друзей, что еще оставались подле него. В автобиографии он, сочась ядом, пересказал случившееся в Лондоне. Он об этом так и не забыл.

– И поделом ему. Пускай помучается. Это тебе не на санях стоять. Так просто не отделаешься.

– Этим мучения не ограничивались. Все время, проведенное в Антарктике, Шеф мучился от дикой боли в заднем проходе.

– Уййй! А ведь туда не доберешься. И вряд ли он умудрился бы вылизать себя в таком месте.

– Да, это вряд ли.

– То есть все время, пока он шел до Южного полюса, у него болело в заднице?

– Он мазался какой-то мазью, но насколько она помогала, не знаю. Когда речь идет о боли в заднем проходе, то, думаю, тебе уже все равно, сильная это боль или не очень.

– Может, он именно поэтому и рвался вперед? Потом что сзади все время болело?

– Тебя послушать, так получается, будто Руаль Амундсен – кто-то вроде кошки, которой намазали под хвостом горчицей, и она несется как бешеная, не разбирая пути.

– А что, неплохое сравнение.

– Покорение Южного полюса как симптом анального зуда?

– Ментального анального зуда. К тому же самое важное, что они не туда добрались, а назад рванули. Шеф был первым, кто покинул Южный полюс.

– Какая разница, какая разница, как ни крутись – повсюду задница.

– Именно.

Капитан Скотт стоит на Южном полюсе, измученный и побежденный. Всего за мгновение доблестный марш-бросок превратился в жалкое отступление, и, несмотря на это, он лишь на полпути. И теперь жизнь не кажется особенно великой. А вот смерть – наоборот, событие великое.

Капитан Скотт решает умереть и цели добивается. Чтобы желание капитана исполнилось, четверо его спутников тоже должны умереть, и одна смерть выглядит печальнее другой. Они умирают, как дикие животные, нет, как умирают дикие животные в представлении вегетарианцев – от ужасных болезней, раздирающих тело до последнего вздоха.

Вот вам задачка, попробуйте решить ее – те, кто умеет решать.

Руководствуясь убеждениями, Шеф лишает жизни неизвестное количество представителей местной фауны и огромную стаю собак, а капитан Скотт, помимо представителей местной фауны, лишает жизни с дюжину лошадей, своих спутников и, разумеется, самого себя.

Итак, кто же хуже?

Ответ к этой задачке дала история. Или, точнее, две различные истории о том, как добраться до великой пустоты, а там развернуться и поковылять обратно. Одна из них написана человечьей кровью, вторая – собачьей.

Представьте, если бы Шефу и остальным участникам экспедиции запрещалось о ней рассказывать. Добро пожаловать, вы первый в самой южной точке земного шара, но никому об этом ни слова! Вся статистика была бы опубликована, и норвежский флаг на Южном полюсе по-прежнему служил бы основанием для территориальных притязаний, которые всем будут побоку. Разница лишь в том, что свою историю ты не расскажешь. Все знают, что кто-то там побывал, но никто не знает, что это ты. Кому тогда захочется стать первым?

Ведь как ни поверни, а именно ради этого все и затевалось, верно? Чтобы на библиотечной полке появилась еще одна история. По-моему, этот аспект Великого путешествия фру Торкильдсен замалчивает. Когда я поделился с нею этой мыслью, она отмахнулась:

– Это что же, нам теперь надо благодарить Войну, потому что про нее написали много книг?

Крыть мне было нечем, как всегда, когда она разыгрывает военную карту.

Конечно, капитан Скотт, тащивший за собой сани, боялся. Поначалу того, что вся экспедиция на Южный полюс окажется бесполезной, а потом, когда этот страх оправдался, боялся боли, холода, стыда, болезни и смерти. Если бы он взял с собой (и ел!) собак, и он, и его товарищи, возможно, выжили бы. Один-единственный собачий бифштекс, немного печенки – и кто знает? А так, без собак, ну дошли они до полюса, а что толку? Мораль здесь очевидна: возьми с собой собаку!

Но даже оказавшись посреди ледяной пустыни и осознав, что не выживешь тут, ты еще способен принести пользу при условии, что у тебя при себе ручка и бумага. Ручка и бумага расскажут твою историю после твоей смерти. Фру Торкильдсен, например, вряд ли выжила бы на Южном полюсе, но я уверен, что она непременно взяла бы туда ручку и бумагу, поэтому ее захватывающая история жила бы дальше и после того, как фру Торкильдсен сошла бы с дистанции. Истории, рассказанные умершими, правдоподобнее всего.

Говорят, будто историю пишут победители. Антарктическая гонка – исключение, которое только подтверждает правило. Двухтомник Шефа, полный статистических выкладок и описаний погоды, неплохо продавался, однако главным стало предсмертное повествование Скотта. Норвежцы пришли первыми, но выиграли англичане. Выиграли историю.

Британским школьникам рассказывают, что первым на Южном полюсе побывал Скотт, просто ему не повезло и по пути домой он умер героической смертью, и история эта намного приятнее, хотя в развязке нас тут тоже ждут заледеневшие трупы. В честь Шефа устраивалось немало ужинов, но на вкус все отдавало собачатиной. И развязка получилась нелепая. Да и ненужная.

Фру Торкильдсен показала мне снимок, сделанный за час до того, как Шеф сядет в самолет и покинет этот мир. На снимке он сидит один, выглядит старше своих пятидесяти пяти и смотрится каким-то потерянным. Потерял победу? Дружбу? Жизнь?

И где его мысли, угадать невозможно. Может, они на другом конце земли, рядом с человеком, когда-то лежавшим в этом ледяном аду и ожидавшим, что смерть принесет ему вечную жизнь? Шеф знает, что в течение нескольких часов умрет, и, по-моему, ему все равно. Он и так зажился на этом свете. Хватит с него. Смерть – освободитель. В этом смысле они похожи, Шеф и фру Торкильдсен.

Хотя, может, он сидит в этой летающей шлюпке и злится, потому что его мучает ужасный зуд там, сзади.

Когда настанет Судный день, Шефа, вдобавок ко всему остальному, будут судить за его личные вкусы в отношении собак. Экспедиция на Южный полюс – это работа, фабрика, где собаки служили рабочей силой и товаром, а вот дома – какую собаку Шеф держал дома? Это как своеобразная лакмусовая бумажка. Скажите мне, какая у вас собака, и я скажу, кто вы.

Вообще-то жаль, что Полковника услали жить к Оскару Вистингу, пока Шеф ездил по турне. Хотелось бы мне посмотреть, как Шеф лежит в кровати, слушая вой последнего четырехлапого покорителя Южного полюса. Двадцать пять килограммов еды, несколько тонн угрызений совести.

Так какую, по-вашему, собаку наш герой-полярник выбрал себе для души?

Вот вам правильный ответ: сенбернара!

Я не шучу. Ну вы же представляете – здоровенные, туго соображающие псины, похожие на нанюхавшегося клея медведя. Насколько я понимаю Шефа, он объяснял свой выбор тем, что эта порода вроде как сторожевая, но давайте серьезно: что символизирует для нас сенбернар?

Спасение.

С пузырьком драконовой воды на шее этот терпеливый плюшевый мишка разыскивает заваленного снегом бедолагу и спасает его. Посланник цивилизации, он спасает несчастного от холода. Знаю, за такие слова на меня немало собак ополчилось бы, но сенбернар – полная противоположность гренландской собаке, во всяком случае, если говорить о роли собак в человеческой жизни. Полярные собаки расширяют границы человеческого царства, увозя людей все дальше и дальше в снега, а сенбернар возвращает их обратно. Говорят, будто сенбернары замечательно ладят с человеческими детьми. У Шефа никаких детей нет.

Тогда на что человеку в волчьей шубе сенбернар?

Наконец у меня остался всего один вопрос. Задавать этот вопрос бывает тяжело, потому что ответ засядет у тебя в мозгу на всю оставшуюся жизнь. Утвердительный ответ – солнце, которое будет озарять каждый твой день. А «нет» – это маленькая темная туча с вечным дождем. Есть и третий вариант – промолчать и жить в сомнениях, но вы ж меня знаете.

– А я хорошая собака?

Фру Торкильдсен улыбнулась. Я это унюхал.

– Да, Шлёпик, – ответила она, – ты хорошая собака.

Конечно, мне жаль. Жаль, что я не спросил фру Торкильдсен, не припасла ли она для меня чего-нибудь вкусненького, ну мало ли, а вдруг, но тут в комнату вернулся Щенок и сразу засуетился.

Если бы я знал его лучше, то сказал бы, что он изменился. Щенок надел пальто, которое оставил на стуле, – стул этот был в точности таким же, как и тот, на котором дремала фру Торкильдсен, когда умирал Майор, – и жесты Щенка были полны несвойственной ему решительности. По крайней мере, я его таким не видел. А может, это я изменился после того, как фру Торкильдсен посмертно назначила своего сына вожаком стаи? Что, если это я теперь, когда он стал номером один, смотрю на него другими глазами? Может, в его жестах и прежде присутствовала решительность и он всегда командовал, не глядя на меня?

– Пошли, – бросил Щенок.

Смысл был ясен, но я медлил. Покидать фру Торкильдсен мне казалось неправильным, неважно, насколько она мертва. Хоть бы она помогла мне чуть-чуть, но фру Торкильдсен молчала.

– Шлёпик, пошли! – И по тону Щенка я понял, что медлить не стоит, разве что мне хочется получить по носу.

Ну что ж, спасибо за кормежку, фру Торкильдсен. Спасибо за прогулки. И за почесуху. Спасибо за то, что вы понимали, и за то, чего не понимали. Спасибо за то, что вы меня любили. Спасибо за коричные рогалики. И блины с мясом и коричневой подливой. Грустно, что после того, как Майор ушел, вы перестали их готовить, но сейчас чего уж. Спасибо, что вы заботились о Майоре. Спасибо, что сводили меня в музей с полярной шхуной. Спасибо, что не прикончили меня и не набили опилками. Спасибо, что разрешали мне спать где хочется. Спасибо за чудесный зеленый мячик, который пищит «пип-пип!». Спасибо за бумажных волчков. Спасибо, что вы были добрая.

Я ничего не позабыл?

Наверняка позабыл. Но ничего не поделаешь – собачья память смахивает на Вселенную, так уж оно сложилось.

Если бы фру Торкильдсен попросили вложить всю свою мудрость в один-единственный совет, то – это я знаю – она сказала бы: «Веди себя хорошо!»

Мне она это неоднократно говорила. И я буду стараться, хотя это сказать легко, а сделать – как раз наоборот. Обычно как бывает – разгрызешь ботинок и только потом до тебя дойдет, что ты набезобразничал.

Из ушей у Щенка торчали наушники. Щенок вел машину и говорил по телефону, а я голодал.

– Без изменений, – сказал он, – она жива и не жива.

– Я отчасти согласен… – начал было я, но Щенок меня перебил:

– Непонятно. Шлёпик, как ее увидел, чуть из шкуры не выпрыгнул, но я не уверен, что она его вообще заметила… Нет, никаких изменений… Я сегодня разговаривал с полицейскими…

Что ж такое, слова вставить не дает, да и вообще невесть что несет.

– Они наконец решили, что больше ничего предпринимать не станут… Оружие конфискуют, и на этом все. Никаких штрафов, ничего… Да, еду домой… Скоро увидимся… Пока.

В машине стало тихо, но Щенку это, похоже, совсем не понравилось, потому что он принялся тыкать на кнопки и подкручивать какие-то ручки, пока машина не заиграла музыкой. О господи. Впрочем, к счастью, это регги. Регги – это такая музыка без народных инструментов. Щенок снова заговорил. Заговорил бодро и весело, заговорил со мной!

– Ты, Шлёпик, небось и не знал, что кормилица твоя таскает в сумке револьвер!

Кормилица? Это еще кто? Но вместо того, чтобы дать мне возможность ответить, Щенок продолжал:

– Вот и мы тоже не знали…

Регги закончилось, и на смену песне пришла реклама. Реклама мази от геморроя! Не иначе, это знак.

– Мама ходила по городу со стволом в сумке! Шлёпик, она тебя убить могла! Достала бы «смит-энд-вессон» и пустила тебе пулю в голову. Как тебе такой заголовок: «Пьяная старушка пристрелила собаку!»?

В жизни не поверю, чтобы фру Торкильдсен такое сотворила. Да она скорее бы себе пулю в голову пустила, чем мне. В этом разница между Маргретой Торкильдсен (урожденной Лие) и Руалем Энгельбрегтом Гравнингом Амундсеном.

«Я не боюсь смерти, – говорила фру Торкильдсен, – а каждый раз, когда я, маленькая и напуганная, просыпаюсь посреди ночи, забыв, что я не боюсь смерти, то напоминаю себе, что самое ужасное для меня прямо сейчас – это чересчур долгая жизнь».

Утром этого богатого на события дня я проснулся, запертый в клетке. А под конец дня меня заперли в машине. Определенный прогресс в этом есть, но меня он не радует. Даже верится с трудом. Вроде ничего плохого я не натворил, но в итоге один как перст сижу голодный в машине посреди ночи.

– Нет! – запретил Щенок, когда машина остановилась возле дома и я попытался выйти следом за ним. – Сиди тут. Место!

Хлоп!

Этот приказ меня неприятно удивил, но я даже в самых диких фантазиях не представлял, что так закончится моя жизнь. Осталось совсем чуть-чуть. Еще немного – и я стану следующей собакой, о которой напишут, что она умерла мучительной смертью в машине от перегрева. В этом я уверен. Взойдет солнце, салон нагреется, и суп сварится, или, точнее говоря, это я сварюсь. Хот-дог. Чтобы прикончить собаку, вовсе необязательно браться за револьвер или топор, достаточно не опустить стекло и лишить бедолагу воздуха. Здесь подняты все стекла, и хотя собачьи таланты планировать и предвидеть будущее весьма ограничены, я тем не менее понимаю, что меня ждет адок. Здесь уже адок.

К счастью, когда в жизни случается адок, существует один прием, которым фру Торкильдсен владела до кончиков своих изуродованных артритом пальцев: если в спину тебе впивается гвоздь, сдвинься чуток – и все пройдет. Подумай о чем-нибудь еще. Поэтому хорошо, когда у тебя есть о чем подумать.

В Антарктике больше нет собак. Всего одна черта – и полярное путешествие закончилось. Спустя почти сотню лет. С собаками вход воспрещен. И ничего не поделаешь. Континент достался пингвинам-извращенцам и тупым тюленям.

Собак убили или отправили прочь. Иными словами, ничего личного, бизнес превыше всего. И с того времени в тех краях собак не бывало, кроме одной. Эта собака сделана из пластмассы и работает копилкой, куда бросают пожертвования для слепых австралийских собак. По-моему, считать ее за собаку нельзя. Если в брюхе у собаки не внутренности, а опилки или монетки, это не настоящая собака.

Как вы уже наверняка догадались, закон, запрещающий собакам посещать (!) Антарктику или селиться там, – закон не природный, а придуманный человеком. Человек мало того, что уселся на вершине пищевой пирамиды, не обладая силой, когтями и острыми зубами, так еще и решает, кому и где на Земле находиться. Из всех представителей земной фауны именно человек – кто бы мог подумать?! – берет на себя смелость выгнать земное существо с континента на том основании, что существо это там «чужое». Как будто сам человек хоть где-то не чужой!

Надежда умирает последней, говорят люди. Мне всегда нравилось это выражение. Это человеческий вариант нашего «никогда не знаешь, когда тебе перепадет что-нибудь вкусненькое». И у вкусненького, и у надежды есть один большой плюс: их довольно легко получить.

Некоторые сбежали.

Два коротких, написанных рукой Шефа слова. По мне, так это лучшее из всего, что он написал. Несколько собак во время полярной экспедиции просто сбежали. Думаю, они взялись за ум, поэтому и свалили оттуда. «Тут торчать мне в лом» – девиз волка. Что сталось с этими улизнувшими собаками, никто не знает. Наверное, они умерли, просто замерзли насмерть, если, конечно, перед этим не сдохли от голода.

Но, как сказала бы фру Торкильдсен:

«Точно ли это?»

Как мы видим, гренландские собаки прекрасно переносят антарктический климат, лучше, чем любое другое четвероногое, пытавшееся пробиться на этот рынок. И недостатка в пище там тоже нет. Некоторое количество зубастых врагов пингвинам-извращенцам лишь пойдет на пользу, в этом я не сомневаюсь. Им давно пора образумиться, а когда по пятам за тобой идет волк, это действует очень отрезвляюще.

Скорее всего, сбежавшие собаки благополучно дожили до старости, сытно питаясь пингвинами и моржами, и беспрепятственно размножались, так что стаи их потомков населяют весь Южный полюс и поныне, прячась в зимних сумерках. Кажется, кто-то из ученых так и сказал? Что они понятия не имеют, насколько богатым животный мир там бывает зимой?

Люпус антарктикус воет на южное полярное сияние.

Будем считать, что так оно и есть.

Однажды, когда мы возвращались домой после удачного набега на Центр, фру Торкильдсен взбрело в голову остановиться и прочитать объявление, которое кто-то непредусмотрительно повесил на столбе возле автобусной остановки. Как известно, собаки читать не умеют, поэтому я попросил фру Торкильдсен пересказать мне суть.

– «Ищут кота».

– Очень сомневаюсь, – сказал я, – наверное, он просто пропал, и все.

– Его зовут Шлёпик, – добавила фру Торкильдсен.

– В смысле? – не понял я.

– Но здесь так написано, – не уступала фру Торкильдсен.

– Это какая-то ошибка, – возразил я, – Шлёпик – это не кошачье имя. Опечатка небось. Вероятнее всего, его звали Ушлёпик. Это больше похоже на кошачью кличку, правда? Эдак задорно и игриво.

– Бенгальский кот Шлёпик, – настаивала фру Торкильдсен.

И только позже тем же вечером, когда я нежился в куче грязного белья в ванной, меня вдруг молнией пронзила догадка.

А что, если я – кот?!

Понимаю, звучит нелепо, но в тот момент, погруженный в ароматы грязного белья, я пережил самый настоящий экзистенциальный кризис. Откуда мне знать, что я не кот? Фру Торкильдсен кормит меня собачьей едой, разговаривает и обращается со мной, как с собакой, но вдруг она лишь пешка в большом заговоре? Такие мысли любую псину приведут в отчаянье, выбьют почву у нее из-под лап и вгонят в депрессию. Однако я вновь встал на лапы – и в прямом смысле, и в переносном. Я не спал, хоть и наступила ночь. Обычно, когда уснуть не получается, я не переживаю. Лечь спать я могу в любой момент. К тому же второе место по шкале наслаждения – после сна в куче грязного белья – занимает бодрствование в куче этого самого белья. Вот только той ночью покоя во мне не было. Что-то толкнуло меня на кухню, но едва я вошел туда, как меня потянуло в коридор, а там я понял, что мне срочно надо обратно в ванную, и так несколько раз, пока я не вырвался из этого порочного круга и не сбежал в гостиную.

На полу перед камином стоял последний бумажный волк. Полковник. Все остальные переместились на каминную полку. Теперь, оставшись один, он не казался ни сильным, ни грозным. Выглядел он даже как-то жалко. Один. Я, когда один, тоже боюсь. И, думаю, фру Торкильдсен тоже. Хотя этого я точно не знаю, потому что ни разу не видел ее, когда рядом нету меня, но вряд ли же я ошибаюсь.

Возможно, мы, собаки, и несовершенны, особенно в отношении обуви и моральных устоев, этого я даже отрицать не собираюсь. Что такое любовь и какая от нее польза, я не знаю. Я никогда не научусь определять по часам время и вряд ли осилю вождение машины. Я всегда буду оставлять грязноватые следы и линять. Не линяющие собаки – это городской миф. Но когда тебе не требуется тащить сани, бросаться на злоумышленников, выслеживать на охоте добычу, что же остается? И кто ты тогда?

Лучшее в этом мире, к чему вообще имеет смысл стремиться, – это компания. Страдаешь ты или нежишься, казнят тебя или возводят на престол – в компании все это намного веселее. Можно сказать, что фру Торкильдсен ушла в расход, но знаете что? Все закончилось довольно сносно, потому что рядом с фру Торкильдсен был я. А рядом со мной она. Это и связывало нас, мы были вместе, она и я. Мы были друг у друга.

Рядом с машиной кто-то появился!

Я, запертый в салоне, попал в дьявольскую ловушку.

Кто-то копался в багажнике, чем-то лязгая и скрипя, а я все судорожно пытался придумать, как поступить. Но меня сковал ужас, сделать я ничего не успел, дверца распахнулась, и я решил было, что мне пришел конец, однако это оказался Щенок. Слава богу, это Щенок, как же я сразу не догадался! И я принялся рассказывать ему, как мне его не хватало и как я соскучился.

Он не обращал на меня ни малейшего внимания, и у меня мурашки по спине побежали. Как это называется у короткошерстных, шерсть на загривке зашевелилась. Со стороны могло бы показаться, будто Щенок высокомерен, но поверьте мне, это не высокомерие. Просто Щенок – главный. Он из тех, кому не надо дергать за поводок, чтобы ты его слушался.

Нам вовсе не обязательно разговаривать. В сущности, разговоры вообще редко когда бывают необходимы, верно ведь? Собаке и ее хозяину хватит общей цели, и, пока они вместе, достаточно, чтобы знал ее лишь один из них. В компании часто лучше всего молчать.

С фру Торкильдсен постоянно требовалось принимать решения, а в этой новой жизни я, по-моему, могу переложить почти всю ответственность на Щенка. Возможно, мы придем к тому, что он с моей помощью переубедит Сучку и та увидит во мне «умную и хорошо обучаемую собаку». Возможно, для меня тоже существует будущее на этом диване, пускай он даже и белый. Ну вот, опять я на те же грабли наступаю. Рассуждаю и загадываю что-то, забывая о том, как оно все сейчас. Пора мне научиться жить настоящим. Я же собака! Это я знаю, но, похоже, когда в миске у тебя всегда есть еда, инстинкты слегка притупляются. Такова жестокая судьба домашней собаки, но если бы сама собака, благодарно виляя хвостом над миской, это сознавала, было бы только хуже. «Если собака довольна, то все хорошо». Счастливое неведение – вот как это называется. Привилегия Животного. А привилегия Человека называется знанием.

Я больше не доверяю своему старому носу и тем не менее готов поклясться, что сейчас, на рассвете, мы едем в лес. Вспоминая нашу прошлую охоту, я не верю своему счастью. В тот раз я, разумеется, понял, что он сердится не на меня, однако я не привык, что меня колотят, и мне было не по себе. А еще он тогда заявил, что я непригоден для охоты, и это было досаднее всего. Эти его слова время от времени, причем в самый неудачный момент всплывают у меня в памяти, поэтому лучший символ нашего с Щенком примирения – это хорошая охота. И если мы никого не убьем, не страшно, наша цель – поохотиться вместе.

Направляемся ли мы в тот же лес, где охотились с оружием в прошлый раз, не знаю, но, как уже сказано, запах я узнал, поэтому этот вопрос представляет интерес разве что чисто географический, а в мире, где север становится югом, а верх вдруг перемещается вниз по чьему-то желанию, география – штука не особо интересная.

Я терпеливо (хоть и подскуливая) дождался, когда Щенок отстегнется, выйдет из машины, захлопнет дверцу, откроет багажник и снова закроет его, грохнув крышкой так, что машина ходуном заходила. Наконец дошла очередь и до меня, он открыл дверцу, и я вновь очутился в лесу. Здесь даже и без обоняния можно обойтись – я бы узнал лес, даже будь я в буквальном смысле слепым.

Мои импульсы и инстинкты заставляют меня прыгать, скакать, и бросаться на кусты, и пританцовывать, и лаять изо всех сил. Но ничего этого я не делаю. Щенок от этого был бы не в восторге, и к тому же это несправедливо, ведь в руках у него не только ружье, но и лопата.

Мы вернулись. Вековое, незыблемое единение собаки и человека. Наши общие способности, умения и навыки превращают нас в непобедимого противника любого живого существа. У меня – инстинкты, чувства, выносливость и живучесть. У него – отстоящие большие пальцы.

Настороженно и чутко, но при этом послушно, словно гуляя с фру Торкильдсен в парке, я спокойно шагаю по тропинке. Показываю себя с лучшей стороны. Дисциплинированный.

– Шлёпик, сидеть! – командует Щенок.

Я чувствую, как колотится в ожидании сердце, но, разумеется, сажусь. Ясное дело, я сажусь. Сидеть из моих умений самое немудреное.

Я сижу.

Четкий,

как пуля.

Я благодарю Халфдана и Кнута, Тура Буманна-Ларсена, Ханну Хёйнесс, Дж. Бэзила Колишоу, а также Международный центр современного искусства Omi в Хадсоне, Нью-Йорк.

Особая благодарность моему старому другу Лассе Колсруду, нарисовавшему и вырезавшему бумажных волчков. Запомню навсегда.

В этой книге приведены цитаты из книг «Южный полюс» Руаля Амундсена и «Кюкелипи» Яна Эрика Волда, песни О Superman Лори Андерсон и из письма читательницы Ирене МакИнтайр Кристенсен, опубликованного в газете «Дагсависен».

Примечания

1

Перевод с англ. О. Сухановой.

2

Я мыслю, значит, я существую (лат.).

3

Здесь и далее цитируется книга Руаля Амундсена «Южный полюс», пер. с норвежского М. П. Дьяконовой.

Content

Ханс-Улав Тюволд
Хорошие собаки до Южного полюса не добираются

Первый кус

Второй кус

Последний кус

Примечания