Владимир Игнатьевич Коваленко

Крылья Севастополя

Записки авиационного штурмана

О книге и ее авторе

В годы Великой Отечественной войны мне довелось участвовать в обороне Севастополя, Керчи, Новороссийска, Ленинграда, легендарных городов, ставших впоследствии городами-героями. И у меня, летавшего на различных типах самолетов в различных условиях, никогда не изгладятся в памяти эпизоды жестоких схваток в воздухе, героические подвиги наших пехотинцев и моряков на земле и на море. Те дни золотыми строками вписаны в историю нашей Родины, по сей день они пробуждают у всех нас — и у ветеранов, и у молодого поколения — огромный интерес. Особенно ценны воспоминания рядовых участников великих сражений. Книга Владимира Коваленко, бывшего авиационного штурмана, участника обороны Севастополя в 1941–1942 годах, воина, прошедшего долгий ратный путь, — именно такое произведение.

В Севастополе он воевал на самолете лодочного типа МБР-2. Мне еще задолго до войны довелось летать на этих машинах, и я знаю, что даже по тем временам они не отличались высокими боевыми качествами. Тихоходные, как все гидросамолеты, из-за трудной совместимости аэро- и гидродинамических качеств, слабовооруженные (всего два пулемета винтовочного калибра с ограниченными секторами обстрела), они не шли ни в какое сравнение о другими боевыми самолетами того времени. И тем не менее лодочная авиация оказывала Севастополю большую помощь: ночью летчики непрерывно бомбили, выводили из строя аэродромы противника, держали в непрерывном напряжении вражеских летчиков, бомбили передовую линию врага, днем вели воздушную разведку в море, даже прикрывали караваны наших судов, прорывавшиеся в осажденный город, хотя эта задача посильна только истребителям. Но при этом они несли еще и противолодочную оборону караванов. А в общем работа у этих тружеников авиации была невидная, и результативность ее не всегда была сразу определима — может, потому она так мало освещена в книгах. А между тем они, морские летчики, внесли большой вклад в оборону героической черноморской твердыни. В те трудные месяцы я командовал 2-й морской авиабригадой и на собственном опыте убедился, в каких необыкновенно трудных условиях приходилось работать летчикам. Взять, к примеру, посадку самолета. Ночью, без подсветки прожектором, не сядешь, приходилось хоть на несколько секунд включать посадочный прожектор, а это тотчас вызывало шквал вражеского огня. Поэтому летчики еще в темноте подходили и снижались почти до самой воды, и только тогда им давали луч. Часто при бешеном обстреле прожектор приходилось гасить, и летчики уходили на второй круг. Темнота после ослепительного света прожектора становилась еще кромешнее…

Все эти и другие трудности очень хорошо, на мой взгляд, описал Владимир Коваленко. Его книга словно говорит: далеко не все зависит от машины, на которой летаешь, главное — кто управляет машиной, кому доверено выполнение задания. А люди, надо сказать, были замечательные. Тепло, с большой любовью рассказывает автор о своих боевых товарищах, о их бесстрашии и преданности своему делу, любимой Отчизне. Мы видим их словно живых, в тех далеких и грозных сороковых годах: неугомонного Николая Астахова, неловкого, но душевно чистого Евгения Акимова, скромного Михаила Уткина, мужественного Александра Толмачева, веселого Захара Сорокина и многих-многих других.

Оборона Севастополя вошла яркой страницей в историю Великой Отечественной войны. Двести пятьдесят дней и ночей враг яростно атаковал неприступную черноморскую твердыню, потеряв на подступах к ней 300 тысяч солдат и офицеров, сотни самолетов и танков, не считая орудий и прочей военной техники. Это ли не свидетельство небывалого героизма и стойкости защитников Севастополя, удерживавших более восьми месяцев маленький пятачок земли.

Значительная часть воспоминаний посвящена воздушным разведчикам — глазам флота и авиации. Казалось бы, ничего особенного в их работе нет: пролетел по маршруту, увидел, сфотографировал, доложил. Вот и все. Что тут интересного? Но автору удалось и тут найти точные яркие краски, чтобы показать, насколько важна воздушная разведка для успешной работы флота и боевой авиации и с какой опасностью это связано. Ведь, по сути, самолет-разведчик предоставлен самому себе. Для него даже один истребитель противника смертельно опасен. Значит, и тут главное — люди. Такие, как Александр Рожков и Владимир Василевский, Иван Ковальчук и Василий Мордин. Менее чем за два года 30-й разведывательный авиаполк Черноморского флота воспитал девять Героев Советскою Союза. Этим сказано все.

Воспоминания Владимира Коваленко — это волнующий рассказ о славной, подчас трагической истории борьбы авиации Черноморского флота в годы Великой Отечественной войны, когда каждый воин, каждый советский человек, как и весь советский народ, жили одной мыслью — выстоять и победить врага.

Многих из тех, о ком рассказано здесь, уже нет среди нас. Одни отдали жизнь в борьбе с жестоким врагом и навечно остались в нашей памяти молодыми, других унесло неумолимое время. Думается, что эта книга — хорошая память об их жизни и борьбе. А для молодежи — это урок мужества, урок верного служения Родине.

В. И. Раков, дважды Герой Советского Союза, профессор, доктор военно-морских наук

Летчикам-черноморцам, живым и павшим в боях за Отчизну, посвящается.

Летим в Севастополь

Лейтенант Астахов вихрем ворвался в «кубрик», порывисто сорвал с головы шлем и так хватил им по нарам, что сделанная из артиллерийской гильзы бензиновая «коптилка», стоявшая на хилом столике, испуганно замигала и погасла. Но это ничуть не смутило лейтенанта.

— Орелики! — зазвенел его возбужденный голос. — Знали бы вы, что я скажу!

Кто-то вновь зажег «коптилку». Неясные тени заколыхались на стенах. Мы молча и выжидательно глядели на Колю Астахова. Честно говоря, все уже привыкли к его неугомонному характеру, резковатым шуткам и бесконечным «номерам». Вот и сейчас ожидали какой-нибудь очередной шальной выходки.

Но Коля вдруг выпалил совершенно для нас неожиданное:

— Мы летим в Севастополь!

Несколько секунд все безмолвствовали. Первым опомнился Митрич — летчик Дмитрий Кудрин, спокойный, неторопливый человек, напоминавший мне порой этакого хозяйственного мужика-крестьянина.

— Поклянись! — коротко бросил он.

— Да, вы что, хлопцы! — возмутился Астахов. — Я ж сам телефонограмму у оперативного видел. Вылет завтра!

— Ну и ну! — протянул Женя Акимов.

Этого сообщения мы ждали давно. Последние дни все летчики нашей отдельной авиаэскадрильи военно-воздушных сил Черноморского флота пребывали в состоянии тревоги: немцы шли на Москву, огромные железные клещи охватывали нашу столицу с севера и юга, стремились зажать ее в смертельное кольцо. Каждый день приносил новые известия о невиданном героизме советских воинов. Мы верила, что Москву не сдадут, и все же острая, неутихающая тревога не покидала ни на секунду. Даже никогда не унывающий Коля Астахов как-то сник и помрачнел: в столице жила вся его родня — отец, старый рабочий-большевик, мать, две сестры, многочисленные дяди и тети, а письма приходили не часто, вот и волновался вдвойне — я за родной город, и за близких. В последнем письме отец сообщал; «Мы отсюда никуда не уедем, так и знай, сынок. А немцу, гаду, Москвы не видать, как своих ушей!»

Здесь, на юге, тоже происходили важные события: в ночь с 28 на 29 декабря 1941 года наши войска в содействии с кораблями Черноморского флота и Азовской военной флотилии осуществили блестящую операцию: высадили десант, захватили города Керчь и Феодосию, вышли на узкий Ак-Монайский перешеек. Противник, боясь окружения, поспешно бежал. Весь Керченский полуостров был очищен от врага.

Керченско-Феодосийская операция была проведена в дни, когда немецко-фашистские войска бешено лезли на Севастополь. Уже два месяца насмерть стояли севастопольцы. Небольшой этот пятачок насквозь простреливался артиллерийским и даже минометным огнем, сверху непрерывно сыпались авиабомбы, казалось, живого места не оставалось на севастопольской земле, но город жил, мужественно сражался.

Часть нашей эскадрильи улетела в Севастополь еще недели три назад, а нас, нескольких летчиков и штурмовиков, задержали. За окошком «кубрика» (так на морской манер называли мы нашу приземистую хатку-мазанку) виднелась небольшая морская бухточка — наш аэродром, а на берегу, вокруг бетонированной площадки, прилепились самолеты — белоснежные МБР-2. МБР означает — морской ближний разведчик. У наших соседей-истребителей МБР-2 вызывал снисходительную улыбку: «Каракатица!» Самолет и вправду не поражал воображения: фанерная лодка, оклеенная тонкой тканью и покрытая серебристым лаком; мотор, словно большой жук на тонких ножках, установлен над фюзеляжем сверху, чтобы не заливало водой при взлете и на посадке; винт — толкающий, скорость не превышала двухсот километров в час. В общем, это был настоящий небесный тихоход, к тому же и вооруженный всего двумя пулеметами ШКАС калибра 7,62 миллиметра, из которых один был установлен впереди, в кабине штурмана, а второй — в хвостовой части, у стрелка-радиста.

Впрочем мы, молодые летчики, гордились своей машиной, называли ее шутливо-ласково «коломбина» и верили: на нашей «коломбине» тоже можно совершать большие дела в осажденном Севастополе. Поэтому-то Астахов и поспешил с сообщением. Что ж, он остался доволен произведенным впечатлением.

Коля Астахов — колоритная фигура. Мне он напоминал репинского писаря — того самого, который сидит среди хохочущих запорожцев и пишет ответ турецкому султану: хитрющий прищур маленьких глаз, на устах блуждает загадочная улыбка, а с гусиного пера так и слетают соленые словечки, вызывающие вокруг гомерический хохот… Таков и Астахов — маленький, подвижный, казалось, остриги его «под казанок» — и получится вылитый писарь!

Но я хорошо знал и другого Астахова — того, с которым много раз уходил в полет. Летал он мастерски, машину чувствовал тонко, водил ее прямо-таки виртуозно. Не раз я ловил себя на мысли, что из Астахова получился бы первоклассный летчик-истребитель.

Так и жило в нем два человека: озорной, легкомысленный балагур на земле и прекрасный летчик в воздухе.

…Пока мы на все лады обсуждали сообщенную Колей новость, нашу голубую бухту пересекал небольшой быстроходный катер. Через несколько минут он ткнулся носом в шуршащую гальку, и на берег легко соскочил невысокий человек в морской форме с голубыми просветами между двух золотых полосок на рукавах. Это был старший лейтенант Николахин — командир эскадрильи, только на днях приводнившейся на противоположной стороне бухты. По «беспроволочному телеграфу» о нем уже поведали немало хорошего: сдержан, справедлив, любит летать. Но лучшая его характеристика — два ордена Красного Знамени на груди. Говорят, за Испанию и финскую. В Испании был стрелком-радистом, потом переучился на летчика.

Смахнув с брюк мелкие капельки воды, комэск направился прямо в наш «кубрик».

— Здравствуйте, товарищи летчики, — негромко поздоровался он. — Не ждали в гости соседа? — Чуть заметная улыбка тронула его полные губы. Он по очереди подошел к каждому из нас, крепко пожимая руку и представляясь: «Николахин». Затем сел на табуретку, снял фуражку. Волосы у него оказались пепельного цвета, какие-то негнущиеся, непокорные, что ли. Под светлыми, выгоревшими бровями — серые, чуть навыкате, глаза. Первое впечатление — некрасив, наверное, нелюдим.

— Давайте знакомиться ближе, — говорит он.

Сообщает приказ: создается новый авиаполк МБР-2, аэродром базирования — бухты Северной стороны в Севастополе. Полк с севастопольскими гидроавиачастями объединяется в бригаду, командиром которой назначен Герой Советского Союза полковник Раков.

Кто-то переспрашивает:

— Раков?

— Да, Раков. С Балтики прилетел.

Я приятно удивлен. Конечно, Ракова из наших мало кто знает, может, только заочно, по газетным статьям. А мне он знаком хорошо: после окончания училища служил на Балтике под его командованием. Мы прибыли из училища в Ленинград накануне военных действий на Карельском перешейке. С первых дней советско-финляндского конфликта полк принимал активное участие в боях, МБР-2 по нескольку раз в день уходили на задание. Нас, неоперившихся «птенцов», в бой пока не посылали, тренировали на земле. А командир полка летал непрерывно. Он прославился дерзкими бомбовыми ударами по аэродромам и портам противника, не раз бомбил вражеские корабли, прикрывавшиеся сильным зенитным огнем. Тогда, в 1940 году, В. И. Ракову за выдающиеся боевые заслуги было присвоено звание Героя Советского Союза. Высокий, худощавый, с очень смуглым лицом и черными с прищуром глазами, он был суров, краток, говорил негромко, но в каждом слове чувствовалась твердость характера, внутренняя собранность. Для нас он был образцом летчика и командира. Теперь под командованием этого человека нам предстояло воевать в Севастополе.

А Николахин между тем продолжал:

— Ваша группа вливается в нашу эскадрилью целым звеном. Командиром звена остается старший лейтенант Грибков. Вылет завтра. Посадка в бухте Матюшенко. Летим звеньями, чтобы не привлекать внимание врага. Первым идет ваше звено. Проработка летного задания — в семь ноль ноль. А сейчас — еще раз проверить машины, особенно вооружение.

…Вылетели рано утром. Погода неважная, над морем низко висят облака. Но нас это радует: меньше вероятность встречи с немецкими самолетами-«охотниками».

Идем под облаками, близко к берегу не подходим. Хотя на феодосийском рейде стоят наши катера, мы постоянно помним о том, что враг — рядом, на Южном берегу, следит за каждым нашим шагом, помышляя о дальнейшем наступлении. Да и летим мы не на разведку в море, а в осажденную крепость черноморских моряков. Надо быть начеку ежеминутно, ежесекундно.

Приближаемся к Севастополю. У мыса Сарыч, который: крутой скалой обрывается в темно-синие воды Черного моря, свирепствует шторм. Ветер с такой силой срывает брызги с гребней волн, что на поверхности воды образовалось сплошное серо-дымчатое покрывало. В кабине самолета не слышен грозный рокот моря, но даже одного взгляда вниз достаточно, чтобы представить ярость стихии.

Три самолета идут плотным строем, крыло к крылу. Я хорошо вижу напряженное лицо штурмана ведущего самолета — Саши Шевченко. Он поглядывает вниз, сокрушенно качает головой. Понятно: откажи сейчас мотор, и никакое мастерство пилота не спасет, самолет при посадке в такой шторм разлетится в щепки.

Оглядываюсь на Астахова. Тот с улыбкой показывает большой палец: дескать, на борту все в порядке.

А море бушует. Кажется, этому шторму не будет конца… Но вот показался мыс Херсонес, за ним — Севастопольская бухта, и шторм мгновенно стих, будто изнемог в неравной борьбе. Косматые тучи отодвинулись куда-то на северо-запад, открылось безбрежное голубое небо.

Перед нами лежал Севастополь. В глубоком тылу врага, связанный с родной страной только морем, город вел тяжелую, беспримерную борьбу. У всех в памяти еще звучали слова клятвы Алексея Калюжного, одного из защитников дзота № 11: «Родина моя! Земля русская! Я, сын Ленинского комсомола, его воспитанник, дрался так, как подсказывало мне мое сердце. Я умираю, но знаю, что мы победим. Моряки-черноморцы! Держитесь крепче, уничтожайте фашистских бешеных собак! Клятву воина я сдержал. Калюжный».

Эту клятву повторяли все севастопольцы, и нам тоже хотелось завоевать право с гордостью повторить ее.

Сверх ожидания Севастополь встретил приветливо — без артобстрела, без налета вражеской авиации. Астахов сделал разворот над городом и пошел на посадку. Приводнился отлично, выключил мотор, открыл плексигласовый фонарь. «Порядок!» — сказал он, вылезая из кабины. Рядом произвели посадку Кудрин и Грибков. К самолетам уже торопливо «топал» маленький катер.

Над бухтой раскинулось спокойное, ласковое небо, казалось, будто никакой опасности нет и в помине. Но мы-то знали, что это не так. Встретивший нас капитан Смирнов поторапливал:

— Поскорее в кубрик, пока не накрыли.

Мы поспешили за ним, оставив самолеты на попечение техников и механиков.

Вот и Нахимовские погреба. Над головой десятиметровая толща камня, бетона, железа и прочих материалов, призванных надежно защитить нас от бомб и снарядов. Таково наше новое жилье. Весьма подходящее для данных условий. Вдоль стен — двухъярусные кровати, между ними — узкий проход. Лишь у массивной металлической двери оставлена небольшая свободная площадка — там стоит стол дежурного, вешалка, можно даже физзарядку делать — не всем сразу, конечно…

Над головой прокатился глухой грохот.

— Никак бомбят? — вскинул кверху глаза Астахов.

— Серость! — засмеялся Толя Дегтярев, летчик, прибывший сюда раньше с первой группой. — Это соседка начала «веселый разговор».

Оказывается, наверху, на погребе, установлена 130-миллиметровая батарея с потопленного крейсера «Червона Украпна», которая почти непрерывно ведет обстрел немецких позиций. Особенно «весело», говорят, бывает, когда «соседке» начинает отвечать вражеская артиллерия — снаряды рвутся один за другим, сотрясая все вокруг.

К этому еще предстоит привыкнуть.

Генерал ставит задачу

В двух соседних погребах разместился летный состав эскадрилий вновь созданного 116-го авиаполка. 1-й командовал майор М. В. Виноградов, 2-й (нашей) — старший лейтенант Николахин. В 1-ю были включены экипажи, прилетевшие в Севастополь раньше нас, а во 2-й оказалось немало «новичков», с которыми раньше мне летать не приходилось. Но кое-кого из летчиков я все же знал. С капитанами Смирновым, Константином Яковлевым, Валентином Седовым, старшим лейтенантом Федором Аброщенко и лейтенантом Григорием Шароновым за месяц до этого мы вместе летали в Ейское военно-морское авиационное училище, отбирали на фронт самолеты — брали все, что могло подняться в воздух; с другими — Константином Князевым, Петром Гоголевым — прежде летали с одних аэродромов, хотя и были в разных частях, ну а Анатолий Дегтярев, Александр Красинский, Михаил Пономарев — это были наши, из бывшей 45-й «непромокаемой». Неожиданно встретил я здесь и своего однокурсника Николая Косова, добродушного и медлительного малого, с которым не виделся больше двух лет — со дня выпуска из училища. За это время он посолиднел, округлился, стал, кажется, еще медлительнее. Над его солидностью товарищи даже подшучивали.

Как только вошли в погреб, Астахов оценивающим взглядом окинул помещение, причмокнул губами и торжественно произнес:

— Отель «Мечта пилота»! Чудо девятнадцатого века! Вечная слава адмиралу Нахимову! Что бы мы, летуны, без его наследства делали в тяжкую минуту?

Он сощурил свои хитрющие глаза, пробежал взглядом по двухъярусным койкам, остановился на ближайшей к выходу:

— Чур, моя! — и кинул свой шлем на нижнюю.

— Тут взрывной волной обдает, — заметил Дегтярев, — когда дверь неплотно прикрыта.

— Ничего, — отпарировал Астахов, — зато воздух чище…

Только успели разместиться, как прозвучала команда: «Следовать на обед!» Мы дружно направились к выходу, но капитан Смирнов остановил нас.

— Не торопитесь, — сказал он, — не забывайте, что вы не на Большой земле. Сейчас спокойно, но в любую минуту может начаться артналет.

— Так что ж, отменять обед? — подал голос Астахов.

— Зачем же? — спокойно продолжал Смирнов. — Выходите по одному, по двое, быстро перебегайте дорогу — и прямо вон к той каменной стенке, потом вдоль нее, а там и равелин, быстро ныряйте в подвал.

Мы знали капитана Смирнова как человека рассудительного и осторожного. Он и самолет водил, словно молоко возил: плавно, аккуратно. Летчик опытный, со стажем. Правда, его излишняя осторожность не очень нравилась молодым. Тем не менее команде подчинились безропотно — уходили в столовую рассредоточенно.

Столовая размещалась в подвале Михайловского равелина, и лучшего места для этого, казалось, было и не найти. Построенный еще во времена парусного флота для прикрытия бухты от вражеских кораблей, равелин имел, толстенные каменные стены, способные устоять перед снарядами любого калибра. Правда, говорили, что горизонтальные, так сказать, потолочные перекрытия в нем не столь надежны, поскольку в период сооружения равелина об авиации еще и слуху не было. Но все же, учитывая, что вероятность прямого попадания бомбы большого калибра не так уж велика, нашу столовую можно было считать вполне надежным местом.

После обеда сидели в «Мечте пилота» (с легкой руки Астахова это название так и осталось за нашим погребом), ждали возвращения командира эскадрильи. Николахина вместе с другими комэсками полка вызвали в штаб бригады, который размещался в соседней бухте «Голландия». Мы догадывались, что там разрабатывается боевое задание, другими словами, решается наша судьба: куда и когда лететь.

Время тянулось медленно. Наверху опять «заговорила» соседка, через несколько минут ей ответили вражеские орудия. Началась жаркая перестрелка. В погребе стоял непрерывный гул, кровати тряслись мелкой дрожью. Снаряды рвались и сверху, на погребе, и вокруг него, осколки барабанили в закрытую металлическую дверь.

— Ничего себе затишье! — сказал кто-то.

— Да, веселенький разговор! — отозвался Астахов, — Интересно, что там на воле делается? — Он подошел к двери, с усилием потянул вправо, колесики медленно поползли по отполированному до блеска желобку. В неширокую щель стала видна бетонированная площадка нашего аэродрома, самолеты в каменных капонирах, а дальше — голубая Севастопольская бухта. Внезапно в промежутке между отрывистыми вздохами «соседки» послышался приглушенный гул, наверху грозно прожужжали снаряды, и в следующее мгновение в бухте взметнулись столбы воды.

— Дальнобойная по бухте бьет, — сказал Дегтярев.

И тотчас на пороге будто вспыхнула молния, застонала от взрывной волны дверь, осколки с визгом прочертили каменные стены погреба, высекая искры и теряя силу, осыпались на пол. Жалобно пискнул телефон на столе. Астахов вскочил и быстро закрыл дверь…

Перестрелка утихла только к вечеру. Мы вышли из погреба подышать свежим воздухом. С передовой доносились выстрелы, короткие пулеметные очереди. Вдали, на Херсонесе, на самом кончике севастопольского «пятачка» вспыхивал прожектор: там жил своей напряженной жизнью сухопутный аэродром — основная ударная сила севастопольских авиаторов. Может, в это время Херсонес принимал пополнение с Большой земли, а может, уходили на задание бомбардировщики и с ними мой друг Вася Мордин.

О Васе я думал с той минуты, как ступил на севастопольскую землю. Мы вместе заканчивали училище, были в одном экипаже в Гребном порту в Ленинграде, готовились к боевым полетам во время финской кампании. Очень сдружились, не расставались ни на земле, ни в воздухе. Вася был молчалив, простоват на первый взгляд, но за этой простоватостью скрывалась нежная, доверчивая душа. Стеснительный, робкий в разговоре, он буквально преображался в воздухе. Действовал решительно и смело. О таких говорят: врожденный летчик. Его одним из первых перевели на новейший пикирующий бомбардировщик Пе-2. Сейчас Вася Мордин находился на Херсонесе, и я очень надеялся на встречу с ним. Но кто знает, как сложатся обстоятельства?

Мы все рвались на боевое задание, но вскоре сообщили: в этот день (вернее, в эту ночь) полетов не будет. В бухте гулял крутой накат (так мы называли мертвую зыбь) — отзвук того шторма, который разыгрался утром у мыса Сарыч. Теперь накат дошел до Севастополя, волны с шумом ударялись о берег, откатывались и снова с яростью налетали на каменистую землю. При такой волне взлететь на наших фанерных «коломбинах» и думать нечего.

Наши размышления прервал телефонный звонок. Дежурный взял трубку, коротко ответил: «Есть!» и повернулся к нам:

— Всему летному составу построиться на площадке у ангара. Прибывает командующий ВВС.

Имя командующего военно-воздушными силами Черноморского флота генерал-майора авиации Николая Алексеевича Острякова было весьма популярно среди летчиков-черноморцев. Все знали, что он уже прошел суровую и жестокую школу войны в Испании. Никогда прежде не летавший на бомбардировщиках, он без всякой предварительной подготовки (совершив лишь два тренировочных полета по кругу) заменил раненного в бою летчика, отправился на Кадикс бомбить портовые сооружения и корабля у причала. Затем бомбил транспорты на Малаге, войска под Гвадалахарой, громил итальянский корпус. Его, совсем еще молодого летчика, назначили командиром эскадрильи, и он водил своих орлов на самые ответственные задания. Двести боевых вылетов, потопленный крейсер и несколько транспортов, три лично сбитых самолета — таков боевой счет Острякова на Пиренеях. За боевые подвиги при защите республиканской Испании он был награжден двумя орденами Красного Знамени. Было ему тогда 26 лет.

По возвращении на Родину Острякова назначили командиром бригады скоростных бомбардировщиков, которая базировалась в Крыму. За короткое время это соединение стало лучшим по летной подготовке на Черноморском флоте. В 1937 году молодой командир был избран депутатом Верховного Совета СССР. Затем Дальний Восток. Заместитель командующего ВВС ТОФ генерал-майор Н. А. Остряков посвятил себя всего освоению новой техники, обучению летного состава. Здесь и застала его война. Опытный летчик с первого дня определил свое место в общем строю. «Прошу откомандировать в авиацию действующего флота. Согласен на любую должность» — настойчиво телеграфировал он в Москву. Приказ пришел лишь в октябре: генерала Острякова назначили командующим авиацией Черноморского флота.

Враг стоял у порога Севастополя. Нужно было готовиться к длительной обороне. В окрестностях города имелась только одна площадка, пригодная для боевых самолетов — на мысе Херсонес. Но и она не была подготовлена для работы в условиях осады. Требовалось расширить взлетно-посадочную полосу для бомбардировщиков, построить капониры, подземные хранилища для горючего и боеприпасов, соорудить надежное жилье для летного состава. Работа предстояла огромная, а времени для этого уже не оставалось — 29 октября Севастополь был объявлен на осадном положении.

Потребовалась неуемная энергия Острякова, чтобы, не прекращая полетов, подготовить аэродром. Тысячи людей трудились на Херсонесе. Уже через две недели здесь разместились истребители, бомбардировщики, штурмовики, причем все они были укрыты в каменных капонирах, надежно защищены от осколков снарядов, мин и авиабомб. В эти же короткие недели создавались аэродромы для легких и транспортных самолетов в Юхарной балке, на Куликовом поле.

Он был не только талантливым организатором, но и прекрасным воспитателем. Личным примером показывал, каким должен быть летчик, особенно летчик-истребитель — смелым, решительным, но не безрассудным, точным, расчетливым в бою. До Севастополя генералу Острякову не доводилось летать на истребителе Як-1. Новую машину он освоил за два дня. Часто на своем «яке» вместе с бронированными «илами» бомбил и штурмовал вражеские позиция; когда над городом завязывался воздушный бой, мог вскочить в «ястребок» и кинуться на выручку своим. Его упрекали: командующий ВВС не имеет права так поступать, его долг — руководить действиями всей авиации. Он отвечал: «Не могу спокойно смотреть, как в бою допускают ошибки. Вот и лечу, показываю. Что ж тут такого?» Иначе он поступить не мог.

Его любили, к нему относились с огромным уважением. Мы завидовали летчикам Херсонеса не только из-за того, что они летали на новых боевых самолетах, но еще и потому, что они ежедневно встречались с генералом Остряковым, слушали его советы, а нередко и ходили с ним в бой. И вот теперь нам впервые предстояло встретиться с командующим ВВС.

Уже сумерки легли на землю, когда летчики двух эскадрилий выстроились на бетонированной площадке у входа в ангар. Время и место были выбраны не случайно. С восточной стороны площадки круто вверх поднималась каменистая возвышенность, прикрывавшая от врага не только площадку и самолеты на ней, но и ангар. К тому же в такую пору немецкая авиация не летала и не бывало артобстрелов.

Быстроходный катер, то взлетая на гребень наката, то скрываясь между волн, быстро приближался к берегу. Через несколько минут он лихо пришвартовался, и первым на причал пружинисто выскочил стройный моряк в коричневом реглане. Это и был генерал Остряков. Легкой походкой, слегка наклонив голову, он направился к строю летчиков. Справа и слева от него, чуть поотстав, шли командир бригады полковник Раков и полковой комиссар Михайлов. Прозвучала команда: «Смирно!» Мы замерли в строю. Старший по званию — командир 1-й эскадрильи майор Виноградов, заметно волнуясь, начал отдавать рапорт:

— Товарищ командующий, личный состав первой и второй эскадрилий построен…

Мы смотрели, не отрываясь, на генерала. Было ему в ту пору чуть больше тридцати. Среднего роста. Стройный, подтянутый, реглан туго перехвачен поясом. В карих с прищуром, озорных глазах все время играет веселая искорка. Губы слегка припухшие, что придает лицу выражение мягкости, доброты. Воля, решительность в нем спрятаны глубоко. И голос, когда он произнес: «Вольно, товарищи!» — оказался негромким, спокойным.

Он приказал распустить строй и, окруженный летчиками, заговорил неторопливо, как-то особенно доверительно:

— Сейчас в Севастополе сравнительно спокойно. Но вы знаете, какой бешеный штурм выдержали севастопольцы совсем недавно, отразив удар почти шести дивизий, множества танков и авиации. За время этих боев наши летчики совершили более тысячи ста вылетов, оказав армии и флоту огромную помощь. Помогли Севастополю и десантники, освободившие недавно Керчь и Феодосию. Сейчас враг готовит очередной штурм. В Крым перебрасывается авиагруппа Рихтгофена — лучшие летные части Германии, самолетов шестьсот, не меньше. Все они базируются, в основном, на Сакском и Сарабузском аэродромах. У нас нет сил, чтобы ударить по ним днем. Значит, выход один: уничтожать самолеты ночными бомбоударами, выводить из строя взлетные полосы, деморализовать и истреблять летный состав, в общем, бомбить и бомбить от темноты до рассвета, бомбить каждую ночь. Эта задача возлагается на вас, товарищи. МБР-2 неплохо себя зарекомендовали как ночные бомбардировщики, и мы верим в ваш успех. У меня все. Вопросы есть?

— Когда начнем летать? — не удержался Женя Акимов.

— Летать? — переспросил Остряков. — Начали бы сегодня, если бы не такой накат. Значит, начнем завтра, послезавтра. В общем, засидеться на земле не дадим. Это я вам твердо обещаю.

Больше вопросов не было.

Первые полеты, первые утраты

Действительно, долго засиживаться на земле не пришлось. Уже на следующее утро поступил приказ: с наступлением темноты произвести бомбоудар по аэродрому Сарабуз, где скопилось большое количество вражеских бомбардировщиков.

По нынешним понятиям от Севастополя до Сарабуза рукой подать, какая-нибудь сотня километров. Можно сказать, зона разворота для современного истребителя. А тогда на наших «коломбинах» до цели надо было топать добрых полчаса, причем все время над территорией, занятой врагом, где на каждом шагу — зенитки, наблюдательные посты, аэродромы.

Готовились тщательно. Каждому экипажу предстояло лететь не в группе, а самостоятельно, за ночь произвести три бомбоудара. Расчет был такой, что бомбы должны рваться на аэродроме через каждые 2–3 минуты, так сказать, непрерывной цепью, в течение всей ночи.

Мы с Астаховым уже знали, что это наш последний совместный вылет. Сегодня утром объявили приказ: я назначен начальником фоторазведслужбы, и по штату мне положено летать с заместителем командира эскадрильи. На эту должность назначался капитан К. М. Яковлев, который прежде летал с опытным штурманом старшим лейтенантом Федей Аброщенко. Теперь Аброщенко назначили штурманом звена, к этому полету он готовился с капитаном Смирновым, а я — в последний раз с Астаховым (Яковлева в этот день назначили руководителем полетов).

Было немного грустно. За два года мы с Колей привыкли друг к другу, подружились. В воздухе понимали друг друга с полуслова, а иногда и вовсе без слов. Теперь нас разлучали. И хотя по-прежнему в «Мечте пилота» ваши койки будут размещаться рядом (его внизу, моя — на «втором этаже»), все же теперь мы — «разные крылья».

— Жаль, дружище, — сказал Астахов, когда после проработки боевого задания мы вернулись в «Мечту пилота». — Последнюю боевую ночку проведем вместе…

— Ничего, мы еще полетаем, — не очень бодро проговорил я.

— Полетаем, конечно, — откликнулся Астахов, — если «мессера» не остановят…

…Над бухтой быстро сгущались сумерки. Море стало совсем другим: спокойным, умиротворенным, волна лениво лизала бетонированные спуски аэродрома. Ветра не было, и небо над Севастополем раскинулось чистое-чистое, совсем мирное. Но грозовое напряжение тем не менее ощущалось во всем: в притихшем, без единого огонька городе, в опустевшей бухте, еще не так давно заполненной боевыми кораблями и во все концы шныряющими катерами. Чувствовалось напряжение и на нашем аэродроме. Не зажигая огней, чтобы не выдавать себя, техники и механики готовили машины к боевому вылету: заправляли горючим, боеприпасами, подвешивали бомбы, поочередно прогревали моторы.

Мы пришли на аэродром, когда уже несколько машин ушло в воздух. Техник звена Александр Ильин, человек на редкость трудолюбивый и скромный, вполголоса доложил Астахову:

— Товарищ командир экипажа, самолет к полету готов!

— Добро, Саша! — на этот раз без шутки ответил Астахов.

Тогда Ильин еще тише добавил:

— Не волнуйся, Коля, на борту — полный порядок. Все проверили. В патронных ящиках — полные комплекты лент, под плоскостями — шесть бомб: четыре «сотки» и две по пятьдесят. Мотор сам прогонял — как зверь рычит.

Через несколько минут, прошуршав резиновыми покрышками по бетону, наша «коломбина» плавно присела в воду. Водолазы в резиновых костюмах ловко, за одну-две минуты отсоединили колеса шасси, нужные самолету только на земле, на стоянке, и МБР-2 свободно закачался на волнах. Лихо подскочил легкий быстроходный катерок, моторист подхватил буксировочный канат, за кормой с шумом забурлила вода, и наш самолет «поплыл» подальше от берега. Тем временам по бетонированной дорожке катился к морю новый самолет, спускали на воду машины я на соседней площадке, где базировалась 1-я эскадрилья.

— От винта! — по традиции произнес Астахов, хотя на воде у винта, конечно же, никого быть не могло. — Запуск!

Мотор чихнул и сразу набрал обороты. Нос самолета зарылся в воду, машина пошла — сначала неохотно, тяжело, но потом все быстрее и быстрее, вот она задрала нос и рывком выскочила на редан[1]. Мотор сразу запел веселее и тоньше. Стартовый знак был установлен почти у бонового заграждения, прикрывающего бухту с моря от вражеских лодок и кораблей. Астахов плавно подвернул к нему машину, убрал газ, и самолет, тотчас тяжело осев в воду, закачался на волне, поднятой собственным быстрым движением. На концах крыльев и на хвосте замигали огоньки: «Прошу взлета». В ответ мигнул берег: «Взлет разрешаю».

Взревел мотор. Впереди высятся горы. Ближайшие к нам вершины — Сахарная головка и Мекензиевы. В сущности совсем невысокие, ночью они выглядят черными громадами, закрывающими горизонт. В таких условиях взлетать приходится впервые. Кажется, что и машина на редан выходит медленнее, чем обычно. А может быть, это оттого, что нагрузка полная — и бомбами и горючим.

Натужно ревет мотор. Брызги захлестывают мою открытую кабину. Астахов направление выдерживает точно, раскачивает машину рулями глубины, чтобы скорее выходила из воды, чувствую, что и он волнуется. Первый боевой вылет в Севастополе!

Высоко подняв нос, наша «коломбина» выскочила наконец из воды и стремительно понеслась над поверхностью. Еще несколько секунд, и вершины гор начали заметно опускаться: самолет набирал высоту. Мелькнули внизу Мекензиевы горы, нечастые вспышки обозначили линию фронта. Дальше — враг. Даю Астахову курс на Симферополь, он плавно, с набором высоты, разворачивает машину влево.

Ночь темная, безлунная. Внизу — никаких признаков жизни, хоть бы единый огонек вспыхнул. Впрочем, даже в такой темноте просматривается слева железнодорожное полотно, вдоль которого мы идем.

Прошли Бахчисарай, впереди — затемненный Симферополь. И вдруг по нашему курсу, чуть левее, ослепительный свет.

— Смотри, наши «фонари» повесили, — говорю Астахову.

— Порядок! — отвечает он. — Основательно подсвечивают.

Так и было задумано: послать вперед самолет с САБами[2], чтобы облегчить прицельное бомбометание остальным и помешать работе вражеских прожектористов и зенитчиков.

Астахов «лезет» все выше и выше. Теперь ориентироваться легче. Через минуту-другую на аэродроме вспыхнули первые разрывы.

Чем ниже опускались на парашютах осветительные бомбы, тем меньше становилась освещаемая ими площадь, она словно сжималась под натиском темноты. Зато участились серии взрывов на земле. Уже пылало несколько костров — горели вражеские самолеты. Щупальцы прожекторов судорожно шарили по небу, вспыхивали на разных высотах разрывы зенитных снарядов, видимо, били по шуму моторов или ставили заградительную «стенку».

Я нырнул в кабину, глянул на приборы: высота три семьсот, до расчетного времени бомбометания десять минут.

«Молодец, Коля, — с благодарностью подумал об Астахове, — точненько все выдержал».

Наступил самый ответственный момент. Ночью пользоваться оптическим прицелом для бомбометания нельзя, поэтому на наружной стороне борта самолета установлен визуальный угломер, по которому штурман определяет необходимый угол сбрасывания бомб, в зависимости от высоты полета и скорости машины (эти углы рассчитываются заранее). У меня был установлен угол на высоту три пятьсот. Астахов забрался немного выше, чтобы заходить на цель с небольшим снижением — это собьет расчеты зенитчиков даже в том случае, если нас поймают прожектористы. Но над целью высота должна быть точно три пятьсот, причем в горизонтальном полете, иначе бомбы пойдут мимо.

Внимательно слежу за землей. Уже отчетливо видна взлетная полоса, рулежные дорожки вражеского аэродрома…

— Разворот! — подаю команду.

Астахов кладет машину в крутой левый вираж. Взлетная полоса быстро ползет вправо, к носу самолета. Поднимаю руку, и Астахов резко вырывает машину из виража. Припадаю к угломеру. Цель сползает влево, под самолет, значит, нас сносит вправо. Показываю Астахову рукой: доверни влево! Он точно исполняет команду. Теперь цель идет точно по линии угломера. Все ближе и ближе к расчетному углу. Гулко лопается где-то рядом зенитный снаряд, потом другой, противно шаркнул по крылу луч прожектора, но не зацепился, проскочил, потом спохватился — заметался по небу, ищет…

Как медленно движется цель! Скорей бы, скорей! Терпение, еще секундочку. Передний обрез взлетной полосы, наконец-то, приближается к светлой линии угломера. Пора! Нажимаю на кнопку бомбосбрасывателя, чувствую, как легонько вздрагивает самолет, освобождаясь от груза, по привычке взглядываю вправо-влево под плоскости, не зависла ли бомба по какой-то причине (и такое бывает!).

— Отворот!

Аэродром поплыл под самолет. Высунувшись из кабины, я смотрю вниз, хочу убедиться, куда легли бомбы. Вот яркие вспышки почти одновременно перечеркнули чуть наискосок взлетную полосу. Одна вспышка все больше и больше разгорается. Значит, поражена какая-то цель, скорее всего, самолет.

Через несколько минут мы пересекаем береговую черту, берем курс на Севастополь. Настроение приподнятое.

— Порядочек! — повторяет Астахов.

Впереди над поверхностью бухты несколько раз вспыхнул луч прожектора — это производят посадку самолеты, возвратившиеся с бомбоудара. Вскоре луч осветил бухту и нам. Астахов легко и красиво «притер» самолет и, не выключая мотора, на большой скорости, как на глиссере, помчался к берегу, на стоянку.

…В эту ночь мы трижды ходили на бомбоудар по вражескому аэродрому. Полеты проходили точно по расписанию, словно на учениях. Самолеты возвращались без повреждений. Огонь вражеских зенитчиков был неэффективен: то ли их сбивали с толку разные курсы заходов самолетов и неодинаковые высоты над целью, то ли недостаточной была сработанность с прожектористами.

Под утро значительно похолодало. В расщелине гор, там, где протекала речка Черная, начал скапливаться туман. Он сырыми космами сползал со склонов, опоясал Сахарную головку, только округлая вершина возвышалась над серой пеленой.

Когда мы в третий раз произвели посадку и подрулили к стоянке, Астахов, указывая в сторону речки, сказал:

— Еще один враг ползет на нашу голову.

Это действительно было так: в холодную погоду, когда температура воздуха опускается до нуля, самолет, попадая во влажную белесую муть, немедленно обледеневает, и нередко такой полет завершается катастрофой.

Пока же небо над бухтой было чистым, полеты приближались к завершению, оставалось взлететь одному или двум самолетам. Вот один из них помигал, получил разрешение на взлет, и мощный гул мотора огласил бухту, — самолет пошел на взлет. В темноте были отчетливо видны языки пламени, вырывавшиеся из выхлопных патрубков. Показалось, что самолет на разбеге чуть задержался, но потом он все же оторвался от воды и начал круто набирать высоту, стараясь успеть проскочить над туманом, заполнившим ущелье. И не успел… Мы видели, как он нырнул в белесую массу, и замерли, ожидая, что через секунду-две он снова выскочит из тумана. Самолета не было.

— Может, прозевали… — неуверенно произнес кто-то, — Темно все же…

Но вскоре стало известно: да, случилась беда. Самолет капитана Смирнова попал в туман, мгновенно обледенел, свалился на крыло и разбился. Капитан Смирнов и штурман Федор Аброщенко погибли. Стрелок-радист каким-то чудом остался цел и невредим.

…Вечером мы хоронили боевых друзей. Молча стояли у разверстых могил. Горько было осознавать, что война вырывает из жизни молодых, полных здоровья и энергии ребят. Рассудительный капитан Смирнов, гордый красавец Федя Аброщенко. Только что они были с нами, шутили, пели, смеялись. Где-то их ждут матери, жены, дети. Они еще не знают, какое огромное горе свалилось на них. Сегодня еще весело щебечет Федина дочка, радостно улыбается, глядя на нее, мать, а завтра почтальон принесет страшный прямоугольник…

От этих размышлений сердце сжимается до боли. Вспомнились свои: жена, крошка-дочь, хлопотунья-мать. Как-то они там?

Константин Михайлович Яковлев говорит о погибших товарищах теплые слова, говорит, как всегда, негромко, голос его заметно вздрагивает, когда он произносит имя Феди Аброщенко, — он с ним летал несколько лет, любил как сына…

С глухим стуком падает сухая земля на крышки. Прощайте, дорогие товарищи!

Поздно вечером возвращаемся в «кубрик». Надо готовиться к вылету. Теперь мне предстоит летать с Яковлевым.

— Ну, гады, мы еще припомним вам и Смирнова, и Аброщенко! — процедил кто-то сквозь зубы.

На суше и на море

Скучать нам не приходилось. Каждая ночь была переполнена боевой работой. Летали много, с огромным рвением. Бомбили аэродромы врага. Это, пожалуй, была главная задача нашего 116-го авиаполка, вооруженного самолетами МБР-2. Прав был генерал Остряков: эти «фанерные броненосцы» действительно оказались неплохими ночными бомбардировщиками. Потерь от вражеских зениток пока не было, хотя огонь над аэродромами они создавали довольно-таки плотный.

Выполняли мы и другие задания. Наносили удары по передовой линии и ближайшим тылам противника. Эти вылеты требовали особенно точной ориентировки на местности, потому что приходилось бомбить цели, расположенные в непосредственной близости от нашей передовой.

Полеты организовывались так: район наибольшей активности врага или предполагаемого скопления его сил разбивался на квадраты, на каждый квадрат выделялась группа самолетов из пяти-шести машин. Задача: в течение ночи не давать передышки немцам, без конца «бить по мозгам». Мы набирали полные патронные ящики пулеметных лент, под плоскости вешали по шесть 50-килограммовых бомб — фугасных или осколочных, стрелки-радисты брали в задние кабины мелкие осколочные бомбы или шарообразные ампулы с зажигательной жидкостью КС. Вылетали с наступлением темноты. Цель обычно находилась рядом, всего в 10–15 километрах от аэродрома, а то и ближе. На небольшой высоте (400–500 метров) заходили, как правило, со стороны моря, чтобы лучше сориентироваться, находили свой квадрат, присматривались, нет ли орудийных вспышек, не заметно ли передвижений. На следующем заходе сбрасывали одну бомбу, стрелок-радист по команде штурмана кидал пару осколочных или ампулу. Если замечали какое-либо движение, снижались и обстреливали врага из пулеметов.

Потом делали второй заход, третий…

Иногда заходы повторяли пять-шесть раз, находились над целью 30–40 минут. Потом уходили на аэродром, а на смену приходил другой экипаж.

Такая «карусель» длилась всю ночь. Если цель находились в непосредственной близости от нашей передовой линии или не имела характерных признаков для ориентировки, то на помощь нам приходили наземные войска: они впереди своих окопов выкладывали костры, иногда даже в виде стрелы, указывающей цель.

Эти полеты на изматывание войск врага были по душе не всем летчикам, многие предпочитали удары по аэродромам: и быстро, и эффективно. Зато стрелки-радисты, все без исключения, рвались в полет на передовую. Их можно было понять: если при полетах на удар по вражеским аэродромам они выполняли по существу пассивную роль — следили за воздухом, за задней полусферой, чтобы в нужную минуту отбить атаку истребителей, если они появятся (ночных истребителей мы пока не встречали, и стрелки считали, что они в таких полетах «зря хлеб едят»), то в полетах на передовую они активно использовали и скорострельный пулемет, и осколочные гранаты, и ампулы с КС. Конечно, ампулы возить было небезопасно; вели хоть одна разобьется, самолету несдобровать. Поэтому клали их в ящик с гнездами, вымощенными мягким войлоком, чтобы лежали, как на перине. Но зато все знали: если благополучно довезти их до цели, эффект будет впечатляющий. В этом мы убедились еще осенью сорок первого, когда фашистские войска подошли к Перекопу и пытались с ходу прорваться в Крым.

В те дни огромная тяжесть легла на плечи черноморских летчиков. Все, что могло подняться в воздух, шло на Перекоп. Пикирующие бомбардировщики Пе-2 под прикрытием «яков» (а иногда и без прикрытия) наносили удары по прифронтовым аэродромам врага в Чаплинке и Аскании-Новой, по ближайшим немецким тылам, а передовую «обрабатывали» истребители И-15, И-16 и даже старые, уже снятые с вооружения И-5. Над Перекопом шли жестокие воздушные бои.

Как-то командир эскадрильи при разработке боевого задания сказал нам:

— Командование сухопутных войск просит нас оказать помощь; кроме бомбоударов, передовую залить огнем. Нам доставлено большое количество ампул с зажигательной жидкостью, инженеры уже разработали способ доставки их на цель, теперь дело за нами.

Вначале не все верили в эффективность нового оружия. Летчики говорили:

— То ли дело бомба: ахнет так ахнет, сразу чувствуется. А тут какие-то шарики.

Решили проверить действенность эмпирическим путем: разбить ампулу на земле и посмотреть, что из этого получится. Коля Астахов поставил светлый шар на небольшой камень, отошел шагов на тридцать, вынул пистолет из кобуры и не торопясь прицелился. Раздался щелчок выстрела, и тотчас яркое пламя взметнулось вверх, затем начало быстро расползаться по земле. Оно было настолько жарким, что даже на расстоянии десяти метров ощущалась его огненная сила.

— Ого! — воскликнул Астахов. — Ничего себе шарики, припекают славно!

После такой проверки скептики приумолкли, а стрелки-радисты стали брать ящики с ампулами к себе в кабину, чтобы над целью выбрасывать их просто вручную.

Это средство оказалось весьма действенным в борьбе с наступавшим на Перекоп противником. Иногда, совершая за ночь в общей сложности до ста самолето-вылетов, мы видели, как в районе расположения врага земля буквально пылала на большом пространстве.

Как-то из штаба 51-й армии нам передали показания пленного немца. «Эти огненные налеты, — рассказывал пленный, — нас сводят с ума. После налета ночных бомбардировщиков все вокруг горит: трава, деревья, люди, земля. От огня нет спасенья, его ничем потушить нельзя. Это хуже самого страшного артналета, наши солдаты теряют рассудок. Ничего подобного нам раньше встречать не приходилось».

Теперь, в Севастополе, стрелки-радисты, уже знавшие, как обращаться с ампулами, набирали их в кабину побольше, чтобы «поджарить фрицев» в окопах.

Приходилось иногда нашим МБР-2 вылетать и днем — на воздушную разведку в море и на прикрытие кораблей, идущих от кавказских берегов в Севастополь. Полеты на воздушную разведку первое время проходили без особых осложнений: взлетали на рассвете, на бреющем уходили в море, так же на бреющем возвращались и садились в бухте, без полета по кругу над аэродромом. А далеко в море вражеские истребители не встречались.

Сложнее были полеты на прикрытие кораблей. Наши морские караваны почти непрерывно подвергались ударам вражеской авиации, а то и подводных лодок. Моряки мужественно отражали эти атаки, но помощь летчиков была им очень и очень нужна.

Наши самолеты встречали корабли далеко от Севастополя — за 200–250 километров. Истребители на такое удаление ходить не могли, даже для «чаек» (самолетов И-153) с подвесными баками этот район был практически недосягаем. Поэтому, когда караван находился далеко в море, над кораблями кружились красивые, быстроходные Пе-2 («пешки», как их окрестили бойцы). В Севастополе их было очень мало, не больше десятка, поэтому вылетало обычно всего два самолета, но даже одна пара была надежным воздушным щитом. Главная их задача была — не допустить прицельного бомбометания или торпедометания по нашим кораблям, особенно — по транспортам, которые имели сравнительно небольшую скорость, слабую маневренность и являлись главными объектами атак вражеской авиации.

Экипажам МБР-2 ставилась более скромная задача: вести поиск подводных лодок врага на пути следования каравана, в случае обнаружения — наносить удар глубинными бомбами и наводить на них сторожевые катера, которые также имели на вооружении глубинные бомбы. Но немецкие подводные лодки в ту пору появлялись на наших коммуникациях не так уж часто, главную опасность для кораблей представляла вражеская авиация, в частности бомбардировщики и торпедоносцы, нередко наносившие массированные удары одновременно. Ю-88 бомбили корабли с горизонтального полета, Ю-87 бросали бомбы с пикирования, Хе-111 с бреющего полета пытались нанести торпедный удар. Что уж говорить о наших тихоходных «коломбинах», имеющих скорость в три раза меньшую и вооруженных всего двумя «кнутами» — пулеметами винтовочного калибра 7,62 миллиметра? «Кнутом обуха не перешибешь», — говорили по этому поводу.

Первым доказал несостоятельность такого мнения летчик Акимов. Он был большой оригинал, этот Женя Акимов. Высокий, худощавый, немного сутуловатый, он ходил неторопливой, какой-то небрежной походкой. Лицо у него весьма выразительное — узкое, удлиненное, с крупным «орлиным» носом и большими серыми глазами под мохнатыми, низко нависшими черными бровями. Весь он был какой-то неловкий.

Мне он напоминал черкасовского Дон-Кихота. Не того, которого мы видели в кино в послевоенное время — чудаковатого, экстравагантного, и в то же время мудрого, созданного уже зрелым Николаем Черкасовым, а наивно-романтичного, очень милого и непосредственного Дон-Кихота, которого я еще подростком видел в ленинградском ТЮЗе в исполнении того же Николая Черкасова, только совсем молодого. Таким в моем представлении был и Женя Акимов. И, наверное, не только в моем. Потому что еще до войны, в 45-й «непромокаемой», Акимова окрестили Дон-Евгеном. В честь «рыцаря печального образа». И он не обижался, не возмущался. Только улыбался в ответ своей какой-то детской, беззащитной и в то же время обезоруживающей улыбкой.

Он любил Русь и все русское — русскую природу, русскую литературу, любил книги Мельникова-Печерского, Вячеслава Шишкова, несколько раз перечитал «Петра Первого» Алексея Толстого.

Часто повторял:

Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить,

У ней особенная стать —

В Россию можно только верить!

В части его любили. За милую чудаковатость, за внешнюю суровость, скрывавшую добрейшую душу. И еще за то, что он летал «как бог». И не любил бросать слов на ветер.

С недавних пор Акимов летал с молоденьким штурманом Алешей Пастушенко — высоким, стройненьким, миловидным пареньком — нарцис, а не юноша. Прямая противоположность Акимову. Но между собой эти совершенно разные люди ладили хорошо. И на земле, и, как скоро выяснилось, в воздухе.

При первом же барражировании над кораблями им пришлось столкнуться с вражескими торпедоносцами. Первым заметил приближающийся к каравану «хейнкель» Алеша и крикнул Акимову:

— Торпедоносец!

Тот молча кивнул и резко развернул машину наперерез «хейнкелю». Это была дерзкая атака. Сразу же застрочил по врагу из своего «кнута» и Алеша. И «хейнкель», на вооружении которого были не только крупнокалиберные пулеметы, но и пушки, не выдержал атаки МБР-2, резко отвернул в сторону. Но из боя не вышел: сделал разворот и снова лег на боевой курс. Кто знает, чем бы это кончилось, если бы в это время сверху на торпедоносец круто не спикировал Пе-2. Атака была стремительная, яростная. Торпедоносец поспешно освободился от своего груза и отвалил в сторону, оставляя за собою хвост черного дыма.

— Влепили! — радостно закричал Алеша.

Радовался, хотя «влепили» не они, а экипаж Пе-2. Домой летчики возвратились возбужденные. Акимов решительно высказал свое мнение:

— «Эрэсы» ставить надо! И немедленно.

К тому времени реактивные снаряды (РС) получили широкое, применение не только на земле, где о «катюшах» уже ходили легенды, они стали грозным оружием и авиаторов. «Воздушные танки» — штурмовики Ил-2 — без «эрэсов» не выходили на задание, и немцы боялись «хвостатой смерти» пуще огня. Вслед за «Ил-2» «эрэсы» взяли на вооружение и другие самолеты — бомбардировщики, истребители. Их начали успешно применять не только при штурмовках наземных целей, но и в воздушных боях, особенно истребители при атаках боевых порядков вражеских бомбардировщиков. Достаточно было нашему истребителю послать один «эрэс» по плотному строю Ю-88 или Ю-87, как они после взрыва снаряда шарахались в разные стороны, как ошпаренные.

На МБР- 2 эти простые, но весьма эффективные установки пока не монтировались. Конечно, при ночных полетах в них особой надобности не было, но в дневных, на прикрытие кораблей, «эрэсы» сослужили бы добрую службу. В этом Акимов был совершенно прав.

Инженер эскадрильи Константин Карцев, непроизвольно подмаргивая и слегка заикаясь, поддержал его:

— Пра-авильно, Женя. «Эрэсы» надо ставить. Хотя бы на-а несколько машин, для дневных полетов.

«К-остя К-арцев», как между собой шутя называли инженера летчики, был человеком шумным, даже суматошным. От этого немало терпели техники и механики — его непосредственные подчиненные. Но мы, летчики, знали: если он берется за дело, то до конца доведет его непременно. Хотя и с «грандиозным шумом».

Так было и на этот раз. Всю ночь наши славные «технари» не уходили с площадки, всю ночь оттуда доносилось постукивание, мелькали под плоскостями огоньки карманных фонариков, раздавался торопливый говорок «К-ости К-арцева». А когда рано утром летчики пришли на аэродром, чтобы лететь на охрану морского каравана, то под плоскостями двух самолетов на узких металлических рейках увидели продолговатые небольшие бомбочки с бугристыми корпусами. Это и были грозные «эрэсы».

Акимов испытал их в первом же полете и остался доволен. Вернее, не так Акимов, как его штурман Пастушенко.

— Ох, и шарахаются же они от «эрэсов»! — восхищенно говорил он. — Приятно смотреть!

Теперь на барражирование ходили самолеты, вооруженные реактивными снарядами.

Чаще всего летал экипаж Акимова. Ему не раз приходилось встречаться с самолетами противника, отбивать их атаки на корабли. Но то были торпедоносцы — самолеты тяжелые, не особенно маневренные, хотя и хорошо вооруженные. Неприятной же встречи с истребителями удавалось пока избегать: как я уже говорил, «мессеры» на такое удаление от берега не ходили, а возвращались наши МБР-2 «домой» на бреющем, вот и проскакивали благополучно.

Но однажды «мессеры» все же подстерегли возвращавшуюся с барражирования пару МБР-2. Случилось это у самого берега, недалеко от Херсонесского маяка.

Ведущий экипаж был опытный: летчик капитан Тарасенко, штурман старший лейтенант Мухин и стрелок-радист старшина Мирошниченко. Ведомым шел лейтенант Акимов со штурманом Пастушенко и стрелком-радистом Богдановым. Они шли на малой высоте, торопясь поскорее подойти к береговой линии. И когда уже рядом был аэродром Херсонесский маяк и опасность, казалось, миновала, Алеша Пастушенко увидел над городом две пары Ме-109. Они шли со стороны Балаклавы курсом на Херсонес на приличной высоте — примерно четыре тысячи метров — наперерез курса МБР-2.

— «Худые»! — крикнул Пастушенко Акимову и одним рывком развернул турель пулемета в сторону вражеских истребителей. Заметил, видимо, «мессеров» и ведущий: он несколько раз качнул машину с крыла на крыло, что означало «Внимание!», потом начал круто разворачиваться в сторону бухты, под прикрытие своих зениток и истребителей, которые в любую минуту могли взлететь на помощь с Херсонеса. Еще пять-шесть минут, и МБР-2 достигли бы мыса Херсонес, а там рядом и зенитная батарея «Не тронь меня», там — свои. Но этих-то нескольких минут и не хватило. Алеша Пастушенко увидел, как Ме-109 попарно веером разошлись в разные стороны, резко развернулись и стремительно кинулись вниз, обходя МБР-2 с двух сторон.

Четыре «мессера» против двух МБР-2! Даже один Ме-109 имел намного более сильное вооружение, чем оба морских разведчика, вместе взятые, не говоря уже о скорости, маневренности, броневой защите и других преимуществах. Что и говорить, силы явно неравные.

«Клещи» быстро сжимались. Казалось, что МБР-2 застыли на месте, а истребители приближаются стремительно, неотвратимо. Они атаковали с задней полусферы, и Пастушенко, припав к пулемету, ждал, когда можно будет открыть огонь. Возможности у него были ограниченные: над головой высился мотор, закрывая задний сектор обстрела. Знал это и летчик Ме-109, поэтому заходил с хвоста, под острым углом.

Всего одну очередь успел сделать Пастушенко, и Ме-109 нырнул за мотор, потом он услышал частые очереди стрелка-радиста, открыли огонь и с ведущего самолета. «Сейчас проскочит вперед», — мелькнула у штурмана мысль. Он развернул турель вперед, присел в кабине, припая к прицелу. И тотчас над ним мелькнула черная тень Ме-109, стремительно набиравшего высоту для новой атаки. На какую-то долю секунды истребитель задержался в кольце прицела, и Пастушенко нажал на спусковой крючок. Пулемет привычно Задрожал от огневого напряжения: за несколько мгновений в воздух ушло более ста пуль — зажигательных, бронебойных, просто трассирующих. Сноп разноцветных нитей прошил черный силуэт Ме-109, и Пастушенко увидел, как истребитель качнулся и начал оседать на левое крыло. Тотчас от него отделилась черная точка, а потом вспыхнул на солнце купол парашюта. Это было настолько неожиданно, что Пастушенко сначала даже не поверил своим глазам. Он растерянно оглянулся на Акимова: тот выразительно показал большой палец.

…Воздушный бой проходил над морем, и мы его, разумеется, не видели, но, оказывается, этот неравный поединок наблюдали с Херсонесского маяка. «Мессеры» рассчитывали на легкую победу, нахально полезли в атаку и получили по зубам: одного сбил экипаж Акимова, второго — Тарасенко. Вскоре на катере было доставлено и «вещественное доказательство» — пленный летчик.

Командующий ВВС объявил членам обоих экипажей благодарность за отличное выполнение задания и мужество, проявленное в бою с врагом. Все чувствовали себя именинниками, а особенно Алеша Пастушенко.

На следующий день Тарасенко и Акимова вызвали в разведотдел штаба флота. Сбитый немецкий летчик оказался опытным асом, воевавшим во многих странах и имевшим на счету около тридцати самолетов. Он никак не мог смириться с тем, что его, аса, сбил «рус-фанер», как немцы презрительно называли МБР-2. На допросе вел себя нагло, требовал показать ему русских летчиков. Увидев Тарасенко и Акимова, «ас» неторопливо подошел к капитану Тарасенко как к старшему по званию, протянул ему руку и сказал:

— Я хотел бы поздравить вас с победой.

Тарасенко холодно взглянул пленному в глаза и отвернулся. Тот удивленно вскинул брови, спросил у переводчика:

— Почему русский летчик не подает мне руки?

— Скажи ему, — ответил, Николай Павлович, — что я коммунист, а он — фашист. Руки его обагрены кровью советских людей.

Пленный стал бормотать, что он не фашист, он — летчик-спортсмен. Но спесь с него уже слетела. Он еще что-то пробормотал, потом глянул на Акимова, снова — на Тарасенко и, обращаясь к переводчику, сказал:

— Я нигде не встречал таких храбрых летчиков, как в России. Они умеют воевать.

У Акимова дрогнули плотно сжатые губы, он сделал шаг вперед, процедил сквозь зубы: «Гад!». Тарасенко торопливо схватил его за рукав. Немец отшатнулся. Перевод ему не потребовался.

После этой встречи пленный стал разговорчивее. Он охотно нарисовал схему своего аэродрома, показал места стоянок самолетов, рассказал, сколько и какие машины там базируются.

Через несколько часов, как только стемнело, наши самолеты отправились на «обработку» этого аэродрома. Бомбили непрерывно, всю ночь. И на следующую тоже.

После этого вражеский аэродром бездействовал несколько дней.

Испытание огнем

Теперь мы знаем: еще 18 декабря 1940 года Гитлер утвердил план «Барбаросса» — документ категоричный, в котором не проскальзывало и тени сомнения в гибели Советского Союза. «Германские вооруженные силы, — говорилось в нем, — должны быть готовы разбить Советскую Россию в ходе кратковременной кампании еще до того, как будет закончена война против Англии… Основные силы русских сухопутных войск, находящихся в Западной России, должны быть уничтожены в смелых операциях посредством глубокого, быстрого передвижения танковых клиньев. Отступление боеспособных войск противника на широкие просторы русской территории должно быть предотвращено.

Конечной целью операции является создание заградительного барьера против Азиатской России по общей линии Волга — Архангельск. Таким образом, в случае необходимости последний индустриальный район, оставшийся у русских на Урале, можно будет парализовать с помощью авиации».

Поход на Советский Союз Гитлер считал всего-навсего кратковременной кампанией. Все, казалось, было взвешено и учтено фашистским командованием. 190 дивизий, вооруженных, что называется, до зубов, тысячи танков, армады самолетов хлынули на нашу страну в расчете на скорую и легкую победу.

Но эти расчеты опрокинули советский народ, его Красная Армия. На пути гитлеровцев непоколебимо стал Ленинград. Неприступной твердыней стояла Москва. Зимой сорок первого у стен нашей столицы враг получил удар, который начисто развеял миф о непобедимости его армии и от которого он так и не смог уже оправиться.

Насмерть стоял и гордый, легендарный Севастополь. За короткий срок его защитники отразили два бешеных штурма. В ноябре враг попытался захватить город с ходу, навалом, бросив на небольшой, в общем-то, участок все свои войска, ворвавшиеся в Крым. Севастополь выстоял.

В декабре фашисты предприняли новый яростный штурм. На главном направлении удара на каждом километре их фронта действовало до 50 орудий и множество минометов, самолеты в первый день наступления сбросили до 1500 бомб. От непрерывного гула содрогалась земля. Бешеный натиск продолжался много дней подряд. Но и этот декабрьский штурм тоже был отбит…

Что принесет с собой весна — первая военная весна?

Начало марта нас радовало. Хоть погода была и не очень устойчивая, но штормового ветра не было, и мы каждую ночь летали на бомбоудар по аэродромам и передовой линии врага. У всех было приподнятое настроение. Объяснялось оно не только успешными полетами. Это была пора наших добрых надежд: в марте ни на один день не прекращался натиск наших войск — и на Севастопольском направлении, и на Ак-Монайском перешейке. Враг оказывал яростное сопротивление, переходил в контратаки, но мы были уверены: как только чуть-чуть подсохнет земля, кончится распутица, наши войска с двух сторон начнут решительное наступление. Крым будет освобожден — иного исхода мы не представляли.

Летал я теперь не с Астаховым, а с «батей» — заместителем комэска капитаном К. М. Яковлевым. Константин Михайлович понравился мне сразу. Он был на добрых полтора десятка лет старше нас, молодых «летунов», и казался нам пожилым человеком, хотя было ему в ту пору всего 37. Молодость жестока, и кое-кто за глаза его именовал «дедом». Но «дед» оказался очень компанейским человеком: простым, каким-то даже домашним. Будучи и по возрасту, и по званию старшим в эскадрильи, он не только не подчеркивал этого, но как будто даже стеснялся своего старшинства.

Откровенно говоря, и меня сначала смущал его возраст. Я привык летать со своим сверстником Колей Астаховым — до необузданности смелым летчиком, преисполненным молодого азарта. А как поведет себя Яковлев?

После первых же вылетов я убедился, что мои опасения совершенно напрасны. Это был летчик не просто опытный, а талантливый. Водил машину мастерски в любых условиях: ночью, в облаках, даже в ненастную ночную темень, когда воздушными потоками машину трепало, как бумажный кораблик, и по прыгающим стрелкам приборов трудно было определить, где небо, а где земля, и где проходит та черта горизонта, по которой в обычных условиях легко ориентируется пилот. Требовались и крепкая рука, и твердая воля, чтобы не растеряться, чтобы, как говорят летчики, чувствовать машину.

Константин Михайлович чувствовал ее очень тонко. Когда мы попадали в подобную перетряску, он обычно очень спокойно, словно между прочим, говорил:

— Следи за курсом, сынок.

— Есть, следить за курсом, дядя Костя, — в тон ему отвечал я.

Он полностью доверялся штурману — в навигационной прокладке, в поиске цели, в бомбометании, никогда не стремился подчеркнуть свое старшинство, больше того, ему, казалось, нравилось, что и я, и стрелок-радист Котелевский в полете называли его неуставным «дядя Костя». Капитаном Яковлевым он был лишь до той минуты, когда садился на пилотское сидение, защелкивал замки парашюта и своим хрипловатым негромким голосом говорил:

— Ну, пошли, орелики…

С этой минуты он становился «дядей Костей» и оставался им до той самой поры, когда после возвращения самолет, коснувшись воды, пробегал по бухте. Утихал мотор, и Яковлев, откинув фонарь кабины, неторопливо поднимался с сиденья, произнося неизменное:

— С прилетом, орелики…

— С благополучным возвращением, товарищ капитан, — отвечали мы.

Все полеты у нас действительно заканчивались без особых приключений. Только в первой декаде марта мы более тридцати раз ходили на ночные бомбоудары и ни разу не попались в лапы вражеских прожекторов, не привезли «домой» ни единой пробоины, ни разу не подвергались атакам ночных истребителей. В общем, нам везло.

А вот Астахову не повезло.

Как-то под вечер воздушная разведка донесла, что на аэродроме Саки произвела посадку большая группа вражеских самолетов — несколько десятков бомбардировщиков. Было ясно — утром они обрушатся на Севастополь. Значит, необходимо предотвратить этот удар: за ночь вывести из строя как можно больше машин, привести в негодность взлетно-посадочную полосу. Всем экипажам было дано задание: бомбить Саки. Даже большие неповоротливые двухмоторные ГСТ[3] в эту ночь вылетали на бомбоудар.

Над бухтой вертелась настоящая «карусель»: одни самолеты взлетали, шли на задание, другие, отбомбившись, производили посадку. Посадочный прожектор вспыхивал непрерывно.

Было уже далеко за полночь, когда мы совершали свой третий вылет. Набрав нужную высоту, приближались к цели. Найти ее было несложно: между аэродромом и берегом моря виднелось озеро, служащее хорошим ориентиром, кроме того, на аэродроме все время взрывались бомбы, вспыхивали пожары, шарили по небу прожекторы, но, к счастью, схватить своими щупальцами самолет им не удавалось, зенитчики били, очевидно, по звуку моторов.

Прожектор — первый враг летчика. Стоит его лучу нащупать самолет, и он мгновенно ослепляет экипаж, кажется, что начинает опрокидываться небесный купол. В луче прожектора штурман не видит, что делается внизу и вокруг самолета, а пилот может даже потерять пространственную ориентировку и свалить машину в опасное положение. Не говорю уже о том, что освещенный самолет становится отличной мишенью для зенитчиков: они бьют прицельно, как днем.

Во избежание ослепления кабины пилота на наших самолетах оснащались черными задвижными шторками. Задернув их, можно было вести самолет по приборам, вслепую. Не знаю, кто как, а Константин Михайлович перед заходом на вражеский аэродром, где прожекторов всегда много, левую шторку задергивал обязательно.

Сделал он это и сейчас. Знакомое озерко медленно двигалось навстречу, левее курса самолета. Вот оно уже почти на траверзе. Я даю Яковлеву команду: «Разворот!» — и озерко, лучи прожекторов, Х-образная взлетно-посадочная полоса — все быстро поплыло вправо, навстречу нам.

— Курс! — И самолет, вздрогнув, словно замер на месте. Даю небольшой доворот вправо. Линия угломера пролегла прямо по светлой букве «х».

— Так держать!

Еще секунда — и бомбы полетели вниз, «дядя Костя» кидает самолет в крутой левый вираж. Все, можно возвращаться «домой».

И в это мгновенье мы увидели, как два луча прожекторов скрестились в одной точке, потом к ним присоединился третий. В ночном небе сверкнула серебристая обшивка фюзеляжа. Это был МБР-2.

Мы удалялись от аэродрома, снижаясь в сторону моря, во самолет в лучах прожекторов снижался гораздо быстрее нас, казалось, он падал вниз камнем. Кидался то вправо, то влево, стараясь вырваться из лучей, но безуспешно — по мере удаления от аэродрома его «принимали» все новые прожектора. Зенитки неистовствовали. Снаряды рвались справа, слева, сверху, впереди и сзади самолета, он снижался, окруженный взрывами. Потом, когда МБР-2 потерял высоту, к нему потянулись десятки разноцветных нитей — это открыли огонь крупнокалиберные автоматы. Смертоносные трассы сопровождали его до самой береговой черты, пока хватало мощности прожекторов. Мы ждали самого страшного: вот-вот самолет вспыхнет. Но он не загорелся.

Конечно, на спасение экипажа надежды было мало. Видимо, упал в море, разбился, решили мы и мысленно уже попрощались с парнями, попавшими в этот переплет.

С невеселыми думами вернулись на аэродром. Когда приводнились, на востоке уже занималась заря. Яковлев аккуратно подрулил к крестовине, я бросил тонкий фал, пришвартовался. Отбросив фонарь, Яковлев высунулся из кабины:

— С прилетом, орелики.

Из-за его спины высунулась симпатичная физиономия Котелевского, видно, не усидел в своей задней кабине, пробрался сюда, к нам.

И тут со стороны моря показался МБР-2, он шел низко, на бреющем. Не заходя на круг, дал красную ракету — сигнал бедствия. Тотчас вспыхнул луч прожектора. Самолет пошел на посадку, навстречу ему кинулся юркий буксировочный катер. Но летчик после посадки не выключил мотор, даже не сбросил обороты, а развернул машину и направил ее прямо к берегу, к бетонированной дорожке, по которой самолет вытаскивают на берег. Даже одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что машина не просто побита — истерзана: в плоскостях и фюзеляже зияли дыры, полосы разодранной перкали хлопали по бортам. Просто удивительно было, как она держится на воде. С каждой секундой самолет все заметнее оседал в воду, держась на поверхности, видимо, только благодаря поплавкам, укрепленным под плоскостями.

— Да-а, — протянул Константин Михайлович, — досталось хлопцам.

Самолет подрулил прямо к берегу и с шуршанием ткнулся носом в золотистую гальку неподалеку от нас. Мотор обрывисто захлебнулся и тотчас умолк. Открылся фонарь кабины, с сиденья тяжело поднялся летчик. Это был Астахов. Он глянул на одну плоскость, на другую и мрачно произнес:

— Гады, бьют железом по дереву. Разве ж выдержит?

И уже к водолазам, громче:

— Вытаскивайте скорее, а то в подлодку превратимся!

Рядом с ним, на пилотском сиденье, стояли штурман и стрелок, ниже опуститься они не могли — там была вода. Просто удивительно: самолет изрешечен, а они, все трое, целы и невредимы, без единой царапины! Да еще шутят.

В глубоком подвале равелина, где размещалась наша столовая, Астахов вместо ста «наркомовских» граммов опрокинул целый стакан водки, громко крякнул, сказал:

— За упокой моей славной «коломбины»! — И принялся за завтрак.

В ответ ему кто-то возразил:

— Не торопись хоронить «яроплан».

Слова эти оказались пророческими. Весь день стартех звена Александр Ильин со своими помощниками, укрывшись в канонире, возились с израненным самолетом. Повреждения были действительно смертельные: осколками изрешечен фюзеляж, огромная дыра зияла в плоскости от прямого попадания снаряда, пробит бензобак, перебиты лонжерон, несколько главных шпангоутов. Техники, осматривая самолет, изумлялись: «Как он не развалился в воздухе?» Но рук не опустили. Нашли старый разбитый МБР-2, выпиливали оттуда куски шпангоутов, вклеивали в свой самолет, крепили их дополнительно металлическими полосами и уголками, все дыры заклеивали свежей перкалью и покрывали серебрином.

— Это будет уже не деревянный, а комбинированный «яроплан», — шутили они.

И ночью они не ушли с аэродрома, подсвечивая карманными фонариками, продолжали латать бока и крылья самолета.

Погода начала быстро портиться. Над бухтой нависли тучи, заморосил мелкий холодный дождик. Свежий порывистый норд-ост медленно, но уверенно «раскачивал» море. Мы в «Мечте пилота» провели беспокойную ночь в ожидании команды на вылет, но так ее и не дождались.

Утром, направляясь на завтрак в равелин, заглянули по пути на аэродромную площадку: как там наши самолеты? У капонира увидели Николая Астахова. Он ходил вокруг своей «коломбины», на которой отчетливо выделялись большие и малые заплаты перкали, покрытой сверкающим серебрином, довольно похлопывал ладонью по фюзеляжу, радостный и возбужденный.

— Ай да технари! — восторженно повторял он. — Чудотворцы прямо! Это ж надо — поднять на ноги такого инвалида!

Техники стояли рядом и счастливо улыбались.

«Мы с вами, братья!»

Непогода не унималась. Мы возвратились из равелина промокшие, на ногах — глиняные «калоши». Начали приводить себя в порядок: мыть обувь, стряхивать с кителей влагу, развешивать их на спинки кроватей. Отдыхать никто не собирался: впереди «светила» явно нелетная ночь, а выйти куда-нибудь, даже шаг ступить за нашу «бронедверь» не было никакого желания — «небесная канцелярия» не на шутку перепутала времена года: после холодного дождя на землю начал оседать тяжелый мокрый снег, потом вдруг из-за туч выглянуло солнце, приветливо улыбнулось и снова скрылось, а в воздухе закружились легкие серебристые снежинки.

Но летчики — народ жизнерадостный, унынию не поддаются ни при каких условиях, а тем более после удачно завершенной боевой ночи. В «Мечте пилота» шла шумная возня: шутили, смеялись, подтрунивали друг над другом.

Еще раньше лейтенант Дергачев — заядлый шахматист — организовал турнир и уговаривал всех принять в нем участие — «для массовости». «Массовости» он добился, но состав получился больно уж неравноценный: у меня, например, в клетках было только две «половинки», все остальное — полноценные «бублики», а у Дергачева — сплошь гордые единицы. В этот день ему предстояло играть со мной.

— Ставь «баранку» без игры, я согласен, — предложил я ему. (Я никогда особенно не увлекался шахматами, играл крайне слабо).

— Ну нет, — вполне серьезно ответил Дергачев. — Надо все по-честному.

Что ж, по-честному, так по-честному.

Уселись за стол. Сделали первые ходы. Дергачев хитро улыбается. Я двигаю фигуры и одновременно прислушиваюсь к веселой болтовне в другом конце кубрика. И вдруг вижу — Дергачев поставил ферзя под удар моего коня. Ловушка? Психическая атака? «Хрен с ней, давай психическую», как говорил Чапаев. Спокойно беру ферзя. И слышу:

— Непостижимо!

Гляжу на Дергачева: он плотно сжал губы, даже побледнел, растерянно смотрит по сторонам. А любопытные уже тут как тут. Посыпались реплики:

— Адмиралу Дергачеву — торпеда в бок!

— Прямое попадание!

— Спускай, адмирал, флаги!

И смеются, откровенно смеются.

— Что получается после такой пробоины? — Гриша Шаронов возле таблицы уже подсчитывает очки, набранные главными соперниками Дергачева. — Положение лидера пошатнулось!

Толя Дегтярев, один из «соперников», советует Дергачеву:

— Играй без ферзя, ты у него и одними пешками выиграешь…

Это близко к истине, у меня Дергачев и без ферзя, видимо, выиграл бы, но в словах Анатолия он уловил нотки насмешки и ответил сдержанно:

— Еще чего не хватало — без ферзя. — И тяжело поднялся, протягивая мне руку. — Поздравляю.

Я галантно поклонился. Мне-то эта победа, откровенно говоря, ни к чему, все равно выше последнего, ну, в крайнем случае, предпоследнего места не подняться. Но Гриша Шаронов уже берет синий карандаш и торжественно выводит в таблице против фамилии Дергачева большущий, на всю клетку нуль, а против моей фамилии жирную красную единицу — первую и последнюю.

Подошел Астахов, посмотрел на таблицу и подчеркнуто громко, так, чтобы слышал Дергачев, произнес:

— Ты, Владимир, гигант мысли. После такой победы и Александр Алехин начнет дрожать. Сон потеряет.

Кто-то приоткрыл дверь, чтобы хоть немного проветрить помещение и поглядеть на белый свет: в «Мечте пилота» тяжелая металлическая дверь была единственным нашим «вентилятором». В образовавшуюся неширокую щель ветер со злостью швырнул изрядную пригоршню снега, погнал его по бетонированному полу. Сразу стало зябко и сыро.

— Опять синоптик безобразничает, — весело заметил Астахов, — хватил лишку старик.

— Причем тут синоптик, — возразил ему Дегтярев, — он точно предсказал погоду.

— Я не про нашего синоптика, а про того, — указал Астахов в потолок, — из небесной канцелярии. Совсем, видно, свихнулся старик.

— А ты что, был у него в гостях, видел? — Это басок Гриши Шаронова.

— Не далее, как вчерашней ночью, — отпарировал Астахов.

— Ну и что?

— Сложная там, братцы, обстановка. Вы думаете это случайно на улице такая чехарда? Как бы не так!

— Силен синоптик! — сквозь смех заметил Толя Дегтярев. — Одно только непонятно: ты был у него в гостях, почему же он не выручил тебя над Саками?

— Личность моя ему не понравилась, — ответил Астахов, и глаза его совсем закрылись в хитром прищуре.

Смех смехом, но похоже, что астаховский «синоптик» таки внял голосу критики: совершенно неожиданно распогодилось.

На обед мы шли в хорошем настроении. Хотя комэск и предупредил — в ясную погоду передвигаться по одному — по два, мы шли «гуськом» довольно плотно. Веселые реплики переливались из одного конца в другой. Астахов, как всегда, шагал в голове колонны. Он твердо придерживался своей первой заповеди: не опаздывать в столовую.

— Пища — залог здоровья. А в здоровом теле — здоровый дух, — любил повторять он.

После обеда техники заторопились к самолетам, а инженер Карцев с летчиками задержались на выходе из равелина, стояли покуривали, обсуждали предстоящие ночные, полеты: дескать, погода, слава богу, установилась, самолеты тоже все в полной боевой готовности…

— Ну, братцы, пора топать, — сказал рассудительный Костя Князев и первым шагнул из-под надежного укрытия равелина.

Еще наша группа не успела растянуться в цепочку, чтобы вдоль стены пробираться в «Мечту пилота», еще в столовой не успели убрать со столов тарелки, как вдруг послышался мощный, быстро нарастающий гул, и мы тотчас увидели самолеты. Это были Ю-88. Они на большой скорости круто планировали со стороны Мекензиевых гор, курсом точно на наш аэродром. Бежать было бесполезно — бомбы вот-вот посыпятся на наши головы. Послышался пронзительный, раздирающий слух вой — «юнкерсы» включили сирены.

— Ложись! — отчаянно закричал кто-то.

Мы мгновенно растянулись на земле, вжались, влипли, втиснулись в нее. Вой сирены нарастал неудержимо, он заглушал даже свист бомб, которые, отделившись от самолета, стремительно понеслись к земле. Еще мгновение — и буквально в нескольких шагах от нас вздрогнула земля, камни полетели во все стороны — огромное тело бомбы вошло в каменистый грунт, как в масло, только стабилизатор торчал наружу, мелко подрагивая. Мы онемели: через какую-нибудь долю секунды это страшилище ухнет и от площадки, где мы лежим, останется только огромная воронка. О чем подумалось в этот страшный миг? Трудно сказать.

Вновь дрогнула, глухо застонала земля, над стенами равелина поднялся огромный столб дыма, пыли, камней. «Неужели разрушен!» — промелькнула мысль. Самолеты уже проскочили над нами, где-то недалеко часто тявкала зенитка, а мы еще лежали. Живые. И страшный хвост авиабомбы по-прежнему торчал из земли.

Оглушенный близкими взрывами, я осторожно оторвал голову от земли, посмотрел в сторону. И встретил широко распахнутый, какой-то полубезумный взгляд. Это был Астахов. Глаза его, остекленевшие, наполненные страхом, постепенно приобретали осмысленное выражение, вот уже какая-то живая искорка вспыхнула в них… И вдруг он заорал страшным голосом:

— Полундра! — И, как бешеный, сорвался с места.

Его крик словно жгучим кнутом полоснул всех. Через секунду на этом страшном месте не осталось никого. Только бомба по-прежнему торчала в земле.

Опомнились только в «Мечте пилота». Долго молчали. Приходили в себя.

Зазвонил телефон. Дежурный схватил трубку. Докладывал инженер Карцев:

— Самолеты все целы. Бомбы легли с перелетом. Потерь среди технического состава нет.

Не успел дежурный положить трубку — новый звонок, командир бригады В. И. Раков:

— Как летный состав? Никого не накрыло в равелине?

— В нашей эскадрильи все живы.

В трубке — с облегчением, совсем не по-военному:

— Слава богу!

Да, это счастье, что к моменту налета обед уже закончился и мы покинули равелин. Две бомбы угодили прямо в форт, легко пробили потолочные перекрытия и взорвались внизу, в помещении столовой. Стены выстояли, но ударной волной все взметнуло вверх. Повара, официантки, все, кто был в это время в столовой, погибли…

Через час после налета поступил приказ командира бригады: летному составу в столовую не ходить, питание будет доставляться в жилое помещение.

В тот же день саперы разрядили и «нашу» бомбу, торчавшую недалеко от равелина. Когда раскрутили взрыватель, из него вместо взрывчатки посыпался песок, а в песке — клочок серой бумажки, на которой простым карандашом было написано: «Мы с вами, братья!»

Этот песок спас жизнь нам, десяткам летчиков. Кто они, наши спасители? Советские люди, угнанные фашистами в каторгу и шедшие на смертельный риск во имя спасения соотечественников? Или этот песок засыпали немецкие антифашисты, которые и в черную годину фашизма не сложили оружия, боролись с коричневой чумой всеми доступными им средствами?

Это осталось для нас тайной навсегда.

Друзья-подводники

Полеты, полеты. В них весь смысл нашей теперешней жизни. Днем отдых, ночью — работа, по три-четыре, а то и больше боевых вылетов. Видимо, наши ночные удары довольно чувствительны, если немцы стали уделять морским аэродромам столько внимания. Уже было несколько артналетов, все чаще повторяются удары бомбардировочной авиации. Пока все кончалось благополучно — выручали истребители: они еще на подходе встречали бомбардировщики, дерзко кидались в бой, не считаясь с многократным превосходством врага, и всегда выходили победителями.

Больше всего нас огорчала погода. В пятницу, 20 марта, снова подул жестокий норд-ост, температура воздуха сразу упала до десяти градусов ниже нуля, в бухте заиграли белые «барашки». Утром вода парила, будто закипая от проложенных по дну гигантских электроспиралей. Но небо было чистым. Появилась надежда на ночные полеты.

После обеда, как всегда, был объявлен «мертвый час». Я незаметно уснул. Сколько спал — не знаю. Только слышу сквозь сон — «затявкали» зенитки, застрочили пулеметы, мимо протопали десятки ног. И вдруг — ликующий голос Лени Котелевского:

— Ура-а-а! Падает!

Я вскочил, как ошпаренный, и через секунду уже был за дверью.

Бывшее до этого чистым небо покрылось множеством черных шапок зенитных разрывов. В вышине юрко сновали «ястребки», непрерывно атакуя непрошенных «гостей». От огромного клубка дыма к земле тянулась узенькая струйка — все, что осталось от «юнкерса».

Воздушный бой только разгорался. Вот МиГ-3 стремительно приближается к Ю-87, заходит сбоку, и огненная струя перерезает вражеский самолет пополам, он камнем валится на землю. Чуть ниже две «чайки» взяли в смертельные «клещи» еще один Ю-87.

Из двенадцати «юнкерсов» улетело только шесть, из них два подбитых. Шесть самолетов усеяли обломками холмы Севастополя, четыре фашистских летчика выбросились с парашютами и попали в руки наших моряков.

Через полчаса снова «заговорили» зенитки, и мы стали свидетелями нового воздушного боя. На этот раз к Севастополю прорвались четыре Ю-88 в сопровождении четырех или пяти пар Ме-109. Нашим паре «чаек» и паре МиГ-3 пришлось схватиться с вдвое превосходящим противником. Затаив дыхание, мы следили за смертельной «каруселью» над бухтой. Умолкли зенитки, боясь поразить своих, и только в воздухе на виражах и «горках» стонали моторы, сливались в непрерывный треск пулеметные очереди. Верткие «чайки» сковывали «мессеров», не давали выйти им из боя, а скоростные «миги» на вертикальном маневре старались набрать высоту, чтобы атаковать врага сверху. Вспыхнул один «мессер» и, оставляя за собою черный хвост, по крутой траектории устремился навстречу земле, за ним, как-то странно переваливаясь, начал падать второй.

— Ура-а! — заорал кто-то во всю мощь легких. — Давай им, давай!

Из соседнего погреба, где размещалась 1-я эскадрилья, тоже высыпали все летчики. Осторожный комэск майор М. В. Виноградов подходил то к одной, то к другой группе, уговаривал:

— Идите в кубрик. Под шальную угодите, дуралеи.

Но его словно никто не слышал, да и комэск был не очень настойчив — сам был захвачен боем.

Со стороны Херсонеса, набирая высоту, торопилась еще одна пара наших И-16. Они с ходу врезались в «карусель», и еще один «мессер» задымил.

Трудно сказать, сколько длился этот бой, никто за временем не следил. Когда был сбит четвертый «мессер», фашистские летчики не выдержали, кинулись наутек, полагаясь на скорость своих машин. «Карусель» сразу рассыпалась, этим воспользовались наши «ястребки» и сбили еще двух «мессеров».

Шесть сбитых самолетов в одном бою, причем каких самолетов — хваленых-перехваленых Ме-109! А всего в тот день наши истребители «срезали» над Севастополем 12 самолетов — шесть «юнкерсов» и шесть «мессеров». На следующий день газета «Красный черноморец» рассказывала, что за сражением истребителей следили бойцы всех секторов обороны. После боя в редакции то и дело раздавались звонки, севастопольцы просили передать летчикам-истребителям горячие поздравления с победой, сообщить их имена в газете. И газета сообщила. Вот те молодые летчики-истребители, которые в тот день барражировали над базой — Кологривов, Кириченко, Москаленко, Сморчков, Лукин.

Мы читали эту газету вслух несколько раз. Радовались за друзей. Миша Кологривов и Жора Москаленко — мои однокурсники, остальных знали Астахов, Акимов, Дегтярев. А если кого и не знали, какое это имело значение? Главное, что молодые «ястребки» дали как следует «прикурить» фашистам.

Смертельные схватки происходили не только в воздухе. В первой половине марта наши войска постоянно «прощупывали» оборону немцев, жаркие бои разгорались то в одном, то в другом секторе обороны Севастополя. Не прекращалось наступление наших войск и со стороны Керченского полуострова.

Но в последние дни на передовой стало тихо. Это была тревожная тишина. С Керченского участка поступили плохие вести: немецко-фашистские войска не только сдержали наступление наших войск, но перешли в контрнаступление. Чем оно кончится?

С каждым днем осложнялась ситуация на морских коммуникациях. Десятки тысяч людей в осажденном городе надо было накормить, одеть, обеспечить боеприпасами, оружием, горючим. Все это доставлялось морем, за сотни километров, из портов Кавказского побережья. И, разумеется, враг не дремал. На маршрутах следования наших караванов появлялось все больше подлодок, все новые и новые вражеские самолеты прибывали на крымские аэродромы и тотчас направлялись на уничтожение наших кораблей. Фашисты хотели не только сжечь Севастополь огнем, но и задушить голодом. Раньше транспорты приходили в Севастополь в сопровождении сторожевиков, иногда — под прикрытием эсминца, теперь трудно было пробиться и под более сильным конвоем.

Севастопольцы помнили, как совсем недавно, в конце декабря, в бухту вошел большой отряд боевых кораблей под флагом командующего Черноморским флотом вице-адмирала Ф. С. Октябрьского. Для прикрытия отряда в воздух была поднята вся севастопольская авиация, береговая артиллерия ударила по огневым средствам врага. Это было запоминающееся зрелище: на рейде осажденного Севастополя стояли крейсера «Красный Крым» и «Красный Кавказ», эсминцы «Бодрый», «Смышленый» и «Незаможник», лидеры «Харьков» и «Ташкент» — целая эскадра! После того, как в считанные часы были высажены войска, доставленные на помощь севастопольцам, корабли вышли на боевые позиции и открыли ураганный огонь по врагу. Более 20 часов гремела канонада! После этого корабли вели огонь по позициям врага еще два дня.

…После обеда мы отправились на аэродром. Из-за шторма две ночи не летали, надо было проверить вооружение, приборы, мотор. Собственно, техники и оружейники все уже проверили-перепроверили, но и нам лишний раз убедиться в полной готовности машины не мешало.

Погода и сейчас не особенно радовала: над городом проплывали рваные тучи, бухта еще горбилась гребнями волн, но уже по всему было видно, что норд-ост выдохся, море скоро совсем утихомирится и ночь будет спокойной. А это — главное.

Мы и не заметили, как к нашему небольшому причалу подлетел катер, спохватились, лишь когда прозвучала команда комэска 1-й М. В. Виноградова:

— Товарищи командиры!

Из катера пружинисто выскочил на причал высокий моряк в коричневом потертом реглане. Это был Герой Советского Союза полковник В. И. Раков — командир нашей авиабригады. Его появление никого особенно не удивило: перед полетами комбриг частенько бывал в эскадрильи, иногда оставался на нашем КП всю ночь, до тех пор, пока не возвращался с боевого задания последний самолет. А вот второй моряк, прибывший вместе с Раковым, был нам незнаком: широкоплечий, в черном блестящем реглане, и главное, что бросалось в глаза, — черная окладистая борода и лихие усы. Среди летчиков таких не было, явно новичок. И вдруг я вспомнил: «Грешилов!»

Имя Михаила Васильевича Грешилова тогда гремело на флоте. Он командовал самой маленькой на Черном море подводной лодкой М-35. Ее так и называли — «Малютка». Но «Малютка» оказалась грозой для немецких кораблей. Часто она подстерегала их в прибрежном мелководье, там, где на встречу с подлодкой не мог рассчитывать ни один капитан. Случалось, «Малютка» часами лежала на грунте в ожидании вражеского корабля, а потом внезапно и точно выпускала торпеду со стороны берега, откуда ее меньше всего ожидали. Конечно, это было рискованно, с мелководья трудно уйти, но Грешилов был удачлив: пока гитлеровцы опомнятся, его «малютки» уже и след простыл. На счету экипажа М-35 к этому времени было уже несколько потопленных кораблей врага, о походах подлодки писали в газетах, помещали портреты «грозного усача».

Но что ему надобно у нас, летчиков гидроавиации?

Третьим на причал ступил наш коллега — штурман Владимир Потехин, из эскадрильи, базировавшейся в соседней бухте «Голландия».

Скоро все прояснилось.

Летный состав двух эскадрилий собрали в одном подвале. Полковник Раков представил нам Грешилова и сразу сообщил:

— Товарищ Грешилов имеет опыт разведки фашистских береговых укреплений из подводной лодки. Сейчас он предлагает производить корректировку ночного удара по аэродрому Саки.

Это было что-то новое! Конечно, при ночном бомбометании зафиксировать результат удара фотографированием нельзя, не всегда точны и визуальные наблюдения, особенно при интенсивной работе прожекторов. После массовых ночных налетов вражеский аэродром иногда фотографировали утром с Пе-2, но это тоже полной картины не давало: к моменту прихода «пешки» немцы успевали потушить очаги пожара, убрать поврежденные самолеты, даже воронки на взлетно-посадочной полосе иногда успевали засыпать. Данные такой разведки были весьма приблизительны, а главное — получали мы их с большим опозданием. Грешилов же предлагал другое: разбить территорию аэродрома на квадраты, нанести их на крупномасштабную карту-план. Подводная лодка вечером подойдет к берегу, на траверзе аэродрома Саки ляжет на грунт, выставит перископ и будет ждать начала бомбоудара. Аэродром находится почти на уровне моря, расположен недалеко от береговой черты, так что в перископ будет видно все: и где падают бомбы, и в каком квадрате сколько пожаров возникло, и какие разрушения произведены. Поскольку мы фиксируем у себя время бомбоудара, то наблюдатель может даже указать, чьи именно бомбы упали в том или ином квадрате. Более того, данные наблюдений помогут экипажам самолетов в последующих полетах исправить ошибки в бомбометании, если таковые будут допущены.

Грешилов говорил коротко, точно, ясно. Нам всем его предложение понравилось.

— Корректировать бомбометание будет ваш коллега — лейтенант Потехин. — Он кивнул головой в сторону Потехина, улыбнулся, и его суровое лицо сразу смягчилось, подобрело. — У меня к вам есть одна личная просьба: не промахнитесь, пожалуйста, по аэродрому, помните, что у берега лежит «Малютка».

Все заулыбались в ответ: не промахнемся, дескать, все будет в порядке!

Снова поднялся полковник Раков.

— Думаю, предложение подводников интересно, — сказал он. — Теперь дело за нами: надо тщательно проработать боевое задание, особенно взаимодействие с подводниками. Времени у нас мало, полеты планируются на сегодняшнюю ночь.

Пожалуй, никогда еще мы не готовились к полетам так тщательно. Вновь изучали уже хорошо знакомый аэродром, теперь разбитый на четкие квадраты, заучивали их на память — ночью в воздухе карту с местностью не сличишь. Рассчитывали углы прицеливания для разных высот, поправки на скорость и ветер, выбирали наиболее выгодные боевые курсы. Командир нашего экипажа особенно деятельного участия в подготовке к полетам не принимал, полагался на штурмана. Лишь перед вылетом посмотрел на карту, запоминая боевой курс над целью, высоту бомбометания.

Несколько усложняло дело то, что у самолетов не было радиосвязи с подводной лодкой, но мы надеялись на «подсказку» с нашего КП во время подготовки к очередному вылету.

Настроение у всех было приподнятое. Погода тоже преподнесла приятный сюрприз: к вечеру бухта совсем успокоилась, последние облака отступили к горам, прилепились сырыми громадами к вершинам — над севастопольским «пятачком» небо открылось бездонным куполом.

Самолеты один за другим поднимались в воздух. Еще ни разу не вспыхнул посадочный прожектор — первые машины возвратятся минут через 30–40, - и оттого ночь казалась особенно темной. Мы с Яковлевым уходили одними из последних. Взлетали в сторону Мекензиевых гор. Как только Сахарная головка нырнула под крыло, впереди, из-за Крымских гор, выплыл медный диск луны, словно огромная расплавленная сковорода повисла над горизонтом. С набором высоты Константин Михайлович положил самолет в левый разворот, и сразу стал виден аэродром Саки: там уже шарили по небу лучи прожекторов, вспыхивали разрывы зениток, а на земле качалось пламя нескольких пожаров.

— Иллюминация! — прокричал Яковлев. — Так держать!

…Через полчаса мы отбомбились. Прожекторы нас не поймали, «дядя Костя» боевой курс выдержал, как всегда, «по ниточке», бомбы легли точно в заданном квадрате — чуть левее взлетной полосы, там, где, по данным воздушной разведки, была основная стоянка вражеских самолетов. В общем, полет можно было считать удачным. Теперь оставалось узнать данные, полученные от «Малютки». Их должен был сообщить штурман эскадрильи Киселев, который дежурил на аэродроме с картой-планом цели.

Но объясняться с ним нам не пришлось. Когда катер подтащил самолет к берегу, чтобы дозарядить горючим и подвесить новую порцию «гостинцев», мы увидели плотную фигуру Киселева у бензозаправщика. Он высоко поднял правую руку с оттопыренным большим пальцем, над которым покрутил пальцами левой руки: «На большой с присыпкой. Так держать!» — и тут же побежал к телефону принимать данные о результатах бомбометания других самолетов. А нам пора уже было выруливать на взлет.

…Было около двух часов ночи, когда мы возвращались со второго бомбоудара по аэродрому Саки. Подлетая к бухте, я вдруг увидел: по лунной дорожке курсом на Севастополь движется несколько темных силуэтов кораблей. Наши!

После посадки мы сидели на самолете и любовались величественным зрелищем. Медленно, без единого огня и звука, ориентируясь по дальнему створу фонарей в Инкермане, входил в бухту эсминец «Незаможник». Казалось, вся жизнь на корабле замерла, будто это движется призрак. За ним шел «Ташкент». Даже в ночи были заметны его красивые стремительные очертания, ощущалось мощное дыхание машин. «Ч-чох-ч-чох! Чох-ч-чох!!!» Покорно проследовал какой-то огромный транспорт. С каким нетерпением ожидают его тысячи севастопольцев! И в самом «хвосте» — два небольших корабля охранения.

Через несколько минут Южная бухта приняла весь конвой, вновь вспыхнул прожектор, взвилась зеленая ракета, загудели моторы: боевые вылеты на бомбоудар по аэродромам врага продолжались.

Ни ночью, ни утром, ни в последующий день над бухтой не появилось ни единого вражеского самолета. Мы терялись в догадках: чем объяснить такую «любезность» немцев? Возможно в эту ночь им крепко досталось на аэродромах, а может, испугались урока 20-го марта? Трудно сказать. Но факт остается фактом — не прилетели, А это — главное.

На второй день нам сообщили: по данным «Малютки», на аэродроме «Саки» в результате ночного бомбоудара сгорело двенадцать вражеских самолетов, несколько машин повреждено, выведена из строя взлетно-посадочная полоса.

Комиссар

Он не баловал нас частыми посещениями. И мы понимали — иначе не мог. Только в Севастополе самолеты бригады были разбросаны по всей Северной стороне — от бухты «Голландия» до самого Константиновского равелина, а некоторые эскадрильи базировались и на Кавказском побережье.

Комиссар 2-й авиационной бригады (позже — 3-й особой авиагруппы), полковой комиссар Михайлов все долгие месяцы жестокой битвы за город оставался здесь, среди своих «орлов». Появлялся он всегда неожиданно. Со скрипом отодвигалась тяжелая металлическая дверь, и порог переступал высокий, стройный моряк в коричневом реглане, туго перехваченном поясом. Дежурный вскакивал с места, чтобы подать команду «Товарищи командиры!», но сделать этого почти никогда не успевал: Михайлов предостерегающе поднимал руку, мягко говорил: «Без формальностей, не на параде», — и своими тонкими сухими пальцами крепко пожимал руку дежурного. Его сразу окружали летчики, он присаживался на табурет, и начинался оживленный, интересный разговор.

До Севастополя мы Бориса Евгеньевича не знали. Прибыл он с Балтики вместе с полковником В. И. Раковым. До этого был комиссаром авиационного полка на Тихоокеанском флоте. Бывшие летчики-тихоокеанцы отзывались о нем очень хорошо: справедлив, заботлив, образован, а главное, любит летать. Освоил летное дело уже будучи комиссаром части, летает охотно, выполняет самые сложные задания. Для нас это было лучшей характеристикой. Чего греха таить, далеко не все политработники в авиачастях и соединениях были «крылатыми», некоторые даже не знали основных авиационных терминов. Конечно, таким завоевать авторитет у летчиков, ежедневно уходящих в бой, было трудно, ведь подлинный авторитет завоевывается прежде всего личным примером.

Думаю, полковой комиссар это хорошо понимал. Видимо, именно потому в первых бомбоударах по аэродромам врага принимал участие экипаж Борисова (условное имя Бориса Евгеньевича Михайлова), ходил он и на прикрытие кораблей. Уже одно это определяло наше отношение к нему — наш, коллега, брат-летчик!

К тому же и человек он был простой, обаятельный. Всегда безукоризненно одет, начищен, наглажен (когда только успевал?), приветливый, доброжелательный. Он всегда приносил интересные новости. Доставал из планшета карту Севастопольского оборонительного района (СОР), расстилал ее на столе, а то и просто на коленях, и начинал рассказывать, как идут дела на фронте, в каких секторах горячо, а где поспокойнее, что важного произошло сегодня, вчера, третьего дня. Он был хорошо информирован, и слушали его всегда с напряженным вниманием.

В тяжелейших условиях осады севастопольцы каждодневно ощущали всемерную поддержку великой своей страны, своего народа. Она проявлялась во всем: и в той помощи, которую оказывали корабли, почти ежедневно прибывавшие в осажденный город, и в огромной корреспонденции со всех концов нашей Родины. Писали пионеры и школьники, рабочие фабрик и заводов, колхозники и, конечно, близкие и родные. Шли письма от защитников Ленинграда, от моряков Кронштадта и Северного флота, приходила корреспонденция из-за рубежа. Газеты Нью-Йорка, Лондона, Тегерана, Стокгольма с восхищением писали о мужестве севастопольцев. Вот эти-то новости чаще всего и приносил нам комиссар. Иногда ему приходилось сообщать и тяжелые вести, и тогда мы видели, как близко к сердцу принимает он чужое горе.

В конце марта участились налеты вражеских бомбардировщиков на Севастополь. Наши истребители и зенитчики редко позволяли им сбросить бомбы прицельно, но все же свист авиабомб стал привычным явлением. Еще больше донимали артиллерийские обстрелы. При авиационном налете все же видно, когда самолет ложится на боевой курс или начинает пикировать, видно даже, как отделяются бомбы от машины, и обычно есть в запасе несколько коротких секунд, чтобы нырнуть в укрытие или хотя бы припасть к земле, хоть это не так уж и надежно. Другое дело — снаряд. Он появляется всегда внезапно: ж-ж-и-к — бах! — и готово!

Так было и в тот день. Артиллерийский налет начался неожиданно, снаряды густо рвались в бухтах Южной, Артиллерийской, Стрелецкой. Видимо, немцы что-то там нащупали. Мы из открытой двери наблюдали за обстрелом (наружу не выходили — дежурный запретил категорически) и хорошо видели, как в Стрелецкой вдруг высоко взметнулся огненно-черный столб. Мы не знали, что там произошло, взрывы в Севастополе — не редкость.

Вечером, когда собирались на аэродром, в кубрик вошел Михайлов. Как всегда, одет «с иголочки», чисто выбрит, волнистые светлые волосы красиво оттеняют узкое продолговатое лицо. А в глубоко посаженных серых глазах — печаль.

— Здравствуйте, товарищи, — тихо произнес он. Присел на лавочку, опустил голову. — Слыхали — в Стрелецкой?…

— Не слышали — только видели, — ответил кто-то.

— Славный парень погиб — матрос Иван Голубец… Он замолчал. Молчали и мы. Ждали, когда расскажет.

И вот Михайлов заговорил — медленно, трудно, подбирая слова:

— В Стрелецкой стояли «морские охотники», когда начался обстрел… Видимо, немцы знали об этом — в одно и то же место клали снаряд за снарядом… На одном из катеров начался пожар в машинном отделении. Весь экипаж кинулся тушить огонь. В это время вспыхнула корма другого катера, а там — глубинные бомбы. На причале рядом оказался Иван Голубец. Он знал, что если бомбы ухнут, то не только этому, но и другим кораблям — конец. И не стал ждать: прыгнул на борт горящего «охотника», в густом дыму нащупал рычаг бомбосбрасывателя, потянул на себя. Но сбрасыватель заклинило. Тогда он начал сталкивать бомбы в воду прямо руками. Одну, вторую, третью… Осталась одна, последняя, вся в пламени. Он кинулся к ней. И в это время…

Комиссар умолк. Тягостная тишина повисла в кубрике. Через час-полтора нам предстоял вылет на бомбоудар, каждый это известие переживал по-своему. Лица у всех напряженные, суровые…

— А как катер? — тихо спросил Пастушенко.

— Корму оторвало, затонул, — ответил комиссар. — Зато все остальные — невредимы. Своей жизнью заслонил их Голубец. Совсем юноша был — двадцать лет, только жить начинал… Сознательно пошел на смерть — не дрогнул. Герой!

Вечером, когда мы пришли на аэродром, на бомбах под плоскостями увидели начертанные мелом слова: «За Ваню Голубца!» А на следующий день о подвиге старшего матроса Ивана Голубца знал уже весь Черноморский флот.

И все же чаще всего встречи с комиссаром были светлыми, радостными. Уже после первой боевой ночи во взаимодействии с «Малюткой» мы более-менее точно знали результаты своей работы. Через несколько дней в кубрике появился Михайлов. Он весь сиял, хотя и старался скрыть свою радость.

— Собрать всех летчиков, — приказал он дежурному.

Выполнить этот приказ проще простого: сбегать в соседний погреб, где размещалась 1-я эскадрилья. Через несколько минут все были в сборе. Разместились кто где мог: на обоих ярусах коек, на скамейках, на табуретках в проходе. Михайлов стоял у стола, пружинисто опираясь о него тонкими длинными пальцами.

— Я пригласил вас на несколько минут, — начал говорить он, — чтобы сообщить важную новость. Наземная разведка донесла, что после последнего удара нашей авиации на аэродроме Саки сожжено и повреждено около пятнадцати немецких самолетов. Поздравляю вас, молодцы! Но и это еще не все. Одна из крупных бомб, видимо, двухсотпятидесятка, попала в дом на границе аэродрома. По данным разведчиков, в нем размещались летчики недавно прибывшей части, Дом от прямого попадания рухнул, похоронив всех под обломками. Немцы до сих пор разбирают развалины, извлекают оттуда трупы, торжественно хоронят. Точное, отличное попадание! Командование авиабригады поручило передать вам благодарность за отличную работу. Поздравляю! Спасибо!

Он улыбнулся, мелкие морщинки стрелками разлетелись от уголков глаз.

— Завидую, что не был с вами в этом полете, — сказал он. — Постараюсь наверстать в ближайшем будущем.

Такая возможность скоро ему представилась.

Активность вражеской авиации возрастала с каждым днем. «Мессеры» то и дело ходили «по большому кругу», высматривая одиночные самолеты, рассчитывая на легкую добычу. Особенно трудно приходилось нашим МБР-2, вылетавшим днем на воздушную разведку морских коммуникаций и на поиск вражеских подлодок: «мессеры» атаковали их прямо на взлете или перехватывали при возвращении с задания. Один был сбит, экипаж погиб, несколько машин получили серьезные повреждения.

Женя Акимов ходил хмурый. Его самолет был вооружен «эрэсами», и дневные полеты ему приходилось совершать чуть ли не ежедневно. После того как они с Тарасенко сбили двух «мессеров», он убедился, что и «коломбина» может «насыпать соли на хвост» хваленым немецким асам, и все же, как ни храбрись, МБР-2 и «Мессершмитт-109» — противники неравные. Последний раз он «напоролся» на «мессеров» при возвращении из разведки: успел нырнуть поближе к батарее «Не тронь меня», та прикрыла огнем, отогнала истребителей, все закончилось благополучно. Но сколько можно так испытывать судьбу?… Был послеобеденный час, мы перед ночными полетами отдыхали. Акимов и Пастушенко тоже лежали — Алеша Пастушенко на верхней, Акимов на нижней койке, но обоим не спалось: утром на взлете их снова подкараулили «худые», хорошо, что подоспели наши «ястребки». А если бы нет? МБР-2 на фоне воды — отличная цель. Короткая атака пары «мессеров» — и прощай молодость! Но такой уж человек Дон-Евген — распространяться не любит, больше молчит, про себя переживает. Тут-то и появился Михайлов, словно прочитав его думы. Вошел незаметно, спросил у дежурного:

— Отдыхают перед полетами?

— Отдыхают, товарищ комиссар.

— А лейтенант Акимов?

— Тоже отдыхает, но не спит.

— Позовите его. И штурмана Пастушенко.

Но Акимов уже поднялся без приглашения. За ним — все остальные. Какой, в самом деле, может быть отдых, если комиссар бригады в кубрике!

Полковой комиссар присел на скамейку, пригласил сесть рядом Акимова, Пастушенко.

— Рассказывайте, как было утром.

Акимов рассказал: спустили самолет на воду, оттащили в конец бухты. Только запустили мотор, попросили взлет, стрелок кричит: «Худые» на нас пикируют!» — и застрочил из пулемета. Акимов — полный газ и в сторону, всплески от очередей — сбоку. «Мессеры» свечей вверх, а им наперерез «ястребки». Ну, «мессеры» — ходу, а Акимов — на взлет. Так и ушел в море под прикрытием истребителей.

— Да, — протянул Михайлов. — Наглеют немцы. Чувствуют, что у нас силенок маловато. А что поделаешь — выполнять задания надо?

— Конечно, надо, — ответил Акимов.

Комиссар обвел всех нас взглядом, в его глазах вспыхнула задорная искорка:

— Я тут поразмышлял на досуге… В общем, возникли некоторые соображения, приехал с вами посоветоваться. Так вот, немцы сверху видят все наши приготовления: как спускаем самолет на воду, как запускаем мотор. И ждут удобного случая, чтобы атаковать, когда все внимание летчика — на взлете, когда самолет, по существу, беспомощен. А что если самолет еще в темноте оттащить катером подальше к Херсонесскому маяку, а с рассветом, пока немцы будут чухаться, запустить мотор — и взлет прямо в сторону моря. Пока они поднимут истребители, пока наберут высоту — мы уже далеко в море.

— А возвращаться как? — спросил Пастушенко.

— И это я продумал. Во-первых, подходить со стороны моря надо не к мысу Фиолент, где самолет виден аж с балаклавского берега, а прямо к Херсонесу, на бреющем полете, чтобы при необходимости скорее проскочить под прикрытие зениток; а во-вторых, нужно договориться с нашими истребителями, чтобы к приходу разведчика они были уже в воздухе. Конечно, для точного выхода на Херсонес в строго определенное время потребуются точные расчеты штурманов, но это, я думаю, не проблема.

Мы слушали внимательно. Предложение комиссара заинтересовало всех.

— Можно попробовать, — сказал Акимов, — авось получится.

— Э, нет! — неожиданно засмеялся Михайлов. — Я придумал — мне и проверять. Первым полечу сам.

— Прошу взять ведомым, — сдержанно, как всегда, улыбнулся Акимов.

— За тем и прибыл, товарищ Акимов. По рукам?

— По рукам, — смутился Дон-Евген.

…Под утро, когда наш последний самолет возвратился с бомбоудара, катера зацепили два МБР-2 и потянули их к выходу в открытое море. На пилотском сидении ведущего сидел полковой комиссар Михайлов, лейтенант Акимов был ведомым.

Мы не видели, как они взлетали, не слышали гула их моторов. Но часов в девять утра, когда мы уже позавтракали, в «кубрик» ввалились Акимов и Пастушенко.

— Полный порядок, — весело заявил Акимов. — Система Михайлова сработала безотказно!

Обстановка в Севастополе осложнялась с каждым днем. Теперь после того, как гитлеровское командование перебросило в Крым авиагруппу Рихтгофена, в которой были сосредоточены отборные части фашистских асов, на каждый наш самолет приходилось десять немецких, причем наиболее современных, новейших типов. Площадки, где размещались МБР-2, подвергались непрерывным артобстрелам и бомбоударам. Еще труднее было на Херсонесском аэродроме, где базировались главные наши силы — истребители, штурмовики, пикирующие бомбардировщики.

Враг держал этот пятачок под непрерывным обстрелом. Ежедневно на аэродром падали сотни бомб и снарядов. И все же, несмотря ни на что, наши летчики ни на минуту не прекращали боевую работу, поднимались в воздух по 5–6 раз в день.

Каждый самолет был на строжайшем учете. Пополнение поступало скудно, да и разместить машины было негде. Правда, оставалось еще две небольших взлетно-посадочных площадки, на которых размещались легкие самолеты По-2, УТ-1 и УТ-2, - в Юхарной балке и на Куликовом поле. До войны на них учились летать курсанты-аэроклубовцы, и никакого вооружения на этих самолетах, разумеется, не было. Для боевой работы, тем более в условиях блокады, они были непригодны, стояли без дела.

Тем большей неожиданностью для всех явилось указание комиссара Михайлова оборудовать полосы на этих площадках для ночных полетов, а на легкокрылых самолетах смонтировать цилиндрические подвесные кассеты, которые можно было бы наполнять мелкими осколочными бомбами. Вскоре в один из дней, как только стемнело, комиссар поднялся на таком самолете в воздух, прошел над вражескими окопами и высыпал «гостинцы» на головы гитлеровцев.

С этого времени фашисты окрестили легкокрылые «кукурузники» и «утята» «ночными дьяволами». Они не оставляли в покое врага ни на одну минуту, держали в непрерывном напряжении. И каждую ночь на одном из самолетов вылетал комиссар Михайлов.

Вечерний звонок

Как-то вечером в «Мечте пилота» раздался телефонный звонок. Дежурный — лейтенант Дмитрий Кудрин — поднял трубку, затем махнул мне рукой:

— Тебя.

Это был Вася Мордин. Я сразу узнал его голос — спокойный, глуховатый, такой знакомый. Как долго ждал я этого звонка! С того самого дня, как приводнился в бухте Матюшенко. Получалось, что вроде мы и рядом, лишь неширокая бухта разделяет нас, а встретиться, поговорить, хотя бы посмотреть друг на друга — нет возможности: полеты, полеты, напряженная боевая работа в осажденном городе. Он летает днем, я — ночью, у каждого время расписано по минутам, а добраться мне на Херсонес или ему в бухту Матюшенко — целая проблема, никакого регулярного сообщения нет.

И вот я слышу его голос:

— Как житье-бытье? Скучать не приходится?

— Готовлюсь на работу, — отвечаю.

— Все ясно, — говорит Мордин. — А моя милашка малость приболела, завтра лечить ее будут. (Ага, думаю, самолет вышел из строя, ремонтируют.) В связи с этим у меня возникла идея: давай завтра встретимся. Ты сможешь утром пораньше?

— Пожалуй, смогу.

— Вот и прекрасно. Встречаемся под мостиком, на Приморском бульваре — надежное место, вроде бомбоубежища. Добро?

— Добро.

Щелкнув, трубка умолкла. А я все стою, чего-то жду… Кажется, совсем недавно мы расставались с Мординым в мирном, очаровательном Ленинграде. Было это в мае 1940 года. Я уезжал в Керчь, в 45-ю отдельную эскадрилью, а его переводили на новые скоростные бомбардировщики. Вася успокаивал меня: «Не огорчайся. Скоро все будем летать на новых машинах. Снова встретимся».

Плохим провидцем оказался мой друг. Так и не успел я пересесть на новые машины. Довелось встретить войну на «фанерно-перкалевых броненосцах» — МБР-2. А Вася Мордин летает на красавце Пе-2 — скоростном пикирующем бомбардировщике, прекрасной машине, созданной конструктором Петляковым. Конечно, иногда и на Пе-2 приходится нелегко, особенно в Севастополе, на блокированном, простреливаемом насквозь пятачке. Здесь летчикам всегда трудно, на каком самолете ни летай. И все же Пе-2 — это не какая-нибудь «эмберушка», а настоящий, первоклассный боевой самолет!

Утром на попутном катере я пересек Северную бухту. Мордин уже ждал. Стоял под горбатым мостиком на Приморском бульваре, прислонившись плечом к каменной стенке. Солнце только начинало пригревать, вода в бухте отливала яркой синевой. И в воздухе, и на воде, и на земле в эту пору было удивительно спокойно. Даже не верилось, что рядом — враг. Здесь, на Приморском бульваре, пробуждение весны чувствовалось особенно остро: нежная зеленая травка упрямо пробивалась из земли, а на кустах сирени и на деревьях уже набухли и вот-вот начнут лопаться почки.

Мордин увидел меня, шагнул навстречу. Обнялись, несколько секунд стояли молча. Потом он отстранился, произнес баском, явно подражая Тарасу Бульбе:

— Ну, сынку, дай поглядеть, каков ты есть.

А я во все глаза смотрел на него. Каким он стал, мой друг? Возмужал, на темносинем кителе сверкает новенький орден Красного Знамени. В остальном, пожалуй, все такой же: крепкий, надежный, неторопливый в движениях. Вот только, может, чуть посуровели ясные серые глаза да капризная припухлость губ подчеркнута еле заметной паутинкой морщин, которых прежде не было и в помине, на лбу прорезались упрямые складки. Но все это заметно, если присмотреться, а так — все тот же Вася Мордин: добродушный, милый, спокойный.

Выбрали местечко понадежнее, тут же, у мостика, возле толстой каменной стены, прикрывавшей нас от обстрела немцев, пододвинули два камня-валуна, уселись. Несколько минут сидели молча. Иногда бывает так: хочется просто помолчать, почувствовать, что дорогой тебе человек — рядом, что вот он, здесь. На войне, как никогда, привыкаешь ценить такие минуты. Потому что завтра, даже сегодня, через час такая возможность может и не представиться. Кто-кто, а летчики вполне отдают себе в этом отчет… Но об этом говорить не принято. В конце концов непредвиденных обстоятельств достаточно бывает и на земле. Особенно здесь, в Севастополе. Что уж тут распространяться?

Мордин за эти несколько месяцев пережил много. Прилетел с Балтики в Крым еще осенью 1941-го. И с первого дня окунулся в гущу боевой жизни. Полеты следовали один за другим. Первое время удача сопутствовала ему. Конечно, не раз встречали вражеские истребители, били зенитки, но домой возвращался благополучно. А однажды…

Был конец октября 1941 года. Рано утром тревожное известие всколыхнуло часть: противник прорвал Перекоп. Нужно немедленно вылетать на штурмовку, армия ждет помощи.

Самолеты были подготовлены еще вечером. Вылетать решили звеньями. Первым с рассветом ушло звено Горечкина. В правом пеленге — Ульянцев, в левом — Мордин. К цели дошли благополучно. По беспрерывным орудийным вспышкам легко определили линию передовой. А за этой огнедышащей чертой по хорошо знакомой дороге двигались окутанные пылью немецкие танки, автомашины, орудия, повозки…

Когда «пешки» легли на боевой курс, стрелок доложил Мордину:

— Командир! Сзади шесть самолетов, преследуют нас!

— Что за самолеты? — спросил Мордин.

— Кажется, «мессеры».

Дальнейшие события развивались с головокружительной быстротой. Не успел штурман Игорь Громов после сбрасывания бомб закрыть бомболюки, как «мессеры» навалились на них. Мордин, разворачиваясь за ведущим, глянул влево: две пары вражеских истребителей стремительна пикировали на самолет Ульянцева, беря его в «клещи». «Что же Громов не стреляет!» — мелькнула тревожная мысль. И тотчас частая дробь пулемета раздалась рядом, кабина наполнилась пороховым дымом. «Мессеры» уже выходили из атаки, но Мордин этого не видел — все его внимание было поглощено самолетом Ульянцева. «Петляков», накренившись на крыло и как-то нелепо задрав нос, вдруг вспыхнул факелом и затем заштопорил навстречу земле. Болью сжалось сердце: «Ульянцев…» Но на переживания времени не было. Взволнованный голос стрелка в наушниках и непрерывная дробь двух пулеметов вмиг вернули к действительности.

Мордин следил за ведущим. Тот, теряя высоту и набирая скорость, уходил за линию фронта, на свою территорию. Василий следовал за ним, хорошо понимая — оторваться от ведущего, значит, предоставить себя на растерзание «мессерам». Стрелка указателя скорости быстро ползла вправо. «Сейчас отстанут, все будет в порядке» — успокаивал себя Мордин. Но шли минута за минутой, а истребители не отставали. Мордин с тревогой поглядывал на приборы: скорость достигла уже почти максимума, а стрелка альтиметра дрожала между нулем и единицей. «Высота — всего пятьсот метров! Неужели не уйду на «пешке»? Не может быть!»

Мордин видел профиль побледневшего, усеянного капельками пота лица штурмана, припавшего к прицелу пулемета. Он то и дело нажимал на гашетку, посылая огненные трассы навстречу «мессерам». И вдруг в наушниках раздался возбужденный голос стрелка:

— Врезался одна! Молодец Игорь!

Да, один сбит. Но осталось еще пять, а «Петляковых» — два.

Промелькнул внизу Перекоп. Под крылом — своя земля. Теперь легче. Неожиданно голубоватые языки пламени поползли по плоскости. Пожар! Мордин встретился взглядом со штурманом. На лице Игоря застыл вопрос: что делать? Огонь уже лизал фюзеляж, подбирался к кабине. Еще одна-две секунды и взорвутся баки. Тогда все.

Нужно действовать. Мордян глянул вниз: земля — совсем рядом.

— Ваня, Ваня! — позвал он стрелка.

Тот не отвечал. «Ранен или убит?» Еще одна трасса сверкнула над головой — «мессеры» продолжали атаки. В кабине стало жарко. Мордин крикнул, стараясь придать голосу бодрость:

— Прыгайте, соколики, а то опоздаем! — И толкнул в плечо Громова.

Как только в люке исчезла фигура Игоря и в кабину ворвалась струя свежего воздуха, Мордин резко взял ручку на себя, сорвал колпак и перевалился через борт…

Резкий рывок — над головой вспыхнул купол парашюта. Мордин оглянулся вокруг: совсем рядом, чуть ниже белел купол Громова, на земле огромным грибом распластался еще один парашют. «Значит, стрелок выпрыгнул», — с облегчением подумал Мордин.

Вокруг было необычно тихо. «Мессеры» ушли. Внизу догорал их «Петляков».

Через полчаса все собрались вместе. Молчали. Да и что тут скажешь? Потеряли Ульянцева, товарищей. Сами остались «безлошадными». Теперь когда еще дадут самолет, где его возьмешь?

…Новый самолет Мордин получил действительно не скоро: уже перед самым вылетом в Севастополь. Экипаж теперь у него был другой: штурман Волочаев, стрелок-радист Калиненко. Хорошие ребята, боевые, но к ним еще надо привыкнуть, слетаться, а времени нет — ждет Севастополь. Радовало то, что в осажденный город он летит в звене Ивана Корзунова — летчика смелого, опытного и человека достойного — требовательного, справедливого. И штурман звена Иван Филатов тоже обстрелянный боец, они с Корзуновым в одном экипаже летают с первого дня войны. Третьим в звене был Дмитрий Лебедев — сорвиголова, но летчик отличный.

В Севастополе, что называется, все завертелось каруселью. Летали много: на сопровождение кораблей, на разведку, на бомбоудары по аэродромам, по передовой и тылам противника. Почти всегда без прикрытия истребителей, рассчитывали на внезапность налета, скорость и вооружение своих машин.

В середине января противник начал наступление в долине реки Бельбек и в районе Верхней и Нижней Чоргуни.

Рано утром, когда восток еще едва только обозначился тонкой полоской зари, в землянке, где жили летчики звена Корзунова, появился начальник штаба авиагруппы подполковник Колосов. Он был взволнован.

— Вот, — сказал он, расстилая карту крупного масштаба на койке. — Эту высотку знаете? — посмотрел на Филатова.

— Знаю, — ответил штурман.

— К ней рвутся немцы. И вот здесь. Наши войска с трудом сдерживают натиск. Надо помочь им. — И уже к Корзунову:

— Вылетать немедленно. Звеном. Бомбить поочередно: то одну, то другую цель, сколько сможете.

Экипажи разошлись по самолетам. Взвилась вверх красная ракета, утреннюю тишину разорвал гул моторов.

Высоту набрали над морем, бухта и город были еще закрыты дымкой, но вертикальная видимость была хорошая. Еще на подходе к цели Мордин опознал высотку, о которой говорил подполковник, — Ваня Филатов вывел на цель точно. Легли на боевой курс. Открылись люки, бомбы залпом ринулись вниз. Высота небольшая, вражеские зенитки спохватились лишь после того, как самолеты сбросили бомбы.

Корзунов сделал резкий разворот вправо, выходя из зоны обстрела. При таком развороте удержать строй нелегко, особенно в правом пеленге, где шел Мордин. Но он уже знал «почерк» Корзунова и предвидел маневр, в строю удержался. Уже на отходе глянул вниз: цель затянуло пеленой дыма от разрывов.

На земле летчиков ждал Колосов.

— Отлично! — сказал он Корзунову. — Но немцы подошли уже вплотную к Камышлынскому мосту. Надо положить бомбы точно с восточной его стороны.

Камышлынский мост — это совсем рядом с Инкерманом. Пока техники готовили самолеты к новому вылету, Корзунов, Мордин, Лебедев, их штурманы склонились над картой. Положить бомбы вдоль моста — задача непростая: чуть снесет ветром, и попадешь в мост или, что еще хуже, в своих.

— Вот, смотрите, — говорил Филатов, — будем дорогу пересекать точно по этому изгибу, следите точно, особенно штурманы. Сбрасывать бомбы — по ведущему.

Только взлетели, сделали разворот — показалась цель. Корзунов качнул крыльями: «Внимание!»

Этого налета немцы ждали. Уже на подходе перед самолетами выросла стена заградительного огня из зениток, «эрликонов» и даже ручных пулеметов. Но с того момента, как прозвучала команда «Курс!», Мордин перестал замечать все, кроме одного — самолета ведущего. Главным теперь было — удержать скорость, курс, не оторваться от строя.

— Курс точный! — прозвучал голос штурмана Волочаева.

Всего несколько минут, кажущихся нескончаемыми…

Но вот бомбы сброшены, и Корзунов бросает машину вниз, Мордин устремляется за ним. Только сейчас они замечают, из какого ада выскочили: над целью стоит сплошное облако дыма от зенитных разрывов.

Земля стремительно приближается. Замелькали повозки, автомашины. Это — враг, он спешит к Севастополю.

— Огонь!

Все три самолета с бреющего ударили из пушек и пулеметов, затем развернулись, прочесали колонну еще раз и выскочили прямо на Севастопольскую бухту.

На КП летчиков ждала телефонограмма: военный совет Черноморского флота благодарил за отличную работу — все бомбы точно накрыли скопление наступающих фашистских войск.

Семь раз поднимал в этот день капитан Корзунов своих «орлов» в воздух, семь раз его звено бомбило передовые наступающие части врага, бомбило снайперски, без промаха. Как указывалось потом в донесении, «успешные боевые действия звена на отдельных участках повлияли на исход боя в пользу наших войск, за что военный совет ЧФ наградил весь личный состав звена орденами и медалями».

Все вылеты в этот день прошли благополучно: самолеты ни разу не встретились в воздухе с истребителями противника. А вот полеты на удар по аэродромам врага почти всегда проходили в сложных условиях. Это и понятно: приходилось преодолевать плотный огонь зениток, отбиваться от истребителей.

21 января воздушная разведка обнаружила большое скопление самолетов на аэродроме Сарабуз. На бомбоудар вылетело два звена Пе-2, шесть машин — все, что были готовы на данную минуту. Возглавил шестерку командир эскадрильи майор Пешков, ведомыми шли капитан Кондрашин и старший лейтенант Мордин (в звене Корзунова летел другой экипаж). Полет оказался на редкость трудным. Еще на подходе враг открыл сильный зенитный огонь. Для опытных летчиков это не явилось неожиданностью — на боевой курс вышли с противозенитный маневром. Но когда прозвучала команда ведущего штурмана: «Курс!», почти одновременно раздался и голос стрелка-радиста:

— Атакуют «мессеры»!

Боевой курс — святое для летчика понятие. Нарушил рассчитанный штурманом режим — курс, высоту, скорость, прямолинейность — и бомбы полетят мимо цели. Для штурмана на боевом курсе главное — уловить момент сбрасывания бомб, момент, соответствующий данному режиму полета. А стрелок-радист в эти самые ответственные секунды обязан следить за воздухом, быть готовым отбить неожиданную атаку. И все-таки, каким бы плотным ни был огонь, как бы ни атаковали вражеские истребители, бомбардировщики должны выдержать боевой курс «по ниточке», выдержать во что бы то ни стало, даже ценой потери одного-двух самолетов. Таков закон. Выйти из строя на боевом курсе — равносильно предательству, Это знали каждый пилот, каждый Штурман, каждый стрелок-радист.

Поэтому, когда раздался голос Калиненко: «Атакуют «мессеры!», никто из летчиков даже не оглянулся, каждый продолжал заниматься своим делом, только еще плотнее сжался строй самолетов, и дружно ударили пулеметы стрелков: отбиваться от врага в эти секунды — их долг.

«Мессеров» было три. Со снижением, на большой скорости они атаковали самолет Корзунова — ведущего второго звена, надеясь, очевидно, на слабое огневое прикрытие Пе-2 снизу (некоторые «Петляковы» в нижней полусфере пулеметов не имели). Но фашисты просчитались. Калиненко, опытный воздушный боец, внимательно следил за маневром Ме-109 и, как только тот подошел на нужную дистанцию, дал прицельную очередь. «Меосер» завалился на крыло, а потом заштопорил вниз.

— Есть один! — ликующе закричал стрелок-радист.

Он не видел, что случилось в это время в экипаже Мордина.

Боевой курс Мордин выдержал нормально, по сигналу ведущего сбросил бомбы. Теперь нужно было закрыть бомболюки и на большой скорости с маневром уходить в море, отрываться от вражеских истребителей. Но щитки бомболюков не закрывались. Они свисали вниз, словно крылья подбитой птицы и, конечно же, тормозили движение машины. То ли были повреждены пулеметной очередью «мессера», то ли отказал какой-то агрегат — разбираться было некогда: скорость падала, самолет сразу отстал, «вывалился» из строя и в любую секунду мог стать добычей «мессеров».

«К земле!» — решил Мордин и бросил самолет вниз, стремясь на бреющем полете уйти от истребителей. Он «уцепился» за железнодорожное полотно и прямо по нему шел к Севастополю. Но «мессеры» его заметили и, оставив основную группу, кинулись за одиноким самолетом — поняли, что с ним что-то случилось.

— Догоняют, гады! — выругался Федя Волочаев. Он не отрывал взгляда от двух тонких силуэтов, боясь упустить момент атаки. Для проверки нажал гашетку, пулемет дернулся: «Порядок! Работает!» И в это же мгновение увидел несколько двухкилевых самолетов, идущих следом за «мессерами». Все похолодело внутри у Волочаева: Ме-110! Все, теперь не отбиться!

Самолеты были уже совсем близко, когда он, еще раз взглянув на них, вдруг с радостью сообразил: да это же не Ме-110, а Пе-2! Значит Пешков с Корзуновым, заметив неладное, не ушли домой, а кинулись спасать их…

— Наши идут! — закричал Волочаев, хватая за плечо Мордина.

— Осторожнее, самолет свалишь, — прозвучал спокойный ответ.

Увлеченные погоней «мессеры» не видели, что за ними уже идет пятерка Пе-2, они разошлись веером и устремились в атаку на машину Мордина. Волочаев заметил, как две «пешки» кинулись наперерез одному из Ме-109, и припал к пулемету, готовясь отразить атаку второго. Улучив момент, дал длинную очередь. Огненные трассы потянулись навстречу «мессеру», тот шарахнулся в сторону, крутой «горкой» выходя из атаки… и вдруг перевернулся, заштопорил к земле. Волочаев огляделся вокруг — где второй?! Но и его не было: чуть выше и левее их самолета шли две «пешки». Волочаев разглядел даже номера на килях — это были машины майора Пешкова и капитана Кондрашина. Еще выше, чуть поотстав, шло звено Корзунова.

Он снова тронул Мордина за плечо: погляди, дескать, какой эскорт. Мордин потянул ручку на себя, набирая высоту, покачал приветливо крыльями и только тогда оглянулся: все пять Пе-2, с которыми он вылетел на боевое задание, шли теперь следом, охраняя его от вражеских истребителей. Так они и пришли на аэродром: внизу — самолет Мордина с выпущенными щитками бомболюков, над ним — пятерка прикрытия.

После посадки Мордин подошел к Пешкову для доклада:

— Товарищ майор, экипаж…

Но Пешков не дал ему закончить. Заграбастал в свои могучие объятия, стиснул так, что косточки хрустнули, сказал:

— Рад за вас, ребятки! — И троекратно расцеловал. А Федю Волочаева в эту минуту уже обнимал Иван Корзунов.

Итог полета: четыре Ю-88 уничтожено на аэродроме, несколько повреждено, два Ме-109 сбито в воздушном бою. Наша шестерка потерь не имела.

Так летал Мордин. Но не всегда, далеко не всегда полеты завершались так благополучно. Случались и черные дни, когда мы теряли боевых друзей.

Был у нас с Мординым общий друг — Миша Иванов. Вместе учились в авиационном училище, почти три года наши койки стояли рядом. Вместе летали на Балтике. Разбросала нас война. Иногда мне подавала весточку сестренка Миши — Лида, сообщала, что и как. Перед встречей с Мординым получил я от нее печальную весть: Миша погиб, «мессеры» подожгли его машину в воздушном бою.

— Даже не верится, что нет Миши, — говорил Вася Мордин. — Уносит война друзей. Совсем недавно похоронили Колю Савву. А теперь вот не стало и Жени Лобанова. Ты его не знал, а я с ним встречался почти ежедневно. Удивительный был парень!

С летчиком-штурмовиком Евгением Лобановым мне встречаться действительно не довелось. Но в Севастополе его знали многие, о его боевой работе писали газеты. Товарищи любили его за смелость, кристальную честность души. Комсомольцы эскадрильи единогласно избрали своим комсоргом. Здесь же, в Севастополе, он был принят кандидатом в члены партии. По нескольку раз в день Евгений Лобанов со своими товарищами вылетал на «обработку» передовой врага. Совершил 89 боевых вылетов, уничтожил 24 танка, 19 автомашин с живой силой врага, 6 полевых орудий, 9 минометов, более 300 гитлеровцев. А когда позвал долг, он, не задумываясь, отдал свою жизнь за старшего товарища, за победу над врагом.

Случилось это 11 марта 1942 года. Командир части Герой Советского Союза А. А. Губрий получил приказ: немедленно нанести удар по живой силе и технике врага, которая скапливается в районе Бельбека. Уже через несколько минут группа штурмовиков Ил-2, ведомая командиром эскадрильи капитаном Талалаевым, была в воздухе. До цели — рукой подать. Не успели развернуться, построиться в воздухе и — вот она, долина Бельбек. На большую высоту не забирались (штурмовики всегда «стригут деревья»), зашли со своей территории, вдоль шоссе, и с первого захода сбросили бомбы, накрыли большую колонну фашистов. Потом разворот — и огонь пушек, реактивных снарядов, пулеметов обрушился на мечущихся врагов. Последняя атака — и можно отходить от цели, ложиться курсом на аэродром.

И в это мгновение Лобанов заметил, что самолет командира как-то неестественно клюнул носом, затем взмыл вверх, качнулся… До земли оставались считанные метры. Не успел Лобанов сообразить, что случилось с ведущим, как самолет Талалаева уже снова ринулся вниз, у самой земли выровнялся и тяжело ткнулся в каменистую почву недалеко от вражеских укреплений.

«Все!» — с болью подумал Лобанов. Но, глянув вниз, он заметил, как медленно приподнялся фонарь самолета Талалаева, летчик вывалился через борт и пополз к нашим позициям.

«Жив капитан!» — обрадовался Лобанов.

Но и гитлеровцы заметили летчика. Они выскочили из окопов и побежали к нему, намереваясь захватить в плев. «Гады!» — процедил сквозь зубы Лобанов и, бросив машину в пике, нажал на гашетку пулемета.

Началась неравная дуэль. Все вражеские зенитки сосредоточили огонь на штурмовике, но Лобанов словно не замечал разрывов: повторял один заход за другим, не давая фашистам поднять головы и приблизиться к Талалаеву. Капитан полз медленно, видимо, был тяжело ранен, Лобанов видел это и старался прикрыть его как можно надежнее.

Вот, наконец, Талалаев достиг наших окопов, можно возвращаться домой… И в этот момент вражеский зенитный снаряд ударил прямо в машину Лобанова: Ил-2 вспыхнул факелом…

Что делать? Прыгать? Но внизу враг, хорошо видны орудия, автомашины, мечущиеся вокруг них фигурки солдат. И Лобанов решительно направил горящую машину прямо туда…

В его записной книжке друзья обнаружили знаменитые слова Николая Островского: «Самое дорогое у человека — это жизнь. Она дана ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое и чтобы, умирая, смог сказать: вся жизнь и все силы отданы самому прекрасному в мире — борьбе за освобождение человечества».

— Он тоже имел право на эти слова, — сказал Мордин.

Вспомнили Савву. Он, как и Миша Иванов, был нашим однокурсником по Ейскому военно-морскому авиационному училищу, только Николай крымчанин, а Миша был коренным ленинградцем. В нашем московско-ленинградском комсомольском наборе 1937 года крымчан было мало, всего, кажется, человек восемь — Анатолий Стулов, Дима Триандофилов, Михаил Калиш, Алексей Хрусталь… Был среди них и Николай Савва. Симпатичный блондин, очень спокойный, уравновешенный. Когда проходили теоретический курс, Николай среди товарищей особыми успехами не выделялся, но стоило ему сесть в самолет, как инструктор сразу отметил его летные способности. Летать Савва любил и летал здорово. В части после окончания училища ему, несмотря на молодость, одному из первых вручили новенький МиГ-3 — машину, хотя и строгую в пилотировании, зато с высотным мотором, скоростную, с мощным вооружением. Настоящая авиационная новинка тех времен!

Повезло Савве и на боевых товарищей: с первых дней войны летал он с такими опытными летчиками-истребителями, как Рыжов, Карасев, Демченко. И очень скоро доказал, что грозное оружие ему доверили не зря.

Тревожное это было время. Шел октябрь 1941 года. Враг стоял у Перекопа. На узкой полоске, соединяющей полуостров с южными областями Украины, развернулись ожесточенные бои — и на земле, и в небе. На небольшом аэродромчике, прилепившемся у самого Херсонесского маяка, кипела работа: сооружались землянки, расширялась взлетно-посадочная полоса. В воздухе постоянно дежурили истребители, прикрывая главную базу черноморских моряков — Севастополь.

Ежедневно, точно в определенное время над городом появлялись немецкие разведчики. Этой своей пунктуальностью они словно бросали вызов нашим летчикам. Действительно, их наглость злила. Вот и в тот день, когда внезапно застучали частые выстрелы зениток, летчики выскочили из землянок и увидели высоко в небе самолет.

— Хоть часы проверяй, — сказал кто-то.

— Надо проучить их, гадов, — зло бросил Евграф Рыжов — невысокий широкоплечий блондин. И обращаясь к Николаю Савве, предложил: — Давай завтра вылетим минут за десять до прихода разведчика.

— Согласен!

В полдень 18 октября пара истребителей ушла на барраж над главной базой. Начали стремительно набирать высоту — 4000, 5000, 6000 метров… Вот уже подошло время, когда обычно появляется фашистский разведчик. Но его не было. «Неужели не придет?» — заволновался Савва. А между тем драгоценные минуты уходили, мощный мотор «мига» «поедал» все больше горючего. И когда летчики уже начали было терять надежду, неожиданно на западе появилась точка. Она быстро увеличивалась, и вскоре можно было уже ясно различить большой немецкий самолет До-215. Он шел тысячи на две метров выше истребителей, шел обычным курсом с запада на Севастополь, чтобы потом отворотом вправо уйти снова в море. Видимо, фашист не ожидал встретить на такой высоте истребителей, а, может, просто не заметил их, во всяком случае, курса он не изменил.

— Атакую! — передал Рыжов и с набором высоты начал заходить для атаки. Он видел, как заметался под плексигласовым колпаком вражеский стрелок, разворачивая турель пулемета в его сторону, и подумал: «Сейчас отвернет…» Но До-215 шел прежним курсом, наверное, уже начал фотографировать. И тогда Рыжов нажал гашетку. Сноп огненных трасс потянулся к вражескому самолету, в ответ ударил и вражеский стрелок. Рыжов увидел, как плоскость его самолета перечеркнули пробоины, вся машина мелко задрожала. Он отвалил в сторону, а в атаку кинулся Николай Савва.

Разведчик был уже над Севастополем. Савва открыл огонь из своего оружия, но «Дорнье» резко отвернул и со снижением, маневрируя, начал уходить на юг, подальше в море. Значит, уже сфотографировал аэродром, порт и доставит важные данные в свой штаб. Савва хорошо знал, что До-215 имеет сильное вооружение, но твердо решил: враг не должен уйти!

Новая атака. Вражеский стрелок умолк, замер винт правого мотора «Дорнье». Савва подошел к самолету вплотную, поймал в сетку прицела, нажал гашетку… пулеметы молчали — кончился боезапас. Глянул на топливомер: бензина осталось только на обратный путь. А разведчик упрямо держал курс на юг, в море… Рыжов отстал — у него поврежден мотор. И тогда Савва решился: дал полный газ, и «миг» стал быстро настигать врага. Вот уже отчетливо видны два киля «Дорнье». Все ближе и ближе… Уверенным движением Савва подвел свой самолет к правому килю и винтом, словно мечом, рубанул по нему. Сильный толчок, полетели в стороны обломки хвоста, и огромная махина устремилась вниз.

Николай Савва остался один в голубой выси, над суровым осенним морем. Он развернул самолет, увидел крымские горы, севастопольский берег. Прикинул расстояние — километров сорок. Пустяк для обычного полета, да еще на такой высоте. Но его самолет ранен, тяжело ранен. Погнутый винт почти не тянет, машину трясет, лететь становится все труднее. Через несколько минут мотор и вовсе заглох, самолет начал быстро терять высоту…

Что ж, значит, посадки в море не миновать. Савва спокойно отстегнул ремни крепления, снял парашют, открыл фонарь кабины, приготовился к самому худшему: «миг» — машина небольшая и тяжелая, поэтому на воде не держится, тонет сразу.

Удар! Савву с силой вытолкнуло из кабины. Но уже автоматически наполнился газом спасательный жилет, удержав летчика на воде.

Холодная осенняя вода сковывала тело, очень скоро стало трудно дышать и двигаться. Но Савва упорно греб и греб к берегу. Не знал он, да и не мог знать о том, что сторожевой катер уже сообщил о его воздушном бое и в указанный квадрат вылетел на поиски МБР-2, однако надежда на спасение ни на минуту не покидала его. Наверное, поэтому, услышав знакомый звук, а затем и увидев низко над водой силуэт гидросамолета, он даже не удивился. Опасался лишь, что его могут не заметить в этой безбрежной морской шири. Самолет пролетел совсем близко. Савва поднял руки, стал энергично жестикулировать, кричать, хотя хорошо понимал, что никто его не услышит…

С МБР-2 его не заметили.

Потянулись долгие, томительные минуты ожидания. Холодная вода все больше сковывала тело, Савва уже совершенно не чувствовал ног, иногда становилось вдруг жарко, на короткое время уходило сознание. Надежда на спасение угасала…

Помощь поспела неожиданно: вначале над головой прогудел самолет, а затем, разрезая волны, подошел катер.

Двухчасовое пребывание в холодной соленой купели не прошло для летчика бесследно: началось сильное воспаление легких, смерть, как призрак, витала над ним. Но воля к жизни, молодость победили. Заботами врачей Савва был поставлен на ноги и скоро вернулся в строй.

К тому времени обстановка на фронте резко изменилась. Враг ворвался в Крым. В декабре фашисты предприняли яростный штурм Севастополя. Над аэродромом Херсонесский маяк почти непрерывно висели «юнкерсы», «мессершмитты», то и дело разгорались ожесточенные воздушные бои. И неизменно поднимался в воздух Савва со своими боевыми друзьями Е. М. Рыжовым и С. С. Карасевым.

Беда свалилась неожиданно. Он погиб в ненастный, неприветливый день, выполняя очередное боевое задание.

— Вот как бывает, — вздохнул Вася Мордин. — При таране не погиб, из сложнейших переплетов выходил невредимым, а тут…

Да, с той поры, когда выдающийся русский летчик Петр Николаевич Нестеров совершил первый в история авиации воздушный таран, у него появилось немало последователей. И прежде всего среди советских летчиков. В первые же месяцы войны всю страну облетела весть о героических подвигах летчиков-истребителей Жукова, Здоровцева и Харитонова, применивших таран при уничтожении фашистских бомбардировщиков. Первый таран над Черным морем совершил учитель и боевой друг Николая Саввы — Евграф Рыжов.

Произошло это 25 июля 1941 года. Рано утром посты ПВО заметили над морем вражеский самолет, идущий курсом на Севастополь. Тотчас с Качинского аэродрома поднялась дежурная пара МиГ-3 32-го авиаполка и устремилась навстречу врагу. Это были командир звена Евграф Рыжов и летчик лейтенант Петр Телегин.

Быстро набрали 7000 метров. Далеко позади остались крымские берега, впереди простиралась синяя гладь моря. Дошли до заданной точки и через несколько секунд увидели «Хейнкель-111», идущий немного выше. Обходя врага с набором высоты, Рыжов вдруг услышал голос Телегина:

— Командир! Сильный перегрев мотора, тряска, иду на вынужденную!

Внизу была Евпатория, до нее — рукой подать.

— Садись в Евпатории.

— Понял. Выполняю.

Оставшись один, Рыжов заметил, что разведчик отклоняется, уходит в море, и с ходу атаковал его. «Хейнкель» ударил в ответ сразу из нескольких огневых точек. Тогда Рыжов резким разворотом ушел вниз, зашел с задней полусферы. Разведчик яростно огрызался: пули пробили фонарь кабины «мига», повредили насос водяного охлаждения. Летчика внезапно обдало струей кипящей воды. Она все больше прибывала в кабину, обжигала ноги, пар нестерпимо жег лицо. Но Рыжов не выходил из боя. Боялся только одного: откажет мотор — тогда фашист уйдет.

После очередной атаки задымил левый мотор «хейнкеля». Еще заход… Рыжов поймал самолет в сетку прицела, нажал гашетку — пулемет молчал. А враг уходил. И тогда Евграф пошел на таран: отжал до упора сектор газа, истребитель рванулся вперед и через мгновенье рубанул лопастями винта по хвосту «хейнкеля». От резкого толчка Рыжов ударился головой о приборную доску и потерял сознание. Сколько длилось забытье — не знал. Когда очнулся, первое, что увидел — стремительно вращающуюся поверхность воды. Догадался: самолет падает по крутой спирали. Глянул на высотомер: стрелка уже проскочила единицу — осталось меньше тысячи метров. Мотор заглох, неподвижно застыл изуродованный винт. В зловещей тишине тяжелый истребитель быстро терял высоту…

При ударе о поверхность воды Рыжова выбросило из кабины, но спас автоматически надувшийся жилет. Соленая вода огнем обожгла рану на голове, свело болью ошпаренные ноги…

На аэродроме с тревогой ждали возвращения «мига». Лишь вечером позвонили с береговых постов: наш истребитель таранил вражеского разведчика, оба самолета упали в море. Надежды на спасение Рыжова не было.

Но он не погиб. На четвертый день сообщили, что сторожевой катер подобрал летчика, который был до такой степени слаб, что не мог даже отвечать на вопросы. Его отправили в Одессу, в госпиталь.

Не успел еще Евграф залечить свои ожоги, пришло известие: в один день два летчика-черноморца, два закадычных друга — Борис Черевко и Владимир Грек повторили его подвиг. Борис Черевко в этом бою погиб.

Много лет спустя мне довелось побывать в поселке Кача, где раньше размещалось знаменитое Качинское училище летчиков-истребителей и откуда уходили в бой наши самолеты в первые месяцы войны. В поселке разбит красивый Парк героев — в честь летчиков, сражавшихся в годы Великой Отечественной. В центре взметнулся в небо высокий обелиск, на мраморной плите золотом горят имена шестнадцати летчиков-черноморцев, применивших в годы войны грозное оружие — воздушный таран. Первым в этом почетном списке стоит имя Евграфа Михайловича Рыжова, вторым — Бориса Григорьевича Черевко. У подножия обелиска всегда свежие цветы.

Наши летчики не уступали неба врагу. Били его днем и ночью, уничтожали бомбами, пулеметным огнем, пушками, реактивными снарядами, на земле, били в воздухе, если нужно, то и неотразимым таранным ударом.

12 ноября 1941 года настал час Якова Иванова.

В тот день фашистская авиация неоднократно предпринимала массированные налеты на город. В 16 часов поступила очередная команда на вылет: около сорока Ю-88 и Хе-111 шли курсом на Севастополь. Пара за парой истребители поднялись в воздух. За облаками еще не было видно врага, ориентировались по заданным квадрату и высоте. Вот пелена облаков осталась внизу, над головой вспыхнуло яркое солнце. И сразу же Иванов заметил группу Хе-111. Два «мига», сделав разворот, пошли в решительную атаку. Фашисты остервенело отстреливались, но Иванов спокойно посылал очередь за очередью. Один «хейнкель» задымил и, войдя в пике, врезался о морскую гладь. Остальные поломали строй, разбрелись поодиночке, но курса придерживались. Иванов заметил «хейнкель», отставший от основной группы, и не раздумывая кинулся в лобовую атаку. Машины стремительно сближались. Открыл огонь штурман «хейнкеля», нажал гашетку Иванов… И враг не выдержал: пробил облачность, начал уходить.

Этого только и ждал Яков: он отжал ручку, и остроносый «миг» устремился вдогонку. Огонь! Разноцветные трассы прошили фюзеляж «хейнкеля». Еще очередь, еще… Кончились патроны. «Таран!» — решил Иванов. Фашист, почувствовав угрозу, дал полный газ, истребитель начало раскачивать воздушной струей, создаваемой моторами «хейнкеля». И все же они сближались. Наконец — сектор газа вперед до упора, отчаянный рывок, и «миг» винтом ударяет по высокому килю вражеского самолета.

Яков тотчас взял ручку на себя, выровнял машину. Глянул вниз: «хейнкель» врезался в землю и взорвался на собственных бомбах. «Миг» мелко подрагивал, но рулей управления слушался, показания приборов были почти в норме. Иванов развернулся и лег курсом на аэродром. Мотор тянул слабо, самолет понемногу снижался, но летел.

Вот и Херсонесский маяк, знакомый аэродром. Теперь можно выпускать шасси, заходить на посадку. Спокойно, спокойно, Яков! Еще мгновенье — и колеса чиркнули по земле, заскрипели тормоза.

Повреждения на истребителе оказались незначительными: слегка погнулась лопасть винта и вышел из строя масляный насос. Пулеметы оказались в полной исправности, но патронные ящики были пусты. В корпусе насчитали тринадцать пробоин.

Командир авиагруппы полковник Юмашев, сам первоклассный истребитель, узнав о таране, поспешил с командного пункта к капониру. Подошел к самолету, провел ладонью по лопастям винта:

— Малость выщербились, — улыбнулся. — Теперь у вас, товарищ лейтенант, не лопасти, а пилы на истребителе.

— Так ведь и хвост у «хейнкеля», товарищ полковник, металлический, — в тон командиру ответил Иванов.

Через два дня воентехник 2-го ранга В. П. Иванько доложил, что самолет к боевому вылету готов.

Долго нового вылета ждать не пришлось. Враг все время бросал на город большие группы бомбардировщиков под прикрытием истребителей, «ястребкам» приходилось отбивать непрерывные атаки. За короткое время в ожесточенных боях Яков Иванов сбил еще несколько вражеских самолетов.

Рано утром, когда восьмерка штурмовиков Ил-2 выруливала на взлет, находившийся на боевом дежурстве Яков услышал:

— «Буйный-пять», я — «Маяк». Немедленный вылет. Квадрат…

Иванов ушел в воздух и сразу же после взлета на подходе к Севастополю увидел группу Ю-88. Они шли курсом на Херсонес. Раздумывать было некогда. Пристроившись в хвост ведомому, он дал несколько очередей. «Юнкерс» задымил, сбросил бомбы в море, отвалил в сторону. Иванов атаковал второго «юнкерса». Тот тоже беспорядочно сбросил бомбы, его примеру последовал и ведущий. Главная задача выполнена, можно было возвращаться на аэродром. И тут Иванов заметил До-215, идущий на Севастополь. Яков знал, что боезапас у него на исходе, горючего тоже мало, но не пропускать же к городу махину, начиненную бомбами. «Миг» рванулся наперерез врагу, с первой атаки открыл огонь. В ответ из трех огневых точек ударили вражеские стрелки. На следующей атаке пулеметы «мига» захлебнулись. Оставалось одно средство — таран. До-215 — машина огромная, с двумя килямя, свалить ее не так просто. И все же другого выхода не было.

Преодолевая сильный воздушный поток, Иванов приблизился к хвостовому оперению и ударил по нему винтом. И в этот же миг пули вражеского стрелка пронзили истребитель. «Миг» стремительно взмыл вверх, круто развернулся, на секунду словно замер на месте, потом медленно опустил нос и, набирая скорость, устремился к земле…

Через два месяца, 17 января 1942 года, Указом Президиума Верховного Совета СССР младшему лейтенанту Иванову Якову Матвеевичу за образцовое выполнение боевых заданий командования и проявленные при этом отвагу и героизм было присвоено звание Героя Советского Союза — первому среди летчиков Черноморского флота.

Я не знал Яшу Иванова, но Вася Мордин встречался с ним ежедневно, летали с одного Херсонесского аэродрома, нередко вместе уходили в воздух.

— Жалко ребят, — говорил Мордин. — Какие замечательные мужики уходят! Коля Савва, Женя Лобанов, Яша Иванов… А вчера сообщили, что над конвоем капитан Василий Чернопащенко таранил немецкий торпедоносец и этим спас наш транспорт от гибели. А сам погиб… Такие-то дела.

Он вздохнул.

Время нашей встречи пролетело быстро. За разговором и не заметили, что солнце уже высоко поднялось, подбираясь к Южной бухте. Скоро — мой катер на Северную, да и Васе пора на свой Херсонес. Пора расставаться. Когда еще придется увидеться?

На прощание мы вспомнили Ленинград, словно вновь побывали на его знакомых улицах, увидели очень близких и дорогих людей. Хотя нам было хорошо известно, что в блокадном Ленинграде по улицам особенно и не прогуляешься. Тяжело там сейчас, тяжелее еще, чем в Севастополе, наверное.

— Всем сейчас трудно, — жестко произнес Мордин. — Но фашисты все равно захлебнутся в собственной крови!

Это прозвучало как клятва.

Рождение гвардии

Пришла весна, а с ней новые тревоги. Фашисты, видимо, решили окончательно покончить с нашими морскими аэродромами. Слишком уж допекали мы их ночными «визитами». Ежедневно сводки сообщали, что на аэродромах противника уничтожено столько-то самолетов. Кто мог подумать, что «коломбина», которую прежде и самолетом-то не считали, сможет держать в непрерывном напряжении целые авиасоединения врага!

Фашисты неистовствовали. Ежедневно Ю-88 в сопровождении «мессеров» вываливались из облаков и на максимальной скорости проносились над бухтой, над аэродромами «Голландия» и Матюшенко, сбрасывая 250- и 500-килограммовые фугаски, осколочных же бомб было просто не счесть. Громадные языки пламени и черные клубы дыма стали неизменными элементами пейзажа бухты. Инженер эскадрильи Карцев то и дело докладывал комэску:

— Сгорел один самолет, поврежден ангар…

Николахин лишь угрюмо ронял:

— Ладно.

После таких полетов мы работали, что называется, «без передыха». С наступлением темноты и до рассвета МБР-2 сыпали бомбы на два основных вражеских аэродрома Саки и Сарабуз. Одна из таких ночей закончилась трагически: на взлете два самолета, до отказа груженные бомбами и горючим, не успели набрать нужной высоты, попали в густой туман, скопившийся в долине реки Черной, и на развороте врезались в скалистые горы. Этот случай потряс всех. Десятки раз мы летали на бомбоудар по аэродромам врага, прорывались сквозь стену зенитного огня, лучи прожекторов, как щупальцы спрута, ловили нас — и все же возвращались домой.

Не всегда целыми, но боевые задания выполняли непременно. А тут нелепо потеряли машины и боевых друзей у себя, можно сказать, дома. Погиб в тот день и мой однокашник — добрейшей души человек, увалень Николай Косов. Эх, Коля, Коля!

…Положение в осажденном городе с каждым днем осложнялось. Разведка доносила о все увеличивающемся количестве вражеских самолетов на крымских аэродромах. Усилилась и блокада с моря. Враг прекрасно понимал, что морские коммуникации — единственная жизненная артерия города, и чтобы перерезать эту артерию, использовал все средства — авиацию, торпедные катера, подводные лодки. Нашим транспортам даже под большим прикрытием стало трудно прорываться в бухту. Нарком Военно-Морского Флота Н. Г. Кузнецов директивой от 20 апреля 1942 года приказал все перевозки людей и грузов из кавказских портов в Севастополь осуществлять только на боевых кораблях и подводных лодках, причем с обязательным охранением и прикрытием с воздуха. И моряки-черноморцы, несмотря на огромные трудности, справлялись с этой задачей. Только в апреле в Севастополе побывали крейсер «Красный Крым» (дважды), лидеры «Ташкент» и «Харьков», а эсминцы приходили в осажденный город четырнадцать раз…

Каждый такой переход в Севастополь и обратно планировался как самостоятельная операция с организацией надлежащего обеспечения: конвоированием боевыми кораблями различных классов, прикрытием самолетами. Летали на противолодочное прикрытие кораблей и наши МБР-2, но основная тяжесть по охране кораблей на дальних подступах, куда «не доставали» истребители, ложилась на экипажи Пе-2. Порой им приходилось довольно туго, как правило, численное превосходство было на стороне врага.

Ситуация осложнялась и тем, что наши войска уступили инициативу на Керченском полуострове. После успешного завершения Керченско-Феодосийской десантной операции на Ак-Монайском перешейке сосредоточилось большое количество наших войск, и мы ждали: вот-вот они двинутся вперед, прорвут оборону врага, выйдут на степной простор — и Крым будет освобожден. В первой половине марта наши войска действительно вели активные действия на Ак-Монайских позициях. Поддерживали их на западе севастопольцы. Но уже к концу месяца положение значительно ухудшилось — 21 марта фашисты на Керченском полуострове перешли в контрнаступление. Правда, к апрелю оно захлебнулось, и на узкой полоске земли между Азовским и Черным морями наступило затишье, но это была грозная тишина. Командующий Северо-Кавказским направлением С. М. Буденный и нарком Военно-Морского Флота Н. Г. Кузнецов дали указание вице-адмиралу Ф. С. Октябрьскому об усиленной подготовке сил Черноморского флота и Севастопольского оборонительного района (СОР) к отражению нового наступления.

В это тяжелое время в жизни летчиков-севастопольцев все же случались отрадные события, которые удесятеряли силы, звали на новые подвиги. В начале апреля 1942 года таким событием явился приказ народного комиссара Военно-Морского Флота СССР № 73, ознаменовавший рождение черноморской крылатой гвардии. За проявленные отвагу, стойкость, мужество и героизм личного состава 2-й и 8-й авиационные полки преобразованы соответственно в 5-й и 6-й гвардейские.

Слава о боевых подвигах их летчиков гремела по всему Черному морю. Самолеты-бомбардировщики 5-го гвардейского совершали глубокие рейды во вражеский тыл, громили военные объекты, нефтеперегонные заводы, топили в портах и на переходах вражеские корабли. Только за девять месяцев они потопили 11 транспортов и 2 монитора, взорвали 9 складов и 2 нефтезавода, уничтожили более 100 танков, 140 орудий и много другой техники, около 10 тысяч гитлеровцев. Среди летчиков этого полка было много наших знакомых — уже прославленных и малоизвестных: Александр Толмачев, Иван Киценко, Виктор Беликов, Федор Аглотков, Василий Минаков… Каждый их успех мы воспринимали как свой личный.

Командовал 5-м гвардейским Николай Александрович Токарев. В свое время он закончил Качинскую военную школу пилотов и затем навсегда связал свою судьбу с морской авиацией. Несколько лет был инструктором в Ейском военно-морском авиационном училище, подготовил много летчиков. Потом попросился в боевую часть. Проявил себя отличным пилотом и хорошим воспитателем.

Когда началась война с белофиннами, капитан Токарев командовал эскадрильей дальних бомбардировщиков на Балтике. Совершил десятки воздушных рейдов в тыл врага, нанося бомбовые удары по военным объектам, летал много, дерзко, мастерски. За успешное выполнение боевых заданий ему было присвоено звание Героя Советского Союза. Командиром 2-го авиаполка ВВС ЧФ Н. А. Токарев был назначен только осенью 1941 года, но и за этот короткий срок часть добилась больших успехов, свидетельством тому — право первой на Черном море называться гвардейской.

8- й истребительный авиаполк, преобразованный в 6-й гвардейский, также был нашим, севастопольским, он стоял на Херсонесском мысу. Еще раньше летчики полка защищали Одессу, сражались над Перекопом. Командовал полком полковник Константин Иосифович Юмашев — сын питерского рабочего, участник гражданской войны, воспитанник Качинской военной школы пилотов. В этом коллективе росло и закалялось мастерство таких воздушных бойцов, как Михаил Авдеев, Константин Денисов, Михаил Кологривов, Константин Алексеев, Михаил Гриб, Филипп Герасимов и много других. Летчики-юмашевцы не знали страха в бою. Их девизом было: «В сраженьях — только побеждать!» Комсомолец Иван Беришвили, прикрывая комэска Демченко, таранил вражеский истребитель, ценою своей жизни спас командира. 83 воина этой части были награждены орденами Советского Союза, многие летчики имели по нескольку наград.

Итог боевой работы гвардейцев-истребителей был убедительным: в воздушных боях и на аэродромах они уничтожили 147 вражеских самолетов, тем самым доказав, что советская гвардия — это лучшие, самые боевые, самые передовые части армии и флота. Воевать по-гвардейски — значит воевать умело, бесстрашно, бить врага наверняка.

Черный день «Омеги»

За эту ночь мы уже трижды сходили на бомбоудар по вражескому аэродрому. Оставался последний вылет, мы торопились — приближался рассвет.

Наконец подвешены бомбы, залито горючее, водолазы отцепили колеса. Как только послышалась команда: «Готово!», — Константин Михайлович Яковлев включил зажигание. Мотор набрал обороты. Самолет, медленно наращивая скорость, выходил на редан. «Дядя Костя» несколько раз качнул его, словно подгоняя. Сзади подсвечивала луна, ее неяркая дорожка пролегла как раз по взлетной полосе. Все быстрее, быстрее мчится самолет. Взлетаем в сторону Инкермана.

Вдруг что-то темное мелькнуло впереди, на зеркальной поверхности бухты. Мы неслись прямо на это препятствие, и уже видно было, что оторваться не успеем, на полной скорости врежемся в этот буек или бревно — бог знает, что там, впереди, темнело… Я поднял руку, взмахнул вправо, и «дядя Костя» тотчас среагировал на этот жест: нажал на правую педаль, нос самолета послушно отклонился. Более резкого отворота на взлете летчик позволить не мог — справа и слева возвышались крутые берега бухты, только впереди была узкая «щель» реки Черной, в нее-то мы и «ныряли».

А темный предмет между тем быстро приближался, теперь он грозил пропороть фюзеляж сбоку, по касательной. От этого отнюдь не легче. Я понимал, что Яковлев этого препятствия не видит, а потому и уклониться не может, через несколько секунд произойдет удар… Я вскинул сложенные крест-накрест руки, что означало: «Немедленно выключить мотор!» Константин Михайлович мгновенно выключил зажигание, мотор захлебнулся, но машина продолжала по инерции мчаться вперед.

Снова резкое движение руки вправо: «Отворачивай, отворачивай!» Но «коломбина» уже осела в воду, плохо слушается рулей поворота, она как-то юзом движется вперед. Яковлев сбросил фонарь, недовольно спросил:

— Что случилось?

Ответить я не успел: МБР-2 наполз на препятствие, ударился поплавком, и тот с легким хрустом, словно спичечный коробок, разломился, остались одни стойки крепления. Самолет накренился на левое крыло, и, наконец, мы увидели черный «кругляк», который, как торпеда, двигался дальше, к фюзеляжу.

— Багор! — крикнул Яковлев. Я кинулся в кабину, чтобы схватить багор и оттолкнуть неведомо откуда взявшееся бревно, но поздно: раздается треск, какой-то ужасно неприятный скрежет — и наступает тишина. Только слышно, как с шумом хлещет в фюзеляж вода.

— Красную ракету, — спокойно говорит Константин Михайлович.

Через полчаса наш искалеченный самолет вытащили на берег. Рядом лежал и виновник беды — толстый просмоленный «кругляк».

— В рубашке родились, — сказал стартех Ильин, осмотрев самолет. — Если бы врезались на взлете…

Он не договорил, но и без слов было ясно, что произошло бы в этом случае.

— Придется повозиться, — добавил Ильин. — Ну, ничего, подлатаем — еще лучше будет…

Конечно, мы были расстроены, однако эта авария обернулась для нас совершенно неожиданной стороной. Утром комэск сказал Яковлеву:

— Самолет будет на ремонте несколько дней. Здесь вам делать нечего. Берите штурмана и отправляйтесь в «Омегу», отдохните немного. Звонили из штаба — в «Омеге» для летчиков организована кратковременная база отдыха…

Казалось, что в Севастополе, пережившем два штурма, уже не осталось места, где ежеминутно не рвались бы бомбы, не свистели артиллерийские снаряды и мины. Оказывается, такое «живое место» было — «Омега». Сколько раз, пролетая над городом, мы видели небольшую бухточку, врезавшуюся в каменистый берег между Стрелецкой и Камышовой. По своей конфигурации она удивительно напоминала греческую букву «омега», потому издавна и носила такое название. Потом, правда, ее переименовали в бухту Круглую, но маленькая дачка на западном берегу по-прежнему называлась на старый манер — «Омега». Это был совсем небольшой домик, окруженный высоким забором, стоявший на отшибе, вдали от больших дорог и населенных пунктов. С одной стороны простиралось голое поле, с другой — море. Говорили, это было самое спокойное место в Севастополе, если вообще в осажденном городе такое могло существовать. Именно это обстоятельство, очевидно, и натолкнуло командование на мысль: создать в «Омеге» для летчиков, измотанных до предела в повседневных воздушных боях, нечто вроде базы кратковременного отдыха, где можно было бы более-менее спокойно отоспаться, отдышаться от бесконечных боевых тревог, короче, немного прийти в себя.

Не знаю, насколько реальной была безопасность этого места, но, видимо, так уж устроен человек: убеди его, что опасности нет, и от сердца сразу отляжет. Нам в уютной «Омеге» понравилось все: и маленький дворик с зазеленевшими уже кустиками, и узенькая дорожка, посыпанная желтым песком, и очень светлые, чистенькие две комнатки, в которых стояли кровати с белоснежными простынями. Будто и не шла совсем рядом страшная, смертельная битва.

Домик был хрупкий, из легкого ракушечника, и достаточно было одного снаряда (не говоря уже о бомбе), чтобы разнести его в клочья. Но нам об этом думать не хотелось, и потом — говорили же, что во дворике не упал еще ни один снаряд. Странно? Но факт.

В общем, мы скоро обжились. В первый же вечер я дозвонился на аэродром Херсонесский маяк, разыскал Васю Мордина:

— Жду тебя завтра в Круглой.

На следующий день они приехали — Вася Мордин и его штурман Федор Волочаев. Мордин — человек не особенно разговорчивый, под стать ему и Волочаев, но в этот вечер настроение у них было приподнятое. Причина выяснилась довольно скоро. Когда мы разместились вокруг тумбочки, на которой был накрыт праздничный ужин в честь наших гостей, Мордин сообщил:

— Позавчера генерал Остряков поздравил Мишу Кологривова и Женю Кириченко…

— А сегодня нас, — перебил его Волочаев.

— Да не спеши ты, дай рассказать по порядку…

Тут я замечу, что в тот день, когда мы с «дядей Костей» уезжали в «Омегу», Ю-87 совершили налет на Севастополь. Наш катер был уже в Круглой бухте, когда часто затявкали зенитки, над нами в сторону Инкермана проскочила пара «чаек». Что было дальше — мы не видели…

— Немцы пронюхали, — между тем рассказывал Мордин, — что в порту стоят транспорты, и кинули «лапотников»[4]. Они выстроились попарно пеленгом и на приличной высоте зашли со стороны Инкермана. В воздухе в это время находились Кологривов с Кириченко на «чайках». Увидели немцев — и к ним, с набором высоты. Ну, скорость у них известно какая — не мчатся, а пешком идут. А первая пара «юнкерсов» уже в пике входит. Вот тут-то и подстерегли их наши «чаечки». На встречных курсах, прямо по горбам так врезали, что «лапотники» из пике уже не вышли — в районе Братского кладбища врезались. Остальные увидели такое дело — и давай швырять бомбы куда попало. Но «чаечки» еще одного в клещи взяли, он у Мекензиевых гор врезался. Правда, летчик выпрыгнул, но тут же попал в руки наших морячков. Мишу Кологривова и Женю Кириченко командующий ВВС лично поздравил за отлично проведенный воздушный бой…

— А сегодня нас, — снова вставил Федя Волочаев. Мордин глянул было на своего штурмана, но затем безнадежно махнул рукой:

— Ладно уж, рассказывай, коль напросился.

— Придется, — засмеялся Федя.

Рассказать, оказывается, было что, В их полку наиболее ответственные разведывательные полеты поручались экипажу капитана Андрея Кондрашина. Смелый и хладнокровный, с острым глазом и цепкой памятью, он всегда на своем Пе-2 доставлял точные, надежные данные. К тому же в воздушную разведку нередко прихватывал и бомбы, которые «попутно» сбрасывал на вражеские аэродромы и порты. Летал он с молодым, но очень толковым штурманом Анатолием Коваленко.

В этот раз они возвратились с важными сообщениями: в Евпатории замечено большое скопление артиллерии с тягачами. О результатах разведки немедленно доложили командующему ВВС ЧФ генералу Острякову, и он, как всегда, сразу же принял решение: врага разгромить, вылет «пешек» — по готовности.

Через несколько минут в воздух поднялась пятерка Пе-2, ведомая командиром эскадрильи майором Пешковым. Среди этих пяти были и Мордин с Волочаевым.

— От Херсонеса взяли курс прямо на Евпаторию, — рассказывал Федор Волочаев. — Идем на небольшой высоте, под нами — «молоко» (приподнятый туман), над головой — облачность, впереди тоже ничего не видно. Думаю, как же бомбить будем, если земля закрыта? Но нам повезло: у береговой черты туман будто ножом обрезало и мы сразу увидели дорогу, ведущую в Евпаторию, повернули по ней. Идем низко. Вот и город: знакомая набережная, театр, площадь… Рядом — стадион. Батюшки мои, все забито пушками, автомашинами, тягачами! Нас немец, конечно, не ждал — ни единого выстрела. А ведущий дает сигнал: «Внимание!» Бомбы посыпались вниз, а мы — скорей вверх, но все же взрывной волной тряхнуло основательно. Вася говорит: «А теперь из пулеметов угостим!» Делаем разворот, ныряем вниз, а впереди уже шуруют другие наши самолеты. Ну, и мы всыпали. Фашисты мечутся, орудия от взрывов вверх тормашками летят, автомашины горят. Прямо кино!

— Хорошо, что «мессеры» не застукали, — заметил Мордин. — Там аэродром рядом. Было бы тебе кино.

— Ну, это еще как сказать. Как бы там ни было, а разведка что сообщила? Уничтожено 15 орудий и 20 автомашин, да живой силы больше сотни человек. Впечатляет?

Волочаев с гордостью добавил:

— Сегодня генерал Остряков всем нашим экипажам объявил благодарность за отличное выполнение задания.

…Мы очень рады были этой встрече с друзьями, особенно, конечно, я. Но к радости примешивалась и грустинка, что вновь встретимся не скоро, а, может, и вовсе не встретимся. Такое уж время суровое.

День 24 апреля выдался теплый, но пасмурный, слоистые облака плотным серым шатром накрыли город, не пропуская к земле даже слабые солнечные лучи. В свинцово-неподвижной поверхности бухты отражалось хмурое небо. Константин Михайлович, усевшись на берегу, время от времени брал гладенькие, до блеска отполированные камешки, бросал их в воду и затем долго, с угрюмой задумчивостью наблюдал, как на воде, постепенно затухая, лениво растекаются круги.

— Скорей бы вечер, — вдруг сказал он. — Катер придет, Акимова с Пастушенко нам на смену привезет, а мы с тобой — в «Мечту пилота».

— Чем тебе тут плохо?

— Не плохо, но… зря время теряем. Херсонесцы, видишь, какие дела творят, а мы здесь круги по воде пускаем… Будто в кусты спрятались.

Он хотел, видимо, еще что-то сказать, но тут какой-то шум отвлек наше внимание: гул — не гул, свист — не свист, а именно возникший где-то в облаках и все нарастающий шум.

— Что за черт! — только и успел сказать Яковлев. И в этот момент мы увидели самолеты: шесть Ю-88 вынырнули из облаков с юга, с той стороны, где бухту от моря отделяет только узкая полоска земли. Они шли на крутом планировании, шли прямо на бухту Круглая, их тупые носы были направлены, казалось, прямо на нас. Но затем вдруг «юнкерсы» круто развернулись вправо, вдоль восточного берега бухты, и от них начали отделяться черные капли бомб.

— Мастерские! — крикнул Яковлев.

Да, на той стороне бухты размещались авиаремонтные мастерские — единственный, пожалуй, военный объект в районе бухты. Прежде он ни разу не подвергался бомбардировке, а теперь вот, воспользовавшись густой облачностью, фашисты подкрались незаметно и с небольшой высоты, с крутого планирования сбросили бомбы. Сильные взрывы, один за другим, сотрясли воздух, вверх, почти до облаков, взметнулся огромный столб черного дыма — это взорвалось бензохранилище, дождь камней — больших и малых — засыпал бухту. Отбомбившись, самолеты так же внезапно исчезли. Мы переглянулись и, не сговариваясь, кинулись к мастерским, над которыми все еще медленно оседала пыль.

Прибежав, увидели страшную картину: дым, гарь, огонь, рухнувшие перекрытия корпусов, крики, стоны, кровь…

Незадолго до налета в мастерские прибыли командующий ВВС ЧФ Н. А. Остряков и заместитель командующего ВВС ВМФ Ф. Г. Коробков, зашли в ангар, где стоял недавно отремонтированный истребитель, осмотрели его, собирались выходить. И в это время раздался свист бомб. Крупная фугаска, не менее 500 килограммов, взорвалась прямо у входа в ангар, чудовищной силы взрывная волна ударила в стенку ангара, словно бумажную, смяла, скомкала ее, железной тяжестью обрушила на людей.

Николай Алексеевич Остряков лежал на боку, правая рука под щекой, левая — откинута в сторону, кожаный реглан был распахнут, на синем кителе выделялась белоснежная полоска подворотничка. Еще желтизна смерти не успела коснуться его лица, казалось, что 34-летний генерал погружен в сон, но мы знали, что сон этот — вечный.

В это трудно было поверить. Только вчера он на своем краснозвездном «яке» поднимался в воздух, ходил с неизменным своим ведомым Николаем Александровичем Наумовым «по большому кругу», как называли они полет над передовой, только минувшим вечером поздравлял пикировщиков с отличным выполнением задания, а теперь вот лежит спокойный и безучастный ко всему…

От взрыва бомбы погибли и генерал-майор Коробков, начальник мастерских, главный инженер… Еще не прибыла спасательная служба, машины медицинской скорой помощи находились где-то на полпути из города, но у ангара их помощь уже была не нужна…

Еще более трагическую картину увидели мы на месте самолетного цеха. Огромная бомба взорвалась прямо у его стен, железобетонный арочный потолок, не выдержав, всей своей тяжестью обрушился на цех. Выйти никто не успел: вторая смена только приступила к работе, все стояли у станков, когда раздался страшный грохот. Даже воздушную тревогу объявить не успели. Через проломы в бетоне слышались стоны, призывы о помощи: между станками еще оставались живые люди, но как приподнять, сдвинуть многотонные конструкции?

В моторном цеху перекрытие тоже рухнуло, но оно было легким, при падении и ударе рассыпалось, и здесь спасательные работы шли успешнее. Баграми, обломками арматуры, просто руками растаскивали доски, бревна, толь, извлекали людей — раненых, контуженых, а то и вовсе невредимых. Были, конечно, и мертвые. Много мертвых.

Мастерские были разрушены полностью.

Мы возвращались в «Омегу» подавленные. Яковлев с болью в голосе сказал:

— Лучше бы они, гады, промахнулись — ударила по другому берегу Круглой…

Я промолчал: на другом берегу Круглой стояла «Омега», ясно, что Константин Михайлович имел в виду.

Мы еще не дошли до «Омеги», как снова раздались взрывы: на этот раз бомбили аэродром Херсонесский маяк. Позже стало известно, что пострадал всего-навсего один капонир, в нем сгорел истребитель Як-1 — «ястребок» Острякова.

Странный каприз судьбы! Будто самолет не захотел и одного дня жить без своего хозяина.

* * *

Мы ждали катер. Настроение — хуже некуда. На противоположную сторону бухты больно поднимать взгляд — там зловеще торчат руины, все еще не уходят большие автокраны — разбирают завалы. Капитан Яковлев мрачно анализирует:

— Это уже не случайные налеты, тут определенная система прослеживается. Смотри: несколько дней подряд основательно обрабатывали наши морские аэродромы, теперь взялись за Херсонес. Только за сегодняшний день — два налета. Причем выбрали денек, когда погода неважнецкая, наших истребителей в воздухе не было.

— Решили задавить нашу авиацию…

— Вот им! — Яковлев неожиданно крутит кукиш. — Дай только домой добраться!

Таким возбужденным своего «батю» я еще не видел. Он даже не мог устоять на месте: нервно ходил и ходил по маленькому дворику «Омеги». Совсем, как Коля Астахов, когда требовалось ему отвести душу.

— Думаешь, удар по мастерским — случайность?

— Думаю, нет.

— Тут и думать нечего. Ясно — не случайность. Какой-нибудь гад сообщил о приезде генералов, вот «лапотники» и пожаловали, как по сигналу.

Он в который уже раз вышел за калитку, посмотрел в сторону моря:

— Что же катер не идет…

Катер пришел, когда сумерки начали спускаться на город. Акимова и Пастушенко на нем не было.

— Отказались, — хмуро заявил моторист. — Какой сейчас, к черту, отдых!

Мне послышался в его словах упрек в наш адрес: нашли, дескать, время отдыхать! То же самое, видимо, показалось и Яковлеву, потому что в ответ он сдержанно кашлянул и с какой-то примирительной ноткой в голосе спросил:

— Не знаешь, наш самолет уже готов?

— Готов, — уже дружелюбней откликнулся моторист. — Сегодня стартех докладывал комэску о полной готовности.

— Ну, слава богу, — облегченно вздохнул «дядя Костя».

На аэродроме уже знали о несчастье, все ходили хмурые, сосредоточенные, никто нас ни о чем не расспрашивал. В эту ночь ни один экипаж не пожелал оставаться на земле, даже те, которые днем летали на разведку и еще не успели как следует отдохнуть. Яковлев тоже приказал техникам немедленно готовить наш самолет к полету.

— Хватит, наотдыхались, — недовольно буркнул он себе под нос.

С наступлением темноты бухта ожила. Самолеты один за другим поднимались в воздух и брали курс на вражеские аэродромы. Под плоскостями каждого были подвешены по две 250-килограммовые фугасные бомбы и несколько осколочных, в кабинах стрелков стояли ящики с ампулами, наполненными жидкостью КС. Ни прожекторы, ни плотный зенитный огонь на аэродромах не могли сбить с боевого курса наших летчиков. Мы поклялись в эту ночь отомстить фашистам за совершенное ими злодеяние, и наша воля была тверда как никогда.

По четыре-пять вылетов сделал каждый экипаж в эту памятную апрельскую ночь. Враг запомнил ее надолго.

Вечером следующего дня хоронили генералов Н. А. Острякова и Ф. Г. Коробкова. В полной темноте траурная процессия двигалась по притихшим улицам осажденного города к Коммунистическому кладбищу. За артиллерийскими лафетами, на которых были установлены гробы с телами погибших, шли представители всех родов войск, всех частей и соединений. Скорбный кортеж растянулся на сотни метров. Последний долг боевым генералам отдавали их друзья и соратники, знакомые и совершенно незнакомые воины. Всех их объединяло общее чувство — месть, непримиримая ненависть к врагу.

Я видел суровые лица Евгения Акимова, Николая Астахова, Алексея Пастушенко. Они шли рядом, склонив головы. Плотно, в ниточку, сжаты губы у далеко не сентиментального человека — Евгения Акимова. Какие мысли тревожили его в эти минуты? Может, припомнилось, как совсем недавно, при первой встрече, он довольно нескромно спросил у генерала Острякова: «Когда начнем летать?» И тот с доброй улыбкой ответил: «Засидеться на земле не дадим. Это я вам твердо обещаю». Этот очень занятый большими делами человек чуть ли не каждого летчика знал лично, заботился обо всех… А себя вот не уберег. Да и не умел он беречь себя.

Последние минуты прощанья. Торжественно и гневно звучат голоса боевых друзей. Выступают командующий Черноморским флотом Ф. С. Октябрьский, член военного совета Н. М. Кулаков. В тяжелую тишину падают слова:

— Клянемся мстить до конца, мстить, пока хоть один фашист топчет нашу советскую землю!

— Клянемся! — единым выдохом отвечаем мы.

— Клянемся отдать все силы на защиту Севастополя!

— Клянемся!!

Глухо прозвучал прощальный воинский салют из винтовок и автоматов. Но еще не растаяло в ночном небе эхо выстрелов, как вздрогнула земля от мощных залпов двенадцатидюймовых орудий 35-й береговой батареи, расположенной недалеко от Херсонесского маяка. Огромные снаряды с грозным жужжанием пролетели над нашими головами, над городом, над голубыми севастопольскими бухтами и с воем врезались в фашистские окопы. Кровь за кровь, смерть за смерть!

Долго в эту ночь гремели залпы наших батарей. И ни на минуту не утихал над городом гул моторов наших самолетов: летчики-севастопольцы уходили в воздух, чтобы отомстить врагу за гибель любимого командующего.

Манюня

С того памятного дня, как «юнкерсы» разбомбили нашу столовую, а мы, летчики, остались живы только благодаря счастливой случайности (не разорвалась упавшая рядом бомба), путь в Михайловский равелин нам был заказан.

Обеды начали возить прямо в «Мечту пилота».

Привозила бидоны с борщами, кашей и чаем миловидная девушка-краснофлотец. Она была маленького росточка, но крепенькая, как гриб-боровичок, льняные кудряшки непокорно выбивались из-под черного берета, румянец всегда играл на ее пухлых щечках, а глаза у нее были, как два бездонных озерка. Мы не знали ни фамилии ее, ни откуда она родом, знали лишь, что зовут ее Марусей. А за маленький росточек и милую детскую непосредственность прозвали ее просто — Манюня. Это имя очень быстро закрепилось за ней.

Манюня умело, очень решительно управляла лошадью — медлительной, ко всему безразличной конягой. Девушка сидела на перекинутой через телегу доске гордо и храбро, снарядам и бомбам «не кланялась», всем своим видом подчеркивала, что все это ей нипочем.

Манюня была в нашей жизни, как светлый лучик в пасмурный день. Мы ждали ее приезда, радовались ей. Уже задолго до обеда кто-нибудь обязательно приоткрывал тяжелую дверь и поглядывал на дорогу: не едет ли? А когда раздавалось знакомое: «Орелики!», — на улицу сразу выскакивало несколько человек: одни подхватывали бидоны, другие — Манюню, бережно ставили на землю, говорили шутливо, скрывая смущение:

— Матушка-кормилица пожаловала.

Втайне по ней вздыхали, кажется, все, а Алеша Пастушенко, так тот при ее появлении вообще загорался, как маков цвет, и утрачивал абсолютно всякую солидность. Ребята старались этого не замечать — берегли Алешине самолюбие, а пуще того, боялись, что неосторожное слово может каким-то образом задеть Манюню. Особенно «ревнивыми» мы стали после одного инцидента с Вутей Смиренным. Был у нас один такой — лейтенант Виктор С. В эскадрилью пришел из другой части перед самым вылетом в Севастополь. Даже внешне он был несимпатичен: волосы какого-то сероватого цвета, прямые, длинные, губы — полные, всегда влажные, а глаза на длинном узком лице — бело-серые, холодные, как у мороженого судака. Всегда ходил с «мефистофельской» улыбочкой на устах, все ему не нравилось. Мы его окрестили Вутей Смиренным. В его внешности, и правда, было что-то елейно-поповское. Частенько вечером, когда надо было идти на полеты, он крутился на кровати, стонал:

— Опять проклятая язва расходилась.

Как-то Астахов не выдержал, сказал:

— Хитрая она у тебя, стерва: утром, когда идем в столовую, спит себе, не мешает, а вечером, когда идти на аэродром, просыпается.

Как-то в один из дней, когда столовая еще была в равелине, Вутя, кивнув головой в сторону симпатичной официантки Танечки, расплылся в улыбке:

— Спикировать бы!

— Смотри, чтобы в штопор не сорваться! — ответил ему Астахов.

Летчики, слушая их перепалку, улыбались.

А через несколько дней в «Мечте пилота» Астахов вдруг начал громко рассказывать:

— Ну, братцы, доложу я вам, дела. Иду я в зоне столовой, смотрю, наш Вутя обнаружил цель. Пристраивается параллельным курсом. На эдакой крейсерской скорости, без форсажа. Потом — крутой разворот вправо, полный газ и под ракурсом три четверти атакует цель. Подходит ближе, нажимает на гашетку — та-та-та! — очередь! Еще очередь! Из всего оружия! Прямо по мотору, так сказать, по сердцу цели. И что же? Представьте себе, цель следует своим курсом, как ни в чем не бывало! Вутя делает глубокий разворот, заходит с другого борта. Тра-та-та! Тра-та-та! Цель никак не реагирует, следует дальше. Тогда Вутенька решается на таран.

— На «коломбине»?

— А что? Дело не в машине — в пилоте! Так вот… Подходит Вутенька вплотную, протягивает ручки — вот-вот цель будет поражена. И вдруг в ответ: тра-та-та! Всего-навсего одна очередь. И что бы вы думали? Вутенька покачнулся-пошатнулся на своих ноженьках — и брык с катушек! Заштопорил вниз.

— А цель?

— А цель пошла своим курсом, как ни в чем ни бывало.

Грянул хохот.

— Ох, и язва же ты, Колька! — смеялся вместе со всеми и Вутя. — Просто кобра кусачая.

Он не обижался на Астахова, ему, кажется, даже чем-то льстила эта «травля»…

Так вот с этим Вутей Смиренным и произошла стычка.

Как-то раз, когда Манюня, накормив нас, залезла на телегу и, натянув вожжи, звонко крикнула своему гнедому: «Пошел, залетный!», Вутя Смиренный, причмокнув губами, сказал негромко:

— По душам побеседовать бы с Манюней… Недурственно!

Манюня этого не слышала, но все почувствовали такую острую неловкость, словно неожиданно дотронулись до чего-то скользкого и неприятного. Повисло неловкое молчание. Нарушил его старший — капитан Яковлев.

— По соплям за это полагается, лейтенант, — сказал «батя», — да, боюсь, не поймешь — больно глуп ты.

Манюня уехала, мы все вернулись в кубрик, но еще долго под железобетонными сводами подвала ощущалась липкая неловкость.

Вечером «язва» Вути Смиренного, кажется, впервые «не проснулась» в назначенный час. Он молча, без обычных сетований, собрался в полеты вместе со всеми, мотор при опробовании не давал «перебоев», все приборы на его самолете показывали «норму». Астахов по этому поводу заметил:

— Поддается, стерва, радикальному лечению…

Ночь прошла без особых ЧП. Бомбили аэродромы врага, летали и на передовую. Все самолеты вернулись домой, потерь не было. Утром собрались в «Мечте пилота», ждали Манюню.

Этот день был, как и все предыдущие. В разных местах рвались немецкие снаряды — не гуще, чем обычно. Но в полдень, когда обычно приезжала Манюня, бомбы забухали по всей Северной стороне — от «Голландии» до Константиновского равелина. В нашем подземелье было отчетливо слышно, как катится грохочущий вал — с востока на запад. Это был короткий, но яростный налет. Дежурный сразу же начал звонить на аэродромную площадку: как самолеты, люди?

— Все в порядке, — ответили ему.

Кто-то в глубине «кубрика» со вздохом сказал:

— Хоть бы Манюня под артналет не попала, как раз время обеда.

— Авось переждет, не к спеху. Невелика беда — и без обеда посидим.

— Плохо ты знаешь Манюню: хоть раз она опаздывала?

Это верно, такого за ней не водилось — ни разу не опоздала.

Тяжелая металлическая дверь, как всегда в это время, была приоткрыта, и в неширокую щель просматривался участок дороги перед нашим погребом. Ждали: вот-вот появится телега, Манюня легко спрыгнет на землю и, стряхивая пыль с ладошек, скажет: «Сейчас я вас накормлю, соколики… Чтобы у вас руки в воздухе не дрожали». И сразу у летчиков посветлеют лица, а обед покажется особенно вкусным…

Где-то еще отдавались эхом взрывы, когда в светлом проеме дверей мы увидели знакомого гнедого коня. Он остановился точно у нашей двери, и все мы кинулись на улицу. Манюня не сидела, а полулежала на доске, низко склонив голову. Нам сразу бросилась в глаза неестественность этой ее позы. Медлительный Акимов одним прыжком подскочил к телеге, протянул к девушке руки:

— Манюня, что с тобой?

Он обхватил ее за плечи, потянул к себе. Манюня безжизненно повисла на его руках…

Подскочили другие летчики, девушку осторожно опустили на землю. Все было цело на телеге: на бидонах ни единой царапины, цел и невредим стоял гнедой. Невредимой казалась и Манюня, только на левом ее виске чернела точка — след от крошечного осколка.

Манюня была мертва.

Мы стояли потрясенные. Много видели смертей, много друзей хоронили — война есть война, но эта смерть казалась особенно чудовищной и нелепой.

— Что же ты не переждала немного, — с дрожью в голосе сказал Алеша Пастушенко. У него на глазах блестели слезы.

На следующий день на том же гнедом обед привез молодой краснофлотец из БАО (база авиационного обеспечения). Парень, видимо, неловко чувствовал себя в такой роли, у него все не ладилось, но это никого не трогало. Не было ни шуток, ни веселых взглядов. Ели мы молча, низко склонив головы. Чувствовали себя осиротевшими.

— Написать бы родителям, — сказал Акимов, ни к кому не обращаясь, — так даже фамилии не знаем. Манюня — и все. А какая девушка была! Себя не жалела, чтобы нас сберечь…

Внимание, торпедоносцы!

Последние дни апреля принесли неожиданную передышку: на Севастополь надвинулся плотный туман — за два метра ничего не видно. Немецкие самолеты не бомбят, но и мы, правда, не летаем.

Нам такая передышка нужна. Три дня назад, средь бела дня, большая группа Ю-88 в сопровождении «мессеров» на небольшой высоте, на максимальной скорости пронеслась над бухтами «Голландия» и Матюшеяко и сбросила бомбы на морские аэродромы. Особенно досталось аэродрому «Голландия», где стояли самолеты ГСТ. А после налета заговорила дальнобойная артиллерия врага.

Потери у нас в полку были чувствительные. В соседней авиаэскадрилье остался в строю лишь один самолет. Не лучше положение и в «Голландии», где во время налета сгорели ангар и два ГСТ, несколько машин повреждено. И только в нашей эскадрилье положение значительно лучше: шесть машин целы и невредимы. За это спасибо «технарям»: днем и ночью, под обстрелом, они сооружали каменные капониры, которые защитили самолеты от осколочных повреждений.

Под прикрытием тумана среди бела дня в бухту вошло восемь кораблей, груженных до отказа. Это очень кстати — Севастополь получил поддержку с Большой земли.

…Ушел туман неожиданно. Потянуло свежестью с гор, белая пелена как-то нехотя, не торопясь, начала отступать в море. Над Севастополем сверкнуло солнце. И сразу на столе дежурного хрипло заговорил телефон. Последовал приказ: немедленно готовиться к вылету на сопровождение кораблей. Экипажам Яковлева и Акимова. Я заволновался: Константина Михайловича на месте не было, он выехал по каким-то делам не то на Херсонес, не то в штаб ВВС. В штабе, откуда звонили, об этом, видимо, не знали. А эти самолеты, думал я, выбраны не случайно — они оборудованы для подвески «эрэсов». Но с кем полечу я?

Решение комполка оказалось совершенно неожиданным: «Полетите с Уткиным».

С Мишей Уткиным я прежде никогда не летал, мы были даже в разных эскадрильях. После недавнего налета «юнкерсов» Уткин, опытный летчик, остался «безлошадным». Поэтому, видимо, и решили послать его вместо Яковлева: полет дневной, особой сложности не представляет, если не считать весьма вероятной встречи с самолетами врага над караваном.

Честно говоря, я симпатизировал Мише — человеку мягкому, уживчивому, склонному к лирическому настрою. Он знал множество стихов и охотно читал их. Особенно любил Есенина.

Край любимый! Сердцу снятся

Скирды солнца в водах лонных.

Я хотел бы затеряться

В зеленях твоих стозвонных…

Мы Есенина знали мало, его стихи были тогда за семью замками. А Миша мог без конца читать:

Белая береза

Под моим окном

Принакрылась снегом,

Точно серебром…

Писал он и сам стихи, мы это знали, но никогда об этом не говорил. Он много знал, наш Миша, неплохо знал английский, но знаниями своими не кичился, и это ему, что называется, засчитывалось.

У Мини Уткина была тайна, которую я узнал гораздо позже. В Москве, где он провел детство и где жили его старики-родители (отец — большевик с дореволюционным партийным стажем), жила-была девчонка Тамара. Обыкновенная такая девчонка — худенькая, курносая, чернявенькая. От других сверстниц ее отличало одно — глаза. Огромные, темнокарие, почти черные, они под разлетом темных бровей глядели на мир удивленно, по-детски доверчиво. Эти глаза и покорили Миню. Он посвящал Тамаре стихи, сравнивал ее с княгиней Волконской, прежней Машенькой Раевской, которую любил двадцатилетний Пушкин, и от этого простая девчонка Тамара становилась сказочно прекрасной. Миня был фантазер, он любил строить в своем воображении воздушные замки.

Был у него друг — Коля Евстигнеев. Вместе учились, кончили десятилетку. Был Коля, как и Миня, невысок, только худощав, жилист, словно из одних мускулов свит. На красивом, слегка удлиненном лице выделялись глаза: огромные, как и у Тамары, только ясные, серые. Вместе парни ходили в аэроклуб, а после школы поступили в военно-морское авиационное училище. После училища направили их в разные части. Встретились через год в Москве. Обрадовались встрече.

— Заходи в гости, — говорит Евстигнеев, — познакомлю с женой. Я, брат, теперь семейный человек.

— А я — холостой, — засмеялся Михаил.

На следующий день Уткин отправился в гости к другу. И на знакомой улице, на противоположной стороне, вдруг увидел девушку. В белой шубке и красной шапочке, размахивая небольшой сумочкой-авоськой, она быстро-быстро выстукивала каблучками по тротуару. Девушка была удивительно хороша: стройная, легкая, большеглазая. Он сразу узнал ее. Уже открыл рот, чтобы окликнуть, но что-то удержало. Какой-то внутренний голос остановил: «Подожди!»

Когда Евстигнеев открыл ему дверь, Уткин безмятежно весело сказал другу:

— Ах, Коля, какую девушку я сейчас встретил — прелесть! Глаза — во!

— В белой шубке?

— Точно!

— В красной шапочке?

— Да.

— Так это же Тамара, моя жена.

— Правда? Поздравляю!

Потом пришла Тамара. Сидели втроем за столом, шутили, вспоминали детство, общих друзей.

— Ты, кажется, стихи мне писал? — сверкнула глазищами Тамара.

— Было дело, — кратко молвил Миша.

Все было, как и полагается при встрече старых друзей. Только Миша почувствовал, что он в жизни потерял что-то очень дорогое, невозвратимое. И спрятал свою боль глубоко в душе.

Обо всем этом мне довелось узнать при обстоятельствах трагических. В мае 1940 года, после финской кампании, меня перевели служить из Ленинграда в 45-ю отдельную авиаэскадрилью, которая базировалась в Керчи. В этой части служил и летчик Евстигнеев. Со своей очаровательной женой.

В начале ноября наша эскадрилья получила приказ перебазироваться на озеро Донузлав для участия в праздничном воздушном параде над Севастополем. Выделено было девять экипажей. Погода стояла ясная, но море было неспокойным. После недавнего шторма оно вздымалось высокой зыбью. Сверху поверхность воды казалась гладкой, потому что ветра не было, но вдоль берега тянулся белый шлейф пены. При каждом накате это пенное кружево устремлялось на прибрежную гальку, и от удара волны о крутой каменистый берег высоко вверх взметались белые фонтаны.

Летчики, летавшие на гидросамолетах, знают, какая это опасность при посадке. Поперек «наката» не сядешь — рискуешь разбить самолет в куски, садиться вдоль гребня бегущей волны тоже трудно: волна обязательно «выскользнет» из-под поплавков, а следом идущая захлестнет, накроет самолет, перевернет, словно щепку, искромсает и потянет вглубь. В общем, как говорят, не приведи господь садиться в открытом море при мертвой зыби баллов в пять-шесть!

Наша девятка прошла мыс Сарыч, где накат был особенно мощный, дошла до траверза мыса Херсонес, развернулась курсом на Донузлав. Я летел с Астаховым, справа шел Коля Евстигнеев. Все было нормально. Штурман Евстигнеева — Михаил Зимин, мой однокурсник, время от времени поглядывал в нашу сторону, показывал рукой вперед: дескать, вон уже Донзулав, совсем близко, скоро посадка. И вдруг из мотора самолета, который вел Евстигнеев, вырвались клубы белого дыма, потом черного, самолет словно провалился вниз. Я схватил трубку переговорного устройства:

— Смотри, Евстигнеев… — только и успел крикнуть.

— Вижу! — ответил Астахов, и наш самолет нырнул следом за снижающимся МБР-2 Евстигнеева.

Он снижался быстро. Винт самолета еле вращался, значит, мотор не работал.

Вместе с нами устремилась за Евстигнеевым и машина с единицей на хвосте — командира эскадрильи Глебова. С замиранием мы следили за Евстигнеевым: как он посадит самолет при таком «накате», да еще с выключенным мотором, когда жизнь зависит только от слепого случая.

Один из самолетов отделился от группы, пошел к Севастополю — вызывать на помощь катер, остальные пошли на Донузлав.

А Евстигнеев все снижался…

Эти секунды показались нам бесконечными.

Вот МБР-2 промелькнул над водой, казалось, мягко коснулся гребня волны, и тут же мы увидели, как передняя часть его отлетела в сторону, а фюзеляж «клюнул» в бежавшую навстречу волну. Через секунду над водой остался один хвост самолета, а потом и его захлестнула волна.

Когда подошел катер, на поверхности плавали трое: Миша Зимин, стрелок-радист и бортмеханик. Евстигнеева не было. Он ушел под воду вместе с самолетом.

Невеселыми были Октябрьские праздники в нашей эскадрилье. Неожиданная и, казалось, нелепая смерть Коли Евстигнеева поразила всех. На Тамару больно было смотреть. И вот тогда в нашем крошечном авиагородке появился незнакомый летчик-лейтенант. Он служил в другой части, за сотни километров от нашего аэродрома, но, узнав о трагедии, примчался в Керчь. Мы видели, как Тамара кинулась на грудь лейтенанту и забилась в тяжелом рыдании. Коля Астахов, тоже москвич и однокурсник Евстигнеева, сказал:

— Миша Уткин, лучший друг Кольки.

Так я познакомился с Уткиным. Он прожил у нас несколько дней, все время был с Тамарой, провожал ее вместе с нами на вокзал — она уезжала домой, в Москву, уезжала навсегда.

— Я буду писать, Тома, — говорил Уткин.

— Хорошо, Миша, — как-то очень спокойно отвечала Тамара.

Потом началась война. И с Уткиным мы встретились только в осажденном Севастополе.

…Тяжелая металлическая дверь со скрипом откатилась, и на пороге появился Михаил Уткин — в кожаном реглане, со шлемом в руках.

— «Безлошадных» принимаете? — весело спросил он.

— Валяй, жокей, — ответил Акимов.

Они старые друзья, тоже вместе учились в военно-морском авиаучилище, кажется, даже в одной летной группе.

Солнце уже основательно разогнало туман, пора на аэродром. Сборы у нас недолги: реглан на плечи, планшет в руки — и в полет готов.

Вдоль высокого каменного забора пробрались мы на бетонированную площадку. Инженер Карцев, заикаясь, совсем не по-военному сказал:

— Все в порядке, ребятки: «эрэсы» подвешены, пулеметы проверены, горючего — по пробки.

Нужно было торопиться. Вот-вот начнется артобстрел, а может, и бомбардировщики пожалуют. Вода в бухте закипит от взрывов, и тогда нашим «коломбинам» взлететь будет ох как непросто.

Артиллерийские раскаты уже катились с передовой, когда взревели моторы обоих МБР-2. Прямо со спусковой площадки, набирая скорость, самолеты устремились на середину бухты, чтобы взлететь курсом на море, где еще виднелась пелена приподнятого тумана.

Сразу же за Херсонесом стена низкой облачности подступала почти к берегу. Для нас это — спасение: в случае появления истребителей есть куда скрыться. Легли курсом в указанный квадрат. Самолеты шли над самой облачностью, казалось, что мы стремительно мчимся на санках по бесконечному снежному полю. Картина величественная, но любоваться ею некогда, надо следить за небом, чтобы не прозевать «мессеров».

Прикинули по карте место нахождения. Скоро пора снижаться, а то и караван проскочить недолго. Облачность вдруг оборвалась: такое впечатление, что самолет остановился и неподвижно завис над пропастью. Под нами и впереди нас раскинулось безбрежное Черное море, над головой ярко светило солнце. И в эту минуту, прямо по курсу, я увидел караван: транспорт, два эсминца, несколько сторожевиков. Даю ракету: «Я — свой!», и начинаем снижаться к кораблям. Наша задача: охранять их от подводных лодок, при обнаружении таковых поражать бомбами, которые огромными сигарами висят под плоскостями.

Заранее договорились: мы галсируем по правому борту каравана, экипаж Акимова — по левому. Особое внимание передней полусфере, откуда наиболее вероятна торпедная атака вражеских субмарин.

Уткин покачал крыльями, и самолеты разошлись по своим секторам.

Я внимательно просматривал поверхность моря, опасаясь пропустить появление перископа идущей в атаку подлодки, но морская гладь была чиста. Корабли стремились как можно скорее укрыться под облачность. На самолете это расстояние мы проскочили за несколько минут, а кораблям — еще топать и топать. Ясно, скорость не та. Волновала облачность, прижавшаяся к берегу; именно оттуда, из-под обреза облаков, в любую минуту могли выскочить вражеские самолеты-торпедоносцы, особенно опасные для больших кораблей. Но вокруг по-прежнему все было спокойно. Мы барражировали уже около двух часов, до облачности оставалось каких-нибудь десять миль, и я готов уже был поверить в нашу счастливую звезду, но именно в этот момент, когда опасность, казалось, миновала, из-под облаков вывалился самолет.

«Торпедоносец!» — мелькнула мысль. Большой двухмоторный До-215 разворачивался вправо, ложился на боевой курс. Он, словно огромный черный паук, быстро разбухал, увеличивался в размерах. Еще несколько секунд — и в воду полетит торпеда, помчится к транспорту, на котором, конечно, идут в Севастополь солдаты, а трюмы забиты продовольствием, медикаментами и оружием для защитников города-крепости. Мы как раз сделали разворот в голове каравана и легли на встречный курс. Торпедоносец приближался под углом градусов 45. Что делать? Из пулемета палить бесполезно — расстояние не то. Я видел, как наперерез торпедоносцу кинулись сторожевики, как отчаянно застучали их зенитки. Но и они опоздали. И тут я вспомнил: «Эрэсы!»

— Слева торпедоносец! — крикнул я Уткину. — Влево сорок — бей «эрэсами»!

Уткин резко подвернул влево, и тотчас два снаряда, оставляя огненные хвосты, устремились навстречу торпедоносцу. Ох, как он шарахнулся в сторону от «хвостатой смерти»! Фашистский летчик заложил такой крутой вираж, что я отчетливо увидел под фюзеляжем длинную сигару торпеды. И в который раз добрым словом помянул Акимова, который предложил установить «эрэсы» на наших «коломбинах».

Через несколько секунд вражеский самолет скрылся в облачности. Но торпеду не сбросил, значит, в любую секунду может появиться снова.

Мы сделали еще несколько галсов — фашист не появлялся. Вздохнули облегченно: скоро придет на смену новая пара МБР-2 (уже сообщили о вылете), и можно будет держать курс на Севастополь. И в эту минуту торпедоносец появился снова. На сей раз он вынырнул впереди каравана и стал разворачиваться на боевой курс. Так получилось, что мы в это время шли как раз по курсу каравана, и «дорнье» оказался впереди нас, совсем близко. Уткин тотчас выстрелил двумя «эрэсами», торпедоносец вздрогнул, но не отвернул, продолжал заходить на боевой курс.

— Держи на него! — крикнул я Уткину и припал к пулемету. Я знал, что моим «кнутом» сбить такой самолет трудно, знал и другое: если фашист подвернет на нас и ударит из всех своих пушек и крупнокалиберных пулеметов, то нашей «коломбине» несдобровать. Но другого выхода не было. К тому же шевельнулась мысль: «С боевого курса он не свернет!»

Посылаю одну очередь за другой, разноцветные трассы, кажется, прошивают вражеский самолет, вокруг него рвутся снаряды корабельной артиллерии, но он упрямо идет боевым курсом. Еще секунда-другая — и торпеда плюхнется в воду… Я покосился на Уткина и не узнал его: вместо глаз — колючие щелки, губы сжаты в тонкую ниточку, на скулах вздулись желваки. Что он надумал?

И вдруг торпедоносец покачнулся, за ним потянулась черная струйка дыма: длинная черная сигара торпеды, словно нехотя, отделилась и плашмя полетела вниз, быстро набирая скорость… Уткин рванул самолет вправо, чтобы избежать столкновения, а «дорнье» с правым креном скрылся под облачностью. В ту же секунду в наушниках раздался радостный голос стрелка-радиста Лени Котелевского:

— Ура! Мимо прошла, мимо! Только хвостом вильнула!

Это он про торпеду. Значит, все же дрогнула рука фашиста, не выдержал он боевой курс до конца, бросил торпеду без точного прицела. А это означает — наша задача выполнена.

Еще наш МБР-2 не вышел из крутого виража (казалось, что самолет концом правой плоскости уперся прямо в водную поверхность, левой — в небесный купол, а носом стремительно чертит линию горизонта), как вдруг в кабину ворвался отчаянный крик Котелевского:

— Два «худых» над нами! Идут в атаку!

Неприятный холодок пополз по спине. Атака двух «мессеров» — тут приятного мало! Над самолетом вспыхнули темные шапки разрывов: это корабельные зенитки били по вражеским истребителям, пытаясь преградить им путь к нашему МБР-2. Неистово застучал пулемет Котелевского. Уткин еще круче положил самолет, чтобы, как только «мессеры» проскочат вперед при выходе из атаки, открыть по ним огонь. У нас было два преимущества: близость кораблей, имеющих солидное зенитное вооружение, и малая высота. Мы знали: на малой высоте, да еще над морем, «мессеры» побаиваются атаковывать сверху, чтобы не врезаться в воду при выходе из пикирования (такие случаи были), поэтому огонь открывают издали, с большой дистанции, а это резко сокращает вероятность попадания.

Это преимущество и решил использовать Уткин. Он прижался к самой воде, ложась по курсу каравана. Пулемет стрелка-радиста внезапно умолк, а я увидел, как к кольцу моего прицела приближается ярко-желтый крест «мессера». Истребитель, набирая высоту, выходил из атаки, подставляя «брюхо». Не раздумывая, я нажал на спуск, пулемет задрожал. Не снимая пальца со спуска, перевел кольцо прицела вперед, чтобы упредить скорость истребителя. «Мессер» стремительно взмыл вверх, но в какой-то мертвой точке вдруг замер, словно споткнулся. Черный шлейф дыма потянулся за ним.

— Падает! Ура! — заорал Котелевский.

Но «мессер» не упал. Мы видели, как он выровнялся и лег курсом на берег, оставляя за собой темную полосу дыма. Второй «мессер» устремился за ним. Вскоре оба скрылись за пеленой облачности.

— Фу ты! — шумно выдохнул Уткин.

А я увидел: над облаками, словно два белых лебедя, купаясь в лучах солнца, плывут к нам МБР-2 — наша смена.

Мы помахали друг другу крыльями, подождали Акимова и легли курсом на Херсонес.

Но на этом наши испытания не кончились. Пока шли под облаками, все было нормально. Акимов пристроился к нашему самолету совсем близко, крыло к крылу. Любил, как он выражался, «чувствовать локоть друга», но мы подозревали, что это своеобразный форс: вот, мол, как я умею! Словно подтверждая это, Дон-Евген открыл боковую плексигласовую задвижку, высунул руку и выразительно показал большой палец: дескать, сработали отменно! Как потом выяснилось, им тоже пришлось отражать атаку торпедоносца, и тоже — успешно: с боевого курса фашиста сбили, торпеда прошла мимо. Им тоже очень помогли «эрэсы». Правда, «мессеры» до них так и не добрались. Обожглись на нас.

На подходе к побережью облачность оборвалась, над головой засинело глубокое чистое небо. «Теперь гляди в оба!» — сказал я сам себе. И стрелка-радиста предупредил об этом.

Херсонес был уже совсем рядом (я отчетливо видел полосатый маяк на самой оконечности севастопольской земли), когда высоко над городом возникли две пары темных точек. Истребители! Но чьи? Точки быстро увеличивались, значит, шли навстречу нам. Я показал на них Уткину, он утвердительно кивнул головой, покачал крыльями самолета, что означало: «Внимание, опасность!» — и еще ближе прижался к воде. Акимов прямо прилип к нашему самолету. «Ас!» — с восхищением оценил я его мастерство.

Это были «мессеры». Они тоже заметили нас и теперь шли со снижением на большой скорости. С береговых постов наблюдения их, очевидно, тоже заметили, потому что на херсонесском аэродроме заклубилась пыль: взлетали наши истребители.

«Мессеры» лихо развернулись веером (два — направо, два — налево) и начали заходить в атаку сзади.

— Леня, внимание! — как можно спокойнее говорю Котелевскому.

— Вижу, — сдержанно-глухо отвечает он.

Разворачиваю турель на заднюю полусферу, чтобы при первой же возможности открыть огонь, а голову сверлит одна мысль: «Скорей бы берег, там батарея «Не тронь меня» прикроет!»

В атаку «мессеры» кинулись нахально, рассчитывая на легкую победу. Но, боясь резкого снижения, открыли огонь с большой дистанции — и промазали. Пока они делали «горку» для новой атаки, со стороны Херсонеса показалась еще одна пара истребителей. Но это были уже наши «яки». На полной скорости они кинулись наперерез «худым», отрезая их от нашей пары МБР-2.

Через минуту-другую под крылом проплыл низкий берег Херсонеса, а за ним — наша славная защитница «Не тронь меня».

У нас, летчиков, отношение к этой плавучей батарее было особое. И вот почему. С той поры, как в ноябре 1941 года она стала на якорь в Казачьей бухте, мы, уходя утром на разведку и возвращаясь днем домой, всегда чувствовали ее надежную защиту. Еще большую помощь батарея оказывала летчикам Херсонеса, надежно прикрывая аэродром от фашистской авиации.

История рождения батареи весьма необычна. До войны крупный отсек корабля служил мишенью при учебных артиллерийских стрельбах и торпедных атаках. Жизнестойкость этой металлической коробки оказалась удивительной. Поэтому, когда осенью 1941 года отсек прибуксировали в Севастополь, капитан 2-го ранга Г. А. Бутаков предложил создать на нем плавучую зенитную батарею. Идею поддержали. За две недели бригада с Морского завода имени Серго Орджоникидзе произвела монтаж вооружения и оборудовала все подсобные помещения. На палубе отсека были установлены 130-миллиметровая двухорудийная батарея, 76,2-миллиметровые зенитные орудия, 37-миллиметровые зенитные автоматы, счетверенный «максим» и пара прожекторов. 150 моряков с различных кораблей составили его гарнизон, командиром стал старший лейтенант Сергей Мошенский — артиллерист с линкора «Парижская коммуна», а комиссаром — политрук Нестор Середа.

Днем и ночью стояла на страже неба плавучая батарея № 3. Фашисты очень скоро почувствовали силу и меткость ее ударов, окрестив ее «квадратом смерти». В сумке одного убитого немецкого летчика однажды нашли записную книжку, в ней были такие слова: «Вчера не вернулся с квадрата смерти мой друг Макс. Перед этим не вернулись оттуда Вилли, Пауль и другие. Мы потеряли в этом квадрате 10 самолетов. Летать туда — значит погибнуть».

А мы, летчики Севастополя, любовно окрестили батарею «Не тронь меня». И это название прочно закрепилось за ней.

…Знакомый квадрат проплыл под правым крылом, и вот уже впереди широко раскинулась просторная Северная бухта — наш аэродром. «Мессеры», атакованные «яками», так и не осмелились сунуться в Севастополь.

На аэродромной площадке у бетонированного спуска нас ждал Яковлев. Я его заметил еще с катера, который доставил нас на берег после посадки гидросамолета, и в душе шевельнулось теплое чувство: «Волнуется батя!»

Шел артобстрел, снаряды рвались где-то в Южной бухте и в городе, некоторые подняли фонтаны и в Северной, где мы произвели посадку, но Константин Михайлович, заложив руки за спину, спокойно стоял у кромки воды, будто все это его не касается.

Когда мы вышли на берег, он по-дружески обнял меня и негромко, хрипловатым своим голосом сказал:

— Поздравляю, сынок. Посты ВНОС[5] сообщили: «мессер» недалеко от берега врезался в воду. Поздравляю!

Я удивился: быстро же дошла информация!

Это был первый вражеский самолет, сбитый мною в воздушном бою.

Через несколько часов вернулась пара МБР-2, сменившая нас над караваном. Это были командир звена Владимир Меев со штурманом Иваном Ковальчуком и Иван Андрецов со штурманом Иваном Шейко. Оказывается, им пришлось ничуть не легче, чем нам.

После обеда в «Мечту пилота» зашел из соседнего подвала, где размещалась их эскадрилья, Ваня Ковальчук, присел на мою койку, прикрыл горячей ладонью мою руку и, вздохнув, сказал:

— Знаешь, друг, уже не надеялся встретиться. Сколько отбили атак «хейнкелей» — не помню. Прямо озверели гады: торпедоносцы шли один за другим. Сначала их сбивали с курса «эрэсами», потом — пулеметами, корабли палили из всего оружия, а они лезут и лезут. Потом Пе-2 появились, дали им прикурить: двух завалили. Стало немного легче.

— Транспорт цел? — спрашиваю Ковальчука.

— Был цел, когда мы уходили.

Горячий это был денек. На прикрытие каравана летали и другие МБР-2, поднимались и Пе-2 с Херсонеса, истребители. Небо над караваном кипело. Потом корабли зашли под прикрытие облаков, опасность бомбового удара миновала, зато еще труднее стало отбивать атаки торпедоносцев. Всем работы хватало!

Вечером, перед началом полетов на бомбоудар, мы смотрели, как в бухту, тяжело пыхтя, входил транспорт, два эсминца, сторожевики. Весь караван дошел благополучно. Пришло подкрепление защитникам Севастополя, доставлено продовольствие, боеприпасы.

Это придавало новые силы всем: и морякам, и пехотинцам, и артиллеристам. И нам, летчикам.

Крушение надежд

Первомай — праздник светлый, радостный. Он расцвечивает города и села флагами и транспарантами, цветами и открытыми улыбками людей. В осажденном Севастополе об этом можно было только мечтать. И все же хотелось как-то отметить праздник.

Лосле завтрака летный состав двух эскадрилий, базировавшихся в бухте Матюшенко, собрался в нашей «Мечте пилота». Прошедшая ночь выдалась напряженной: все экипажи бомбили аэродромы врага, совершили по нескольку вылетов. Еще не были известны результаты бомбоударов, фотографирование аэродромов произведут чуть позже, а еще точнее донесет агентурная разведка, но все же даже визуальные наблюдения свидетельствовали о том, что поработали мы неплохо.

Из бухты «Голландия» приехал комиссар полка П. С. Блинов. Никакой официальной торжественной части не было, просто сидели, беседовали. Вспоминали Первомай мирного времени, наперебой рассказывали, какие удивительные демонстрации были — яркие, многолюдные, шумные. А какие замечательные маевки проводились на берегу моря и на лесных лужайках! Вместе с близкими, родными. Тогда это было естественным, даже обычным, теперь же казалось далеким и желанным и, к сожалению, невозможным.

Каждый в эти минуты обращался мыслями к своим близким — к женам, детям, родителям, — как они там? Но говорить об этом было не принято; личное, сокровеннее хранили глубоко в сердце. Считалось, что в такое суровое время разводить лирику не положено.

Говорили о главном: о Севастополе. Все жили надеждой на скорое наступление, которое должно привести — мы верили в это! — к полному освобождению Крыма. Наши надежды поддержал и комиссар Блинов, сказав: «Думаю, в ближайшие дни керченский фронт нас порадует». Мы, летчики, восприняли эти слова как хорошее предзнаменование. После успешного Керченско-Феодосийского десанта вот уже четыре месяца наши войска стояли на Керченском полуострове, закрепившись на Ак-Монайской «горловине» — самой узкой части земли между Азовским и Черным морями. Шло накопление сил, и мы ждали: когда же?

Технический состав находился на аэродроме, готовил самолеты и вооружение к очередным полетам — на прикрытие судов, прорвавшихся в Севастополь, и на ночные бомбоудары по аэродромам врага. Мы уже заметили: после удачных бомбоударов немцы на следующее утро буквально сатанеют и особенно яростно набрасываются на наши морские аэродромы. Поэтому, находясь в надежном укрытии в «Мечте пилота», все время прислушивались: что там, на аэродроме? Пока было тихо. Но сколько раз такая тишина оказывалась обманчивой!

Мы проводили Блинова, который торопился на катер, идущий в «Голландию», и задержались у входа в подземелье: не хотелось залезать в мрачный подвал. Каждой своей клеточкой чувствовали весну. Погода стояла солнечная, ясная, вокруг зеленела трава, расцвеченная золотыми искорками одуванчиков.

— Красота! — протянул Астахов, потягиваясь с хрустом в суставах. — Ей и война нипочем! — Он указал на чайку, парившую над бухтой. Широко расправив крылья, она медленно плыла, накреняясь то на правое, то на левое крыло, и столько величия было в полете большой и красивой птицы, что мы невольно залюбовались ею. Где-то у Мекензиевых гор застрочил пулемет, ухнула пушка, а белокрылая чайка все плыла и плыла над голубыми бухтами, над разрушенным городом, парила гордо и независимо, будто и не горела под ней земля, будто и не царила внизу смерть, — парила наперекор огню, как символ жизни и свободы.

Рядом стоял штурман Миша Пономарев. Положив руку мне на плечо, он тоже смотрел на гордую птицу и молчал. В его глазах затаилась печаль. О чем думал он? О похороненых друзьях, крылья которых не выдержали натиска металла, о предстоящих своих полетах, о тяжести борьбы, о превратностях жизни и о близком дыхании смерти?

Милый, славный друг!

Я прикрыл ладонью его руку на своем плече. Миша мягко улыбнулся.

И в этот миг дрогнула земля.

Два взрыва один за другим потрясли воздух. В такие минуты действуешь инстинктивно. Не помню, как влетел в погреб. Начался жесточайший артобстрел аэродрома. В приоткрытую дверь видно было, как окутался дымом ангар, видимо, загорелся самолет. А снаряды рвались и рвались.

Не меньше тридцати минут длился обстрел. Затем со стороны бухты «Голландия» послышался гул самолетов. Ю-88 с крутым снижением устремились вдоль Северной бухты. Кто-то резко толкнул тяжелую дверь, она с шумом захлопнулась. И тут же от взрывов застонала земля, камни застучали в металл двери.

Минуту спустя задребезжал телефон на столе. Звонили с аэродрома: убиты Литвин и Моисеев, ранен Сорокин и еще другие. Повреждено несколько самолетов, один сгорел.

Мы стояли, оглушенные взрывами и сознанием собственной беспомощности.

Василия Литвина, техника по вооружению, летчики любили. Высокий, стройный, с копной светлорусых волос, очень интеллигентный, он был похож скорее на учителя, чем на представителя армии «технарей» — всегда чем-то озабоченных, в промасленных куртках и измятых комбинезонах. Литвин умудрялся даже в комбинезоне оставаться элегантным, чистым и подтянутым, всегда был спокоен, строг. Оружейники, почти все старше по возрасту, слегка побаивались его, а летчики уважали. И было за что: перед полетом Василий всегда лично проверял пулеметы, следил, чтобы оружие «блестело» и работало безотказно. Мы знали: если он проверил пулеметы — можно не беспокоиться.

И вот теперь его нет.

Когда мы прибежали на аэродром, артналет уже закончился. У обгоревшего ангара лежал Вася Литвин, лежал ниц, широко раскинув руки, словно хотел обнять всю землю. Рядом, свернувшись калачиком, прижался к стенке ангара оружейник Моисеев. В жизни он был слегка суетлив, всегда со смущенной улыбкой на устах. И сейчас поза у него была такая, словно он извинялся за то, что так вот вышло…

Мы молча сняли фуражки.

— Во-от так-ие дела, — горестно сказал встретивший нас инженер Карцев.

В санитарную машину усаживали раненых. Некоторые, с перевязанными руками и головами, ехать в госпиталь отказались и уже возились у самолетов.

— К в-вечеру все ма-шины будут го-товы к полетам, — сильнее обычного заикаясь от волнения, доложил комэску Карцев.

— Помогите техсоставу в подготовке машин, — обратился к нам Николахин. — Только следите, чтобы и вас не накрыло.

До позднего вечера мы возились на аэродроме. Заклеивали пробоины на машинах, помогали техникам проверять моторы, приборы, заправляли горючим, а под конец и бомбы подвесили, — спускай на воду и взлетай! Работали зло, с остервенением, не обращая внимания ни на свист снарядов, которые рвались где-то на Корабельной стороне и в городе, ни на вражеские самолеты, то и дело появлявшиеся в небе. Особенно доставалось, конечно, техникам. Худощавый, жилистый механик Вениамин Сидоров к вечеру прямо почернел от усталости. Но все время твердил:

— Братцы, посидите в капонирчике, вам же еще летать ночью.

Но даже «дядя Костя», не говоря уже о нас, молодых (я и Котелевский), не хотел оставлять аэродром. В «Мечту пилота» мы вернулись вечером только для того, чтобы переодеться и получить боевое задание.

А оно было таким: разведка донесла, что к линии фронта враг подтягивает новые силы, пехота, артиллерия и танки скапливаются в обширных балках, подступающих к передовой. Наша задача: нанести массированный бомбоудар по этим балкам, бомбить всю ночь, как можно интенсивнее, чтобы не дать врагу подготовиться к атаке, все время держать в напряжении.

У нас в строю оставалось всего шесть самолетов, в соседней эскадрильи М. В. Виноградова — еще меньше. Чтобы обеспечить достаточную плотность бомбометания, надо было летать и летать — непрерывно.

Склонились головы штурманов над картами. Каждому экипажу дана своя цель, на карте она обведена красным карандашом. Все долины и высотки, все села и хуторки вокруг Севастополя мы знали досконально — и по картам, и визуально. А как найти нужную балку с воздуха, в темноте? Мысленно представляю себе маршрут полета: вот Качинская долина, вот Бельбекская, по ним разбросаны небольшие деревни, очень похожие. Но я их различаю: к одной светлая дорога подходит прямо с севера, к другой — под углом с юга, к третьей — две дороги буквой «у»; к одной сад подступает слева, к другой — справа. И расстояние от берега неодинаковое. Прикидываю: если пройти с севера, параллельно береговой черте, между двух сел, то выйдешь прямо на цель. Но есть и опасность: опоздаешь со сбрасыванием бомб — можешь угодить по своим траншеям на передовой. Заданная высота полета — 400 метров. Беру навигационную линейку, высчитываю угол сбрасывания. От ближайшей деревни до балки — два километра. Значит, сбрасывать бомбы надо ровно через 30 секунд — и ни секундой раньше или позже, если хочешь поразить цель.

«Батя» стоит за моей спиной, смотрит, как я «маракую» над картой.

— Внимательно изучай, сынок, чтобы не промахнуться, — говорит он.

— Постараюсь, товарищ капитан, — отвечаю я, ощущая на своем плече тяжесть его руки.

Я понимаю: в основном от меня зависит, куда лягут бомбы, задача же летчика — точно выдержать высоту, скорость и курс, рассчитанные штурманом. Но ответственность за выполнение задания несем мы оба — и летчик, и штурман.

Кажется, все ясно. Пора на аэродром.

К счастью, ночь выдалась безоблачной, ясной. После взлета взяли курс вдоль берега, шли с набором высоты. Через несколько минут я увидел характерный разрез Качинской долины и дал команду: «Разворот». Прошли над ней. С такой небольшой высоты не то что село — каждый домик виден. Теперь — внимание, не опоздать с заходом на цель! Вижу справа знакомую деревушку.

— Девяносто вправо!

Яковлев кладет машину в глубокий правый вираж. Когда нос самолета, описывая дугу, приблизился к силуэту деревни, я поднял руку: так держать! Теперь только немного подвернуть влево, и МБР-2 ляжет курсом прямо на цель, которую я уже хорошо вижу.

— Двадцать влево!

Яковлев аккуратно, не спеша подворачивает самолет.

— Высота четыреста, — сообщает он.

— Так держать!

Справа проплывает квадратик деревни. До сбрасывания бомб осталось 30 секунд. Начинаю отсчет: «Ноль — раз, ноль — два, ноль — три», а сам внимательно слежу за целью, чтобы она «не сползла» вправо или влево. Нет, «батя» курс держит надежно! «Двадцать девять, тридцать!» — я нажимаю на кнопку, и бомбы одна за другой, с интервалом в одну секунду, отделяются от самолета и скрываются во мраке ночи.

— Отворот! — бросаю Яковлеву.

Самолет падает в крутой разворот, а я склоняюсь за борт, слежу за целью. Через несколько секунд внизу один за другим вспыхивают разрывы бомб, точно накрывая балку. Сверху они кажутся совершенно безобидными, но я знаю их действительную силу и могу представить, что сейчас творится там, на земле. И тотчас вспыхнул, зашарил по небу прожектор, и десятки разноцветных трасс потянулись в ночное небо. Но самолет, снижаясь и набирая скорость, уже уходил в сторону моря.

В эту ночь мы четыре раза ходили на удар по своей цели. От усталости гудела голова. Мы и всю прошлую ночь летали, затем день пережили такой, что не до отдыха было, вот и эта ночь оказалась не из легких. Конечно, нам, молодым, было легче, чем Яковлеву. Как-никак возраст, да и напряжение у пилота в ночном полете несравненно большее, чем у штурмана, не говоря уж о стрелке-радисте.

Мы уже привыкли к тому, что, как только катер брал самолет после приводнения на буксир, «батя» откидывал голову назад, закрывал глаза и, как говорили мы, отключался. Самолет буксировали к берегу и, если позволяла погода, не вытаскивали на площадку: оружейники прямо в воде подвешивали 50- и 100-килограммовые бомбы, на плаву же дозаправляли машину горючим. В течение этих 20–30 минут «батя» сидел в кабине неподвижно: не то дремал, не то просто отдыхал. И только, когда техники завершали работу и командовали катеру: «Пошел!», что означало буксируй самолет на взлетную полосу, Константин Михайлович встряхивался и приступал к своим обязанностям пилота.

Когда бухта была неспокойна или же требовалось подвесить 250-килограммовые бомбы, что на плаву сделать весьма трудно, самолет вытаскивали на бетонированную площадку. На это уходило гораздо больше времени, и в такие минуты Яковлев вылезал из кабины, подходил к капониру, садился на землю и, откинувшись к каменной стенке, замирал. До той минуты, пока мы не позовем его: «Товарищ капитан!»

Поначалу такое поведение Яковлева казалось мне слабостью. Нет, я не осуждал его, но как-то неловко было за командира — не выдерживает боевого напряжения, расслабляется между полетами. Но в эту короткую майскую ночь мне пришлось изменить свое мнение.

Три боевых полета мы сделали без выхода на берег: оружейники прямо в воде подвешивали «сотки», и — снова на взлет. При втором подходе к цели немцы открыли заградительный огонь из зенитных автоматов и пулеметов, но прожектор почему-то не включили, и мы отбомбились удачно. Но в третьем полете пришлось туго. Мы сменили направление захода на цель, надеясь сбить с толку противника, набрали высоту побольше, чтобы подойти со снижением на большей скорости и с меньшим шумом, но хитрость не удалась: еще на подходе самолет был обнаружен, луч прожектора зашарил по небу, множество трасс потянулось вверх. И в тот момент, когда я нажал на кнопку и бомбы ринулись вниз, луч прожектора впился в наш самолет. «Отворот!» — крикнул я. «Батя» бросил МБР-2 вправо, потом влево, но вырваться из лап прожектора не удавалось. Теперь все автоматы и пулеметы строчили по нашему самолету. Леня Котелевский открыл огонь по прожектору, пытаясь его погасить, но луч упорно держал нас. С крутым снижением, галсируя, мы уходили в сторону моря. Наконец самолет провалился в черноту ночи, прожектор потерял нас. Мы вздохнули свободнее. Думаю, спасло то, что мы сменили направление захода и после сбрасывания бомб не пришлось делать разворот над целью, — мы сразу с резким снижением ушли к морю. В общем, из когтей смерти вырвались.

После посадки подрулили прямо к спусковой площадке; водолазы быстро закрепили шасси, вытянули самолет на бетонированную площадку, Константин Михайлович неторопливо выбрался из кабины, стянул шлем с головы и направился к капониру. Присел у каменной стенки, вытянул ноги. Потом поднял голову, поманил пальцем меня.

— Посиди, Володя, рядом, передохни малость.

Я присел, искоса глянул на Яковлева: тот, закрыв глаза, кажется, дремал. Я не стал его беспокоить. Прислонился к холодному камню и… куда-то вдруг провалился.

С самого детства я сплю очень чутко, просыпаюсь от каждого шороха. Помню, мама вставала на работу в колхозе еще до рассвета, старалась не шуметь, чтобы не разбудить нас, четверых детей, лежащих покатом на одной деревянной кровати, а я вроде и сплю, но сквозь сон все слышу. Бывало, стоило ей сказать: «Сынок, пора!» — и я уже на ногах. «Ты у меня чуткий, как воробышек», — ласково говорила мама.

Удивительно, но тут, на аэродроме, мне не мешали ни рев моторов, ни громкие голоса людей, ни гудение машин, подвозящих горючее и бомбы. Сколько длилось это забытье, не знаю. Когда Леня Котелевский подошел ко мне и начал трясти за плечо, говоря: «Штурман, пора!», я вначале никак не мог сообразить, где нахожусь. Открыл глаза, почувствовал щекой шершавый камень и быстро вскочил на ноги. Стыдно стало: заснул!

Константин Михайлович с мягкой улыбкой смотрел на меня:

— Пять минут сна на войне — великое дело.

Действительно, усталость — как рукой сняло! Я не раз слышал, что солдаты иногда спят на ходу, и считал это выдумкой. После этого же случая поверил: так вполне может быть. И правда, пять минут сна на войне — великое дело!

С бухты уже веяло предутренней прохладой. Надо торопиться, чтобы рассвет не застал в воздухе, не то нарвемся на вражеские истребители.

Бомбили уже в предрассветной мгле. Полет прошел без особых приключений.

…5 мая вдруг во весь голос заговорила наша артиллерия, началась усиленная артподготовка. Она вселила в нас еще большую уверенность в том, что вот-вот начнется наступление с Керченского полуострова. Эту уверенность укрепило и сообщение Вани Ковальчука: они с Меевым ночью вылетали на Кавказ, доставляя срочный пакет командующему Северо-Кавказским фронтом. Что там, в пакете, Ковальчук, разумеется, не знал, но предупреждение они получили строгое: при опасности пакет уничтожить! Уничтожать не пришлось, доставили благополучно и вернулись в Севастополь. Так вот, на Большой земле ему говорили: на Керченском полуострове сосредоточено вдвое больше наших войск, чем у противника, и скоро они скажут свое слово. Именно поэтому мы полагали, что артподготовка в Севастополе — это сигнал к действию.

Возможно, так оно и было. Только дело обернулось для нас трагедией. Пока наши войска создавали «кулак», чтобы ударить по правому флангу противника, фашисты этот участок рискованно оголили, основные свои силы бросили на левый фланг и 8 мая неожиданно ударили по нашему участку, примыкавшему к Азовскому морю. Это был авантюрный план — прорываться к Керчи, оставляя у себя в тылу мощную ударную силу советских войск, — и рассчитан он был на то, что наши войска не останутся в окружении, а начнут отступление к Керчи.

К сожалению, так и вышло. Немцы стремительно продвигались к Керчи по побережью Азовского моря, а наши войска, вдвое превосходящие противника, в это время так же поспешно оттягивались к Керченскому проливу по побережью Черного моря, в южной части полуострова. К 20 мая весь полуостров был захвачен врагом. Севастополь остался в одиночестве, отрезанный от Большой земли широкими просторами Черного моря. Теперь стало ясно: Манштейн использует все силы, чтобы задушить ненавистную ему крепость русских моряков. Разведка доносила, что с Керченского полуострова и от Джанкоя к Севастополю непрерывно подходят вражеские пехота, артиллерия, танки. Новыми самолетами пополнилась и авиагруппа Рихтгофена. К началу третьего штурма у стен черноморской твердыни фашисты сосредоточили 450 танков, около 600 самолетов, в том числе новейших конструкций, более 200 тысяч солдат, 2045 орудий и минометов, в том числе батарею 600-миллиметровых мортир и пушку-гигант «Дору» калибра 800 миллиметров. Этой пушкой немцы особенно гордились, создавали о ней легенды. Изготовленная на заводах Круппа в Эссене, она предназначалась для разрушения бетонированных укреплений линии Мажино во Франции. Но там ее помощь не потребовалась: немцы попросту обошли линию с флангов, как неприступную гору. Снаряд «Доры» весил до семи тонн, утверждали, что он пробивает железобетонные перекрытия толщиною более 7 метров или метровой толщины бронеплиту. Длина ствола этого чудовища составляла около 30 метров, а лафет достигал высоты трехэтажного дома.

Севастополь обороняли всего 80 тысяч воинов плюс 25 тысяч человек обеспечения. В Приморской армии насчитывалось 455 орудий, да береговые батареи Севастопольского оборонительного района имели 151 орудие калибра 100–305 миллиметров.

Нашу авиацию представляла 3-я особая авиагруппа, насчитывающая всего около ста самолетов, причем третью часть их составляли тихоходные, слабо вооруженные гидросамолеты, пригодные только для ночного бомбометания и частично для прикрытия судов в море. Многие самолеты требовали ремонта.

Разумеется, тогда мы всех этих цифр не знали, но и без того было ясно: над Севастополем сгущаются черные тучи.

На Херсонесском аэродроме, где базировались основные силы нашей сухопутной авиации, самолеты были укрыты в каменных капонирах, надежно защищавших от осколков и взрывной волны. Единственную угрозу представляло лишь прямое попадание бомбы, но вероятность его была невелика. Не случайно фашисты утверждали, что на Херсонесе сооружен подземный аэродром и самолеты взлетают прямо из-под земли. Поэтому артобстрел аэродрома враг нередко вел восьмидюймовыми снарядами, а бомбы бросал весом до тысячи килограммов. Но и это не помогало. Аэродром жил, боролся!

На морских площадках, где размещались наши гидросамолеты, положение было гораздо хуже. Капониров было мало, да и сооружены они были не так капитально, как на Херсонесе. Большинство МБР-2 стояло под открытым небом, и потери при артналетах или бомбоударах были значительными.

И все же, несмотря на почти непрерывное состояние опасности, наши техники заклеивали пробоины, ремонтировали моторы и приборы, проверяли и заряжали оружие, подвешивали бомбы, заправляли самолеты горючим, делали все от них зависящее и даже невозможное, чтобы к вечеру, когда мы, летчики, придем на аэродром, машины были готовы к вылету.

После нескольких наших удачных налетов, корректируемых подводной лодкой М-35, когда в течение ночи мы уничтожали по 10–15 самолетов, командир «Малютки» Грешилов сообщил интересную новость: теперь, как только наш разведчик пройдет над Сакским аэродромом, немцы начинают перетаскивать все самолеты со стоянок в южной части поля на противоположную сторону, таким образом выводя их из-под удара. Мы учли это, и теперь каждый вечер после возвращения разведчика ждали еще и сообщения с подлодки о том, в каком секторе аэродрома сосредоточены машины. По этому сектору и били. Немцы, наверное, долго ломали голову: как мы узнаем об их передислокации?

В Сарабузе они пошли на другую хитрость: севернее аэродрома, по другую сторону железнодорожного полотна создали ложный аэродром. Выкрасили взлетную полосу, похожую на основную, причем открывали ее только ночью, чтобы днем не засек разведчик, вокруг поставили копны соломы или сена. Сверху — поле как поле. Ночью, при подходе наших самолетов, на нем вспыхивали электрические огни и автомобильные фары — имитация действующего аэродрома. Как только летели вниз первые бомбы, на «аэродроме» тут же загорался «самолет» — немцы поджигали копну. Идущие следом наши самолеты подвертывали на горящую «цель» и тоже сбрасывали на нее бомбы. В первую ночь таким образом «отбомбилось» несколько наших самолетов, но в дальнейшем эту хитрость врага раскусили.

И все же, как бы интенсивно ни бомбили мы вражеские аэродромы, утро неизменно начиналось с того, что на наши площадки налетали немецкие самолеты. Вместе с бомбами летели вниз продырявленные железные бочки, рельсы, какие-то трубы, колеса. Они издавали такой душераздирающий вой, что кровь стыла в жилах. Бомбоудары и артналеты усиливались с каждым днем. Причем, если раньше немцы летали только днем, то теперь решались и на ночные вылазки.

…В этот раз после посадки наш самолет вытащили на площадку. «Батя» тут же прислонился к стенке капонира, а мы с Котелевским принялись проверять пулеметы. По кругу, в ожидании посадки, ходило несколько МБР-2. И вдруг в монотонный гул моторов гидросамолетов вплелся характерный прерывающийся звук: «гув-гув-гув». Ю-88! Но откуда он взялся?

И тут мы увидели такую картину: по южной стороне бухты «топают» два МБР-2, помигивая сигнальными огнями, а к ним сзади пристраивается двухмоторный самолет (это было отчетливо видно по выхлопам из патрубков). Стало ясно: еще несколько секунд — и «юнкерс» ударит из всего оружия по МБР-2. Я выхватил ракетницу, поднял над головой и выстрелил: ярко-красная ракета — предупреждение об опасности — прочертила небо. Рядом еще кто-то выпустил красную ракету. Но самолеты продолжали идти по кругу, видимо, не замечая опасности. Только мигать огнями перестали, оставили их включенными.

Казалось, несчастья не миновать. И в этот момент мы услышали нетерпеливый звук ШКАСа: штурман самолета, который как раз проходил над нашей площадкой, тоже заметил вражеский самолет. Трассирующие пули прочертили воздух прямо перед носом Ю-88, тот сразу шарахнулся вправо, подальше от бухты. После посадки мы узнали, что «юнкерс» пристраивался к Митричу (Дмитрию Кудрину), а спас его Алеша Пастушенко.

Полеты на несколько минут прекратили, заставили всех еще раз проверить пулеметы, увеличили интервал между взлетами, чтобы не так много самолетов собиралось на круге. Дежурный по полетам позвонил на Херсонес, предупредил о появлении Ю-88. Оттуда ответили: прожектора и батарея «Не тронь меня» — в полной готовности.

Самолеты начали спускать на воду. И в это время со стороны моря вновь появился Ю-88. Он шел на небольшой высоте — метров 400–500, курсом вдоль северного берега бухты. Шел прямо на нас. В воздухе наших самолетов не было, к счастью, еще не успели взлететь. А находившиеся на земле открыли такую пальбу из всех пулеметов, что совсем заглушили гул моторов, казалось, Ю-88 плывет бесшумно. Заговорили и зенитные пулеметы, расположенные на сопках Северной стороны. И тут фашистский летчик совершил нечто странное: немного подвернул вправо и положил серию бомб через всю взлетную полосу… Неизвестно, попали ли мы в него, но своей яростной стрельбой, видимо, напугали основательно, — больше «юнкерс» в эту ночь над Севастополем не появлялся.

* * *

20 мая, на рассвете, артиллерия врага всей своей мощью обрушилась на Севастополь. Снаряды рвались везде — в жилых кварталах города, на пристанях, в бухтах, на аэродромах — на Северной и Южной сторонах, на Корабельной и в Инкермане. Затем на город навалилась авиация. Взрывы бомб ухали непрерывно. Над Севастополем поднялась сплошная черная туча.

Снаряды и бомбы рвались и на нашем аэродроме, и командование запретило летному составу выходить из укрытий. Это приказ нам, гидролетчикам. А на Херсонесе, несмотря на артобстрел, боевая жизнь не затихала ни на минуту. Мы видели, как стремительно атаковали наши «ястребки» бомбардировщиков врага, которые волна за волной непрерывно накатывались на город. Время от времени вспыхивал то один, то другой «юнкерс». За несколько дней тяжелейших боев наши истребители сбили более 40 самолетов противника.

Но с каждым днем у нас оставалось в строю все меньше машин. Командование СОРа приняло решение: чтобы сберечь технику и летный состав, одну эскадрилью МБР-2 перебазировать на Кавказ. Эту новость мне сообщил, как всегда, «по секрету», Яковлев. «Собирай манатки, — сказал он, — на рассвете вылетаем на Кавказ».

Вскоре его сообщение подтвердилось. Ночью мы еще два раза слетали «в гости» к немцам, и затем начали готовить самолет к длительному перелету в Геленджик. Первыми должны были вылетать три экипажа: Яковлева, Астахова, Кудрина. Я разложил карту для прокладки маршрута.

— Как полетим?

— А ты как предлагаешь?

— Думаю, от Херсонеса надо идти на юг, километров сто в море, а уже потом брать курс на Кавказ. Подальше от Крымского побережья — подальше от греха.

Митрич утвердительно кивнул головой, Яковлев — по некоторому размышлении — тоже.

— Слабаки! — ухмыльнулся Астахов. — Утречком можно и вдоль бережка проскочить, пока фрицы просыпаются. А так лишний час в воздухе болтаться будем.

— Нечего зря на рожон лезть, — спокойно ответил «батя». — Береженого бог бережет.

Так я и проложил маршрут: от Херсонеса — прямо на юг 100 километров, потом курс 90 градусов до траверза Феодосии, и уже из этой точки — прямая на Геленджик. Штурман эскадрильи Киселев, одобрительно хмыкнув, утвердил маршрут.

Когда настал час расставания с товарищами, на душу легла грусть. Хотя обстановка была очень тяжелой, мы гордились тем, что мы — в Севастополе, хоть чем-то помогаем его защитникам-героям. В общем, улетать не хотелось. Но приказ есть приказ. Прощай, Севастополь…

Нет, до свидания, родной город! В час разлуки дарю тебе 122 боевых вылета — маленькую капельку помощи твоим несгибаемым защитникам. Прости, что не успел сделать большего!

…До Геленджика добрались без всяких приключений. После посадки мы с Яковлевым пошли докладывать на КП о благополучном прибытии и о том, что следом за нами должна вылетать из Севастополя еще одна тройка МБР-2.

Но эта тройка в Геленджик так и не прилетела. Не знаю, каким маршрутом она шла, но, видимо, от крымского берега на нужное расстояние не удалилась, была перехвачена «мессерами» и сбита. По радио перехватили только одно слово: «Атакуют!..» Мы потеряли Шаронова и Сергеева, Мурашко и Симонова, Холина и Ковалева, а с ними еще шестерых товарищей — стрелков-радистов и механиков. С этим трудно было смириться.

Особенно остро переживал утрату всегда спокойный, уравновешенный Дмитрий Кудрин. Когда я зашел в кубрик, Митрич сидел на койке, схватившись за голову. Увидев меня, он вскочил, выбежал на улицу. Я — за ним. Он стоял, прислонившись к дереву, словно хотел обнять его. Я дотронулся до его плеча. Митрич приподнял голову, в глазах его стояли слезы.

— Вовка, дорогой, — сказал он дрогнувшим голосом. — У Гриши Шаронова около ста ночных вылетов, сколько раз был над целью, в огне, в прожекторах, и выходил целым. А тут летел, считай, на отдых, и… — Не договорив, он махнул рукой и отвернулся.

…Этой тройки мы так и не дождались. Обстоятельства ее гибели остались для нас тайной навсегда.

На дальних маршрутах

В Геленджике мы как-то сразу почувствовали себя осиротевшими. Еще раньше из Севастополя улетел на свою родную Балтику командир бригады полковник В. И. Раков. Уходил на новые скоростные самолеты и комэск Николахин, видать, ему, раньше летавшему на СБ, наши «коломбины» пришлись не по душе. Забирали на перегонку самолетов с глубинных заводов на фронт К. М. Яковлева и других «старичков» — опытных, много полетавших летчиков.

А мы оставались под крылышками другого «бати» — командира эскадрильи майора М. В. Виноградова, который осуществлял руководство всеми остатками нашего 116-го авиаполка, возвращавшимися из Севастополя.

Мы жили как бы в двух измерениях: днем — курортная благодать вокруг, чистое ясное небо, а ночью — длительный полет на Севастополь, на опаленную войной землю, где в огне корежился и плавился металл, где огненное зарево сражения не затухало ни на минуту — ни днем, ни ночью, а люди стояли насмерть. Нам очень хотелось хоть капельку, хоть чуть-чуть помочь им, но теперь Севастополь был далеко, и мы успевали (и то с трудом) сделать всего-навсего один вылет. В общей сложности из Геленджика летало самолетов десять, которые везли с собой всего по четыре «сотки» — стокилограммовых бомбы. Мы понимали: наши сорок бомб — помощь мизерная, что они могли значить против тех тысяч бомб и снарядов, которые теперь ежедневно обрушивал враг на город, на аэродромы, на позиции наших войск. Только накануне третьего штурма в течение пяти дней (2–7 июня) немецкая авиация совершила 9 тысяч самолето-вылетов, сбросила 50 тысяч авиабомб, а артиллерия выпустила 126 тысяч снарядов крупного калибра.

Этому натиску огня и металла мы не могли противопоставить и десятой части вооружения. На Херсонесском аэродроме оставалось всего около 50 истребителей, значительная часть которых ежедневно выводилась из строя снарядами и бомбами врага. И все же наши «ястребки» сражались: вылетали парами и небольшими группами, смело вступали в бой с десятками бомбардировщиков и истребителей. За эти пять дней накануне третьего штурма они сбили 32 самолета врага, да еще 30 уничтожили зенитчики.

В один из этих дней, 5 июня, произошел эпизод, который через много лет описал в своих мемуарах «Утерянные победы» бывший командующий 11-й немецкой армией Эрих фон Манштейн: «Я с целью ознакомления с местностью совершил поездку вдоль южного берега до Балаклавы на итальянском торпедном катере… На обратном пути у самой Ялты произошло несчастье. Вдруг вокруг нас засвистели, затрещали, защелкали пули и снаряды: на наш катер обрушились два истребителя. Так как они налетели на нас со стороны слепящего солнца, мы не заметили их, а шум мощных моторов торпедного катера заглушил шум их моторов. За несколько секунд из 16 человек, находившихся на борту, 7 было убито и ранено. Катер загорелся, это было крайне опасно, могли взорваться торпеды, расположенные по бортам… Это была печальная поездка. Был убит итальянский унтер-офицер, ранено три матроса. Погиб также и начальник Ялтинского порта, сопровождавший нас, капитан I ранга фон Бредов… У моих ног лежал мой самый верный товарищ боевой, мой водитель Фриц Нагель…».

Этими смельчаками были летчики-истребители Михаил Авдеев и Степан Данилко. Михаил Авдеев позже сокрушался: «Если бы я знал, что на катере Манштейн, ему не пришлось бы писать мемуары».

У нас, летчиков гидроавиации, выполняющих скромную, малозаметную работу, таких ярких боевых страниц не было. Мы завидовали истребителям белой завистью и считали справедливым, что им — слава и почет. Что поделаешь — каждому свое.

Полеты на Севастополь совершались не только из-за нескольких десятков бомб, хотя мы знали, что и это — помощь нашим воинам; главное, что само появление краснозвездных самолетов над линией фронта придавало силы бойцам, они чувствовали в этом поддержку Большой земли и сражались с удесятеренной стойкостью. И это вдохновляло нас.

* * *

20 июня, в субботу, в нашей небольшой глинобитной хатке в Геленджике раздался продолжительный телефонный звонок. Было утро, мы отдыхали после длительного ночного полета на Севастополь, и звонок в такую пору мог означать только одно: какой-то экипаж срочно вызывают на вылет. Возможно, на прикрытие кораблей или спасение людей — в безбрежных просторах Черного моря быструю помощь может оказать только морская авиация.

Но мы ошиблись. Дежурный взял трубку и услышал:

— По приказанию штаба ВВС ЧФ пяти штурманам приготовиться к отбытию в Краснодар. Запишите фамилии: Пономарев, Галухин, Коваленко, Красинский, Пастушенко. Записали? Все!

Трубка замолчала. А мы стали ломать головы: что бы это значило?

Вскоре все прояснилось. Оказывается, в Краснодар прибывают самолеты Ли-2 («дугласы», как привыкли мы их называть) Московской авиагруппы особого назначения (МАОН) для оказания помощи Севастополю. Экипажи на самолетах опытные, не раз летали к партизанам, в глубокий тыл врага, в осажденный Ленинград, но над морем им летать не приходилось, сложных условий Севастополя они не знают, поэтому и попросили в помощь штурманов, работавших в осажденном городе и знающих каждый клочок севастопольского «пятачка».

Командировали штурманов не только из нашей эскадрильи, но и из других частей. Набралась солидная компания. Когда через несколько часов мы прибыли в Краснодар, на центральном аэродроме уже стояло 20 «дугласов», только что прилетевших из Москвы. Нас встретило командование МАОН — командир майор В. М. Коротков и комиссар И. М. Карпенко.

— Обстановку объяснять не буду, — сказал командир, — вы ее лучше нас знаете. Давайте сразу разберемся по экипажам, чтобы вы могли познакомиться, обсудить маршруты, приготовиться к полету. Первый вылет сегодня.

Меня назначили в экипаж М. С. Скрыльникова. Он мне сразу понравился: немногословный, спокойный. Солидный командир. И еще одно обстоятельство вызывало особое уважение к этим гражданским летчикам: почти у всех на груди поблескивали ордена (у нас же тогда еще не было ни единой правительственной награды). У Скрыльникова, помнится, их было два: Красного Знамени и Красной Звезды. Мы понимали, что просто так, за здорово живешь, эти ордена не даются.

До вылета еще было далеко, и Скрыльников, собрав под плоскостью самолета весь экипаж, обратился ко мне:

— Лейтенант, мы тут все люди новые, района не знаем, поэтому давайте пройдемся по маршруту, да подробненько, не спеша, со всеми деталями.

Я достал карту, и мы «полетели». Я описывал характерные ориентиры по маршруту, объяснял, что нас ожидает, если отклонимся влево, вправо. На листке бумаги нарисовал Херсонесский аэродром, показал, где расположены капониры, откуда лучше заходить на посадку, какие опасности могут встретиться… Слушали меня внимательно. В общем, знакомство состоялось.

Первым на прокладку ночного маршрута вылетал командир эскадрильи В. А. Пущинский, штурманом шел наш Василий Галухин, только недавно прилетевший из Севастополя. Ответственность на нем лежала большая: не так сложен сам полет, как первая посадка большого перегруженного самолета на маленькой, к тому же изрытой бомбами и снарядами и постоянно подвергающейся артобстрелу площадке Херсонеса.

В этот день немцы прорвались на Северную сторону Севастополя, вышли к бухте, захватили площадки, где еще несколько дней назад базировались наши МБР-2. Это еще больше осложнило положение Херсонесского аэродрома, поскольку враг из Константиновского равелина мог вести огонь не только по аэродрому, но и по заходящим на посадку самолетам. Притом почти безнаказанно: в те дни наша артиллерия и минометы из-за недостатка боеприпасов больше молчали, огонь вели только прямой наводкой по атакующей пехоте и танкам. Каждый снаряд и мина были на строгом счету.

Мы должны были хоть немного пополнить их запасы. Все 20 самолетов загрузили до отказа. Для этого пришлось выбросить из фюзеляжей все, без чего можно обойтись в полете, даже парашюты и надувные спасательные лодки.

Ушел самолет Пущинского, и мы стали ждать. Сразу после посадки он должен дать радиограмму — разрешение на вылет.

Время тянулось томительно. Два часа показались вечностью. Наконец долгожданная радиограмма: «Выпускайте все самолеты».

Один за другим, с интервалом 15–20 минут, взлетали и уходили в ночь «дугласы». Наш самолет ушел одним из первых. Специальной штурманской кабины в нем не было, поэтому после прохода ИПМ (исходный пункт маршрута) второй пилот уступил мне свое правое кресло. Перед гладами открылось ночное небо, усеянное мириадами ярких звезд. Луны не было, но погода стояла безоблачная, горизонт просматривался хорошо. Мягко, как-то даже умиротворяюще гудели моторы. Не верилось, что через какой-нибудь час мы попадем в огненный ад войны.

А она напомнила о себе очень скоро: где-то в районе Ялты заколыхалось далекое зарево. Когда подлетели ближе, увидели, что в горах горит лес: фашисты таким образом боролись с партизанами…

Севастополь был закрыт тяжелым покрывалом дыма, через который прорывались языки пожарищ. Вокруг города и на Северной стороне сверкали бесконечные вспышки орудий — враг продолжал разрушать уже разрушенный город.

У меня сжалось сердце. Севастополь! Никогда я не видел тебя таким. Всего несколько месяцев я находился среди твоих защитников, да и в мирное время бывал только редкими наездами, но ты стал мне дорог, ты стал моей судьбой — трудной, напряженной, незабываемой. Ты — боль, гордость и честь наша! Севастопольцы дали клятву: защищать, тебя до последнего патрона, до последней капли крови. И ты не сдавался!

Мы обогнули Херсонесский маяк, зашли на посадку с севера. Сразу почувствовалась близость врага: со стороны Константиновского равелина к нам потянулись нити трассирующих пуль.

На аэродроме вспыхнуло посадочное «Т», выложенное из электрических огней. Прожектор не включали, чтобы не привлекать внимание врага — «дуглас» планировал на посадку в полной темноте. Посадочные фары включили, когда до земли оставались считанные метры. Еще несколько секунд — и колеса черкнули по земле. Принимающий фонариком указал, куда надо отрулить с посадочной площадки — поближе к капонирам.

Открылась дверь, и в самолет сразу ворвался гул войны: подрагивала земля от недалекого боя, над аэродромом свистели снаряды, раздавались хлопки разрывов. Матросы кинулись разгружать боеприпасы, рядом уже стояли машины с ранеными.

— Быстрее, товарищи, быстрее, — торопил руководитель приемки. — Пока не начался артналет.

Экипажу не разрешили даже выйти из самолета, вышел один Скрыльников, чтобы переговорить с руководителем полетов.

Ящики с боеприпасами укладывали прямо в машину, видимо, с ходу отправляли на передовую.

Быстро погрузили раненых. Многие были в тяжелом состоянии, но мы не услышали ни одного стона, ни одного крика. Воины-севастопольцы мужественно переносили страдания.

В эту ночь все самолеты благополучно возвратились в Краснодар. Утром, когда пришли на завтрак, увидели на стене свежий «боевой листок» с результатами полетов в Севастополь и обращением летчика Бибикова к товарищам по оружию: «Клянусь, — писал он, — что, пока руки держат штурвал, пока бьется сердце в груди, буду летать до последнего дыхания, всеми силами помогать севастопольцам бить, громить, уничтожать врага».

Под этими словами мог подписаться любой из нас: Бибиков выразил мысль всех своих товарищей.

В этот день наш экипаж вылетел в Севастополь еще засветло, в полночь вернулся домой и смог слетать на задание еще раз. По два вылета сделали и некоторые другие экипажи.

Но летать с каждым днем становилось все труднее. 24 июня Херсонес радировал, что принять «дугласы» не может. В этот день только по аэродрому немцы выпустили более 1200 снарядов и сбросили 200 крупнокалиберных бомб. Было выведено из строя одиннадцать самолетов. Посадочную полосу так изрыло воронками, что даже автомашине было не проехать. Требовалась по меньшей мере ночь для приведения ее хотя бы в относительный порядок.

Как же быть? Вот тут-то и пригодился опыт работы экипажей «дугласов» с партизанами: решили сбрасывать грузы на площадку рядом с аэродромом, без посадки. Это позволило значительно уплотнить график полетов, сократить интервал между вылетами до десяти минут. Без посадки можно было свободно слетать дважды.

…К аэродрому подошли на небольшой высоте, сразу увидели треугольник огней — место сбрасывания. На следующем заходе снизились до бреющего, и, когда нос самолета поравнялся с треугольником, я нажал кнопку. Огромная сигара, похожая на торпеду, отделилась от самолета. У меня екнуло сердце: вдруг от удара о землю взорвутся упакованные боеприпасы?

Не взорвались. Техники-оружейники, готовившие грузы на сбрасывание, хорошо знали свое дело.

Сделали круг над аэродромом, легли на обратный курс. Мне показалось — небо над Севастополем стало еще чернее, еще зловещее…

26 июня начались 240-е сутки обороны города. С утра наша артиллерия и авиация нанесли по врагу чувствительные удары. Но после полудня огонь значительно ослаб: сказывался недостаток боеприпасов. А немцы наращивали огонь с каждой минутой. Во второй половине дня десятки бомбардировщиков обрушили на аэродром тяжелые бомбы. Наши истребители вылететь в этот день так и не смогли — полоса была разбита.

Перестала существовать плавучая батарея «Не тронь меня». Воспользовавшись отсутствием нашей авиации, большая группа вражеских пикировщиков накинулась на нее, когда в строю уже не осталось и половины орудий, вышел почти весь боезапас. Смертельно раненный командир батареи капитан-лейтенант С. Я. Мошенский обратился к команде: «Прощайте, друзья. Знайте, что я умираю с сознанием, что вы выстоите в бою».

…Новая волна бомбардировщиков. Два прямых попадания крупнокалиберных бомб потрясли платформу батареи. Она накренилась и легла на борт. Большинство членов команды погибло. Тяжелораненых, в том числе и комиссара Н. С. Середу, отправили в Камышевую бухту для эвакуации на Большую землю, а несколько человек, чудом оставшиеся невредимыми, пополнили ряды бойцов, оборонявших город.

Аэродром по существу лишился зенитного прикрытия. Да и истребителей в строю осталось всего три пары.

Херсонесская авиагруппа быстро таяла. Командование приняло решение: последние бомбардировщики и штурмовики перебазировать на Кавказ, на Херсонесе оставить только истребители.

К вечеру, когда налет немецких бомбардировщиков прекратился, все, кто был на аэродроме, кинулись приводить в порядок посадочную полосу, чтобы принять «дугласы». Воронки забрасывали камнями, засыпали землей, следом ходил каток, утрамбовывая грунт, хотя то там, то тут еще разрывались артиллерийские снаряды. К назначенному времени удалось восстановить узкую ленточку посадочной полосы, и мы благополучно произвели на ней посадку. Правда, один «Дуглас» таки влетел в воронку, подломил стойку шасси, погнул винт. Его оттащили к капониру, но отремонтировать так и не успели. Сожгли.

На следующий день, перед заходом солнца, с Херсонеса взлетели последние Ил-2 и Пе-2 — всего 18 самолетов.

Сквозь грозу

Настал вечер 29 июня — десятый день наших полетов в Севастополь. Мы, как обычно, готовились к вылету, но поступило предупреждение синоптиков: с юга Черного моря движется мощный грозовой фронт, он может преградить путь на Севастополь. С вылетом надо поторопиться.

Наш экипаж вылетел последним. Когда дошли до траверза Ялты, в море уже стояла темная стена облаков, то и дело прорезаемая зигзагами молнии. Подумалось: «И правда, может отрезать дорогу домой».

На Херсонесе заходили на круг осторожно. В предыдущем полете перед последним разворотом прямо в лицо Скрыльникову ударил мощный луч вражеского прожектора с Константиновского равелина. Ослепленный пилот успел задернуть темную шторку, пространственную ориентировку не потерял, но последний разворот все же проскочил, развернулся уже над передовой линией. Немецкие пулеметчики основательно поупражнялись в стрельбе по движущейся цели. К счастью для нас, неудачно.

Повторять эту ситуацию теперь, понятно, не хотелось, и Скрыльников на сей раз зашел на посадку подальше, чтобы луч, если даже поймает его, светил не в глаза, а сбоку.

Однако опасения наши не подтвердились: прожектор не включился. Оказывается, только что, перед нашим прилетом, его «погасил» известный черноморский летчик, уже тогда Герой Советского Союза Михаил Авдеев. Он возвращался с задания, в сумерки заходил на посадку, и тут его осветил луч с Константиновского. Авдеев прервал посадку, снова ушел в воздух. Набрал высоту и с пикирования дал несколько очередей по прожектору. Луч погас. Но когда летчик снова зашел на посадку, луч опять потянулся к аэродрому бледно-дымчатыми лапами. Так повторялось несколько раз: после атаки луч замирал, а уходил истребитель — оживал снова. Близилось время прибытия «дугласов», прожектор мог наделать беды. И тогда Авдеев решился на крайность: зашел с севера, с территории, занятой врагом, снизился до бреющего и пошел на прожектор из того сектора, откуда тот не ожидал нападения. Лететь на бреющем ночью, да еще на скоростном истребителе, смертельно опасно. Одно неосторожное движение ручкой управления — и самолет врежется в землю. Но другой возможности расправиться с прожектором Авдеев не видел. Он нацелился в основание луча, как в мишень, и, когда прожектор оказался почти рядом, нажал гашетку пушки и тут же дернул ручку управления на себя. Самолет взмыл вверх, летчику даже показалось, что он увидел разлетевшиеся стекла…

Во всяком случае прожектор погас надолго. Мы сели на Херсонесе благополучно. Бросилось в глаза, что на аэродроме, впритык к посадочной полосе толпится очень много народу. Площадка, где разгружали я загружали «дугласы», была оцеплена двойным кольцом матросов, которые стояли стеной, не пропуская никого к самолету. Обстановка была крайне тревожной. Над городом стояло яркое зарево, а огневая линия передовой уже просматривалась невооруженным глазом.

Боеприпасы сбрасывали прямо на землю. Машин на этот раз не было, ящики уносили на руках куда-то за линию оцепления. Когда начали грузить раненых, за линией возникло беспокойное движение.

— Только раненых, только раненых! — громко повторял руководитель посадки. И толпа стихла. Моряки работали четко, молча.

На аэродроме мы задержались совсем недолго. И все же опоздали: у мыса Сарыч путь преградила темная неприступная стена. Она уже закрыла горы, надвинулась на сушу.

— Что будем делать? — спросил Скрыльников.

— Пойдем вдоль фронта, с набором высоты, — ответил я. — Может, удастся обойти с юга.

— Добро, — совсем по-морскому ответил Михаил Семенович.

Он развернул самолет вправо, потянул штурвал на себя.

Полчаса мы шли на юг, забираясь все выше и выше. Стрелка высотомера уже задрожала у отметки 6000 метров. Выше подниматься нельзя: в фюзеляже тридцать человек раненых замерзают, да и кислородное голодание на такой высоте чувствуется, можно внезапно потерять сознание. А грозовому фронту конца-края не видно. Но вот в сплошной стене облаков начали появляться просветы. Стена дождя осталась внизу, кучевые облака теперь клубились огромными шапками, словно вырываясь из гигантского котла. Они бурлили, сталкивались и расходились, оставляя между собой небольшое свободное пространство.

— Попробуем пробиться? — спокойно произнес Скрыльников.

Я вполне оценил его спокойствие, ибо хорошо знал, что представляют собой эти клубящиеся громады. Свирепствующие в них вихревые вертикальные потоки способны так тряхнуть самолет, что он развалится в одно мгновение, а мощные электрические заряды могут запросто зажечь металлический «дуглас». В общем, в такие облака лучше не попадать. Но и между ними находиться небезопасно. Если два облака с противоположными электрическими зарядами сближаются, то происходит замыкание — сверкает молния. Окажись между ними в это мгновение самолет — отличный громоотвод! — и вспышка кончится трагедией.

Все это, конечно, знал и Скрыльников. Но что я мог посоветовать командиру? Молча уступил кресло второму пилоту Саше Куримову — в трудную минуту нужна страховка в управлении самолетом, — а сам стал сзади между сиденьями.

Скрыльников начал плавный правый разворот, отходя в сторону от грозовой стены и выбирая наиболее широкий просвет. И вот самолет устремился к облакам, словно кидаясь в атаку, на таран. Сразу справа и слева замелькали сероватые громады, казалось, мы несемся среди снежных вершин и вот-вот врежемся в одну из них… Между ворочающимися справа и слева серо-мутными горами-великанами зияла черная пропасть. В ней мы и пытались найти свое спасение.

— Следи за облаками! — бросил второму пилоту Скрыльников. В его глуховатом, нарочито спокойном голосе чувствовалось огромное напряжение.

— Есть! — откликнулся Саша.

Это значило: командир всецело занят пилотированием, ему некогда разглядывать вокруг, определяя, какое из облаков плотное, а какое — более размытое, тут хотя бы успеть отвернуть в безопасную сторону. А второй пилот должен оценивать обстановку «на десять шагов вперед», чтобы не залезть в круговерть, из которой и выхода потом не найдешь…

— Штурман, следи за курсом!

— Есть!

Возиться с полетной картой нет времени. Я поглядываю на компас и часы. Про себя отмечаю: курс — время, курс — время. И мысленно прокладываю отрезки на карте, чтобы хоть примерно знать, где мы находимся. То справа, то слева по курсу вспыхивают молнии. Хорошо, что хоть вертикальные — горизонтальные могут угодить и по самолету.

Тревожный голос стрелка-радиста:

— Командир, пулемет искрит!

— Снять пулемет! Выключить радиостанцию, — командует Скрыльников. И добавляет негромко: — Огни Эльма.

Мы уже заметили голубоватый, удивительно красивый ореол, возникший вокруг правого винта. Этим зрелищем можно было бы любоваться, если бы оно не грозило большой бедой.

Да, это были огни Эльма. Когда самолет приближается к сильно заряженному электрическому полю, он, как конденсатор, вбирает в себя электричество, которое накапливается прежде всего на выступающих деталях — пулемете, концах винта и плоскостей. При определенном насыщении такие детали начинают искриться. Поэтому и начал «стрелять» пулемет, поэтому и образовался ореол вокруг вращающегося винта. При большом накоплении заряда между самолетом и облаком может вспыхнуть короткое замыкание и тогда…

Что будет тогда, думать не хотелось.

Как только вспыхнул «ореол» вокруг правого винта, Скрыльников сделал плавный отворот влево. Голубоватый огонь исчез. Но через несколько секунд он еще сильнее вспыхнул на левом моторе. Я взглянул влево, и в душе похолодело: голубое пламя быстро ползло, переливаясь, от консоли по плоскости. Скрыльников подвернул вправо, пламя с плоскости сползло, но теперь огни Эльма заиграли на обоих моторах. Отворачивать было некуда. Пилот потянул штурвал на себя, и «дуглас» полез вверх, на седьмую тысячу метров.

Что же дальше?

В воздушном бою, когда тебя атакуют истребители, ты весь в действии, думаешь лишь о том, как отбиться от врага; и над целью, когда тебя берут в переплет прожектора и зенитки, ты тоже весь в напряжении, мысль работает стремительно, подгоняемая молниеносно меняющейся обстановкой, когда каждое мгновение — граница между жизнью и смертью, когда не то что спокойно проанализировать обстановку, даже глазом моргнуть некогда. И все же многое зависит, прежде всего, от тебя, от твоего умения, твоей воли.

А тут — какая-то унизительная зависимость от слепой стихии. На высоте свыше шести километров мечемся между сверкающих облаков — без парашютов, без спасательных средств, с тридцатью ранеными на борту, и судьба наша — в руках случая. Ни изменить что-либо, ни помочь себе мы не можем. Остается лишь одно — ждать.

Так мы и шли, то отворачивая вправо и влево, то забираясь еще выше, то проваливаясь вниз. Долго шли, минут тридцать-сорок. Эти минуты показались нам вечностью.

И вдруг серая кутерьма оборвалась, стремительно умчалась назад, самолет завис над бездонной черной пропастью…

— Подержи, — коротко сказал Скрыльников второму пилоту и выпустил штурвал из рук. Он расслабленно откинул голову на спинку сиденья, руки безжизненно повисли. Через секунду он тряхнул головой, обратил ко мне бледное, усеянное капельками пота лицо.

— Вот так банька! — протянул, хотя за бортом было градусов пятьдесят ниже нуля. И уже твердо, вновь берясь за штурвал:

— Штурман, курс!

Я уже прикинул, где мы находимся, и ответил:

— Сорок пять!

— В горы не вмажем в такой темени?

— Не вмажем.

Самолет плавно заскользил вниз, теряя высоту.

Под Новороссийском, на горе возле озера Абрау-Дюрсо, были установлены прожектора. Один кидал луч вертикально вверх, другой шарил по горизонту: сигналили самолетам, идущим ночью со стороны моря. Минут через двадцать прямо по курсу мы увидели такой луч, устремленный к небу.

— Молодец, штурман! — сказал Скрыльников.

На аэродром наш экипаж пришел последним, минут на сорок позже предпоследнего. Все остальные успели проскочить метеофронт до того, как он надвинулся на берег и закрыл путь на Кавказ. «Баня» досталась нам одним.

Последний полет

Накануне у нас произошло ЧП: в Севастополе остался штурман Саша Красинский. Нелепый случай.

В Краснодаре перед вылетом пришел работник штаба с пачкой писем, сказал летчикам:

— Просили передать в Севастополь. Другой возможности у нас нет.

— А вы знаете, что там сейчас творится? — не очень любезно отозвался командир экипажа.

— Знаю, но, понимаете… просили.

Красинский, который стоял в стороне, прислушиваясь к разговору, подошел, взял пачку:

— Может, эти письма, — сказал он, — сил людям прибавят, жизнь спасут! — и положил их в летный планшет.

В Севастополе Саше советовали:

— Отдай письма матросам, пусть передадут.

— Нет, — сказал Красинский, — я должен передать их в штаб. А то еще затеряются.

Он вылез из самолета, пробрался через двойное оцепление моряков и исчез в толпе.

Назад он не вернулся. Экипаж прождал его полчаса, больше нельзя было: в самолете лежали раненые. Не возвратился Саша и к следующим самолетам.

Экипажи были предупреждены: сегодня, в ночь на первое июля, на Херсонесе всем искать Красинского. Но обстоятельства сложились так, что искать его не представилось никакой возможности. Линия фронта проходила сразу за аэродромом. На Херсонесе скопилось много раненых. Корабли уже не могли заходить в бухту, а самолеты не в состоянии были забрать всех. Создалась трагическая обстановка.

По самолетам, заходящим на посадку, немцы палили не только из пушек, но доставали уже и из пулеметов и зенитных автоматов. Били, что называется, в упор. А наши в ответ больше молчали: не было боеприпасов. Только темная ночь спасала нас от неминуемой гибели. До сих пор не пойму, как немцы тогда не сбили ни одного «Дугласа»…

Для меня этот полет в осажденный Севастополь был шестнадцатым (в пяти случаях мы успевали за ночь слетать дважды). Как только мы приземлились, руководитель полетов приказал Скрыльникову отрулить к пустому капониру, который прикрывал бы самолет от огня противника с востока, а экипажу укрыться. И сразу двойное кольцо матросов охватило «Дуглас» вместе с капониром. Аэродром гудел не только от непрерывного артобстрела, но и от взволнованных голосов людей, которые стекались сюда из города и со всех секторов обороны. Каждый стремился попасть в самолет, и сдержать такую массу людей морякам было нелегко.

Разгрузили «дуглас» быстро. Но распоряжения на погрузку раненых не поступало.

— Ждите! — последовал приказ.

Аэродром в эти минуты напоминал ад: без конца рвались снаряды и мины, дымный воздух прорезали бесчисленные трассы пулеметных очередей, от взрывов стонала земля. Бой уже гремел сразу за границей аэродрома.

Время шло. Скрыльников заметно нервничал: в любую минуту снаряд мог угодить в самолет. Он несколько раз ходил к дежурному по полетам в соседний капонир, но ответ был тот же: ждите. На аэродроме к этому времени не осталось уже ни одного исправного самолета, все ушли на Кавказ, наш был последним.

Мы еще не знали, что в тот вечер Ставка Верховного Главнокомандования разрешила командованию СОР оставить Севастополь, поручив руководство оставшимися на Херсонесе войсками генерал-майору П. Г. Новикову…

Уже далеко за полночь к капониру подошла группа людей, перед которой сразу расступилось оцепление. Я узнал командующего Черноморским флотом Ф. С. Октябрьского, члена военного совета флота Н. М. Кулакова, командира нашей 3-й Особой авиагруппы полковника Г. Г. Дзюбу. Других я не знал, да и некогда было разглядывать.

Когда все забрались в самолет, кто-то спросил у полковника Дзюбы:

— Где Михайлов?

— Он остался принимать самолеты.

— Какие самолеты?!

Я даже вздрогнул. Михайлов! Наш комиссар остался! Но времени на раздумья не было, моторы уже запущены. Поступила команда: «Взлетать немедленно!»

Через минуту мы были в воздухе. Члены экипажа «Дугласа» не знали Михайлова и на реплику Дзюбы не обратили никакого внимания. Я же никак не мог успокоиться: остался на «пятачке» Херсонеса наш славный комиссар, человек, которого черноморские авиаторы не просто хорошо знали, а горячо любили — за чуткость, внимание к людям, за то, что он, комиссар, в трудные минуты оказывался за штурвалом самолета, личным примером показывая, как надо бить врага… И вот теперь он остался. Как же так?

В Краснодаре мы узнали: в эту ночь лишь 13 самолетов произвели посадку благополучно, доставив 24 тонны боеприпасов и 232 человека командного и летно-технического состава. Остальные 7 «дугласов» заблудились в неспокойном после прохождения метеофронта море, не нашли Севастополь и возвратились на Кавказ. Саши Красинского среди вывезенных не было. Горькая, обидная потеря!

Больше «дугласы» в Севастополь не пошли.

За одиннадцать ночей Московская авиагруппа особого назначения произвела 229 боевых вылетов, доставила осажденным более 200 тонн боеприпасов и продовольствия, вывезла 1542 раненых, 630 человек летно-технического состава и эвакуированных, 12 тонн специального груза.

Небольшой была наша помощь защитникам Севастополя, но ведь и море состоит из отдельных капель.

…В тот же день мы распрощались с летчиками МАОН и возвратились в Геленджик. Нерадостные вести ждали нас. В Севастополе немцы подошли к границе Херсонесского аэродрома, к позициям 35-й батареи береговой обороны, расположенной рядом с маяком, на самом конце севастопольской земли. В ночь на 2 июля, расстреляв все снаряды, команда взорвала батарею, а ее бойцы влились в ряды оборонявших Херсонес. Ночью к Херсонесу подходили тральщики, морские охотники, подводные лодки, которые подбирали бойцов, уходивших в море на лодках, плотах, а то и вплавь.

Вечером из Геленджика в Севастополь вылетело два больших гидросамолета ГСТ. Экипажам было приказано произвести посадку в море, возле Херсонесского маяка, забрать оттуда Михайлова и других летчиков, не успевших эвакуироваться, особенно раненых. Мы с волнением ждали возвращения самолетов. Никто не уходил с аэродромной площадки. Наконец перед рассветом послышался гул моторов, а затем мы увидели и миганье сигнальных огней. Самолеты, один за другим, подрулили прямо к берегу, ткнулись носами в гальку. Прозвучала команда:

— Принимайте раненых!

Все бросились к самолетам, прямо в воду, стали выносить раненых. Потом спрыгнули члены экипажей. Штурманом на одном из самолетов летал Ваня Ковальчук. Он и поведал мне о последних часах жизни комиссара Михайлова.

…В группе командиров, шедших по живому коридору к самолету Скрыльникова, Михайлов был замыкающим, последним. До «Дугласа» оставалось несколько шагов, когда к Михайлову кинулась женщина с ребенком на руках.

— Возьмите хоть его, чтобы гадам не достался! — крикнула она, протягивая малыша.

Михайлов остановился, посмотрел на женщину, на ребенка, и, уступая им дорогу, сказал матросам:

— Пропустите!

— Товарищ комиссар!..

— Я остаюсь для приемки самолетов, — спокойно ответил он.

Михайлов знал, что самолетов больше не будет, знал, что остается на «пятачке», с которого вряд ли удастся выбраться живым. Но знал и другое: в такой обстановке слово старшего командира значит для остающихся бойцов очень много. И уступил дорогу жизни женщине с ребенком.

Когда улетел самолет, Михайлов собрал моряков, летчиков, бойцов — всех, у кого было оружие и кто был способен драться с врагом. Приближалось ясное летнее утро, но именно оно, утро, сулило новые бешеные наскоки врага. Комиссар обратился к бойцам:

— Ночью будем пробиваться в горы, к партизанам. Но для этого надо продержаться еще один день.

Раненые рассказывали, что это был день ада. Фашистские самолеты пикировали, бомбили и обстреливали безнаказанно, потому что наших истребителей в воздухе уже не было. Артиллерия врага «перепахивала» каждый метр аэродрома. Но когда гитлеровцы в очередной раз кидались в атаку, их встречал дружный огонь.

Выстояли севастопольцы и в этот день! А когда наступил вечер, Михайлов с автоматом в руках повел группу на прорыв. Дважды моряки бросались врукопашную, но пробиться не могли — слишком неравными были силы.

Оставив раненых в землянке, вырытой в высоком обрыве берега, Михайлов повел бойцов на прорыв в третий раз. Падали убитые на каменистую землю, но живые пробивались вперед. В последнюю минуту, когда уже брешь была пробита, у ног комиссара разорвался снаряд. Он успел крикнуть:

— Вперед, братцы!

А может, он произнес эти слова еще до того, как разорвался снаряд…

Враг в Севастополе. Мы понимали это, но примириться не могли. И вот сообщение Совинформбюро: «По приказу Ставки Верховного Главнокомандующего наши войска оставили город Севастополь…» Слова падают, как тяжелые камни, болью отзываются в сердце.

Мы стоим у репродуктора тесной группой, объединенные общим горем, слышим знакомый голос Левитана: «Сколь успешно выполнил Севастопольский гарнизон свою задачу, это лучше всего видно из следующих фактических данных. Только за последние 25 дней штурма Севастопольской обороны полностью разгромлены 22, 24, 28, 50, 132-я и 170-я немецкие пехотные дивизии и четыре отдельных полка, 22-я танковая дивизия и отдельная мехбригада, 1, 4-я и 18-я румынские дивизии и большое количество частей из других соединений. За этот короткий период немцы потеряли под Севастополем до 150 тысяч солдат и офицеров, из них не менее 60 тысяч убитыми, более 150 танков, до 250 орудий. В воздушных боях над городом сбито более 300 немецких самолетов. За все 8 месяцев обороны Севастополя враг потерял до 300 тысяч своих солдат убитыми и ранеными. В боях за Севастополь немецкие войска понесли огромные потери, приобрели же — руины»…

…Прошли годы, десятки лет. Многое стерлось из памяти, но тот горестный день остался со мной навсегда. Словно это было вчера, вижу бледное, с дрожащими губами лицо Дмитрия Кудрина, окаменевший взгляд Евгения Акимова и слезы Николая Астахова. Балагур и острослов Астахов стоял онемевший, из его глаз одна за другой катились по щекам крупные слезы, он не замечал их…

Каждый по-своему прощался с Севастополем. Но даже в эти горестные минуты никто из нас ни на йоту не сомневался, что мы вернемся в этот город и поклонимся его священным руинам.

Ожидание

Осень 1942 года. За короткий срок фашистская бронированная армада проползла от Донбасса к берегам Волги, черной чумой разлилась по Дону, Кубани, Ставрополью, захватив огромную территорию юга нашей страны. И уперлась в стены Сталинграда.

Гитлеровские стратеги не скрывали своих намерений: после захвата Сталинграда двинуть войска на север, по правому берегу Волги, в обход Москвы с востока и на юг, на захват бакинской нефти. Их манило Закавказье, выход к границам Турции, которая все еще соблюдала нейтралитет — шаткий, очень ненадежный, выжидательный, но соблюдала.

Над Сталинградом нависла смертельная опасность. Немцы сбрасывали листовки, в которых бахвалились: «Сопротивление бессмысленно. Судьба Сталинграда решена. Падение города — вопрос нескольких дней!»

Так думали немцы. А защитники Сталинграда отвечали все более стойким сопротивлением, с каждым днем оно крепло. Вся страна, весь мир следили за этой битвой, следили с болью и надеждой.

Все больше осложнялось положение на Черном море. Севастополь был уже в глубоком тылу врага, противник стоял в Новороссийске, под Туапсе, немецкие альпийские части лезли на кавказские перевалы. База Черноморского флота переместилась в Поти — в самый юго-восточный угол Черного моря. Дальше кораблям отступать было некуда.

Перебазировалась и наша отдельная авиаэскадрилья особого назначения, которой командовал майор М. В. Виноградов. Как уже упоминалось, эскадрилья была создана из целого 116-го авиаполка, который до этого воевал в Севастополе. Теперь же самолетов осталось мало, летать практически было не на чем. Мы стали «безлошадными». Только иногда один-два экипажа вылетали на разведку в море, на поиск караванов и подводных лодок противника. Но по-настоящему боевыми эти редкие полеты мы не считали.

Особое же назначение эскадрильи заключалось в том, что перед нами была поставлена задача: готовиться к перегонке самолетов из Америки через Дальний Восток. Мы с энтузиазмом засели за карты и книги: изучали маршруты, рельеф местности, новые способы навигационного обеспечения дальних полетов в незнакомых районах, материальную часть самолетов.

Но время шло, а командировка за новыми самолетами все откладывалась и откладывалась.

Мы по-прежнему оставались в положении «безлошадников». А другие летали. И хорошо летали. Добрые вести шли с соседнего аэродрома, где базировались пикирующие бомбардировщики Пе-2 40-го авиаполка. Там были Василий Мордин, Андрей Кондрашин, Иван Корзунов, Иван Филатов, Дмитрий Лебедев, Слава Богомолов, Анатолий Коваленко, Федя Волочаев и другие наши друзья-севастопольцы. О их боевых делах мы знали из рассказов знакомых летчиков, из очень редких писем, которые присылали друзья, а больше всего — из заметок в газете «Красный Черноморец».

Однажды из штаба ВВС сообщили: на перевале Санчаро, от которого идет путь на Сухуми, сложилось угрожающее положение, вражеские автоматчики по узкой тропинке просочились на южный склон гор. Необходимо найти эту тропинку и закрыть ее. Эту задачу поручили Андрею Кондрашину со штурманом Вячеславом Богомоловым (на счету Кондрашина уже было 200 боевых вылетов, грудь его украшали 2 ордена Красного Знамени). Ведомым пошел экипаж лейтенанта Михаила Плохого.

Кондрашин и Богомолов не раз уже ходили на этот злополучный перевал, бомбили его северные склоны, знали там каждый выступ. Но искать с воздуха узкую тропинку им еще не приходилось. И все же они нашли ее: вилась она по краю крутого обрыва, а над ней, надежно прикрывая сверху, нависал огромный «козырек» скал. Они пролетели так низко, что отчетливо увидели, как один за другим, прячась под «козырьком», карабкались вражеские автоматчики, собираясь на небольшой площадке под скалой.

Набрали высоту, зашли на боевой курс, прозвучала команда Богомолова: «Пошел!» Бомбы понеслись навстречу земле. И на этот раз Богомолов не промахнулся: взрывы перечеркнули тропинку, «козырек» рухнул, отрезав путь автоматчикам.

В тот же день из штаба 371-й стрелковой дивизии пришла радиограмма: «Командиру 40-го авиаполка подполковнику Морковкину. Благодарим за поддержку. Все бомбы легли в цель».

Через несколько дней — новое задание. На аэродроме Майкоп враг сосредоточил более 50 новейших истребителей, представлявших большую угрозу для наших самолетов. Командование ВВС ЧФ решило нанести по аэродрому удар одновременно с воздуха и с земли. Операция разрабатывалась тщательно. Особенно ответственная задача ставилась перед десантниками: уничтожить самолеты на аэродроме, а затем отойти в горы.

23 октября в 22 часа одиннадцать бомбардировщиков легли курсом на Майкоп. Через несколько минут следом вылетели два истребителя И-15 бис. В точно назначенный час бомбы посыпались на аэродром и железнодорожную станцию, истребители начали «гасить» прожекторные установки. На аэродроме вспыхнули пожары, осветив летное поле.

В это же время к аэродрому подошли два транспортных самолета Ли-2 и один четырехмоторный гигант ТБ-3 с 40 парашютистами-десантниками на борту. Командира роты капитана Михаила Орлова и его «хлопцев» мы уже успели хорошо узнать — больше месяца жили бок о бок, когда они готовились к своему ответственному заданию (мы не знали, к какому) в нашей части. И вот настал их час. Несмотря на основательную «обработку» аэродрома, враг встретил транспортников плотным зенитным огнем. Снаряд попал в бензобак ТБ-3, самолет тотчас охватило пламя. Десантникам пришлось прыгать из горящей машины в лучах прожекторов, под градом пуль и снарядов. Самолет упал недалеко от аэродрома и сгорел. Из экипажа чудом спасся один командир корабля С. П. Гаврилов, который присоединился к парашютистам.

В этой необыкновенно сложной обстановке моряки-парашютисты захватили аэродром и начали термитными гранатами уничтожать истребители. Когда вспыхнули две зеленые ракеты — сигнал к отходу, — на аэродроме уже пылало более двадцати самолетов.

Отход был трудным. Отряду пришлось пробиваться через кольцо оцепления. Прорваться удалось не всем, но большинство участников десанта все же ушло в горы. Двадцать парашютистов за отличное выполнение задания были награждены орденами Красного Знамени.

В те дни разлетелась весть о подвиге младшего лейтенанта Михаила Борисова. В 62-м истребительном авиаполку шло партийное собрание, когда прозвучала команда: «На вылет!» На Новороссийск шло пять Хе-111. Пара истребителей ЛаГГ-3 взмыла в воздух. Ведущим был командир звена Михаил Борисов, ведомым Василий Холявко. Борисов в полк прибыл всего месяц назад, но уже сбил три самолета.

Воздушный бой разгорелся на подходе к Цемесской бухте, на виду у всего полка. Чтобы сбить врага с боевого курса, Борисов атаковал ведущий самолет. Атака была стремительной, дерзкой. Хе-111 начали разворачиваться в море, бросая бомбы куда попало. Холявко в это время атаковал замыкающего «хейнкеля» и сбил его. А у Борисова случилась беда: во время атаки вспыхнул самолет. Нужно было немедленно выбрасываться с парашютом. Но коммунист Борисов принял другое решение… Все, кто был на аэродроме, увидели вдруг, как горящий ЛаГГ-3 врезался в стабилизатор вражеского самолета. Обе машины полетели вниз. И тут произошло небывалое: падая, истребитель врезался еще в один «хейнкель», летевший ниже, и сбил его.

Так в одном бою Михаил Борисов таранил два самолета врага. Отдал свою жизнь, но не пропустил врага к городу. Товарищи поклялись отомстить врагу за гибель героя. И клятву свою сдержали: в этот день еще 19 самолетов врага нашли свою гибель на подходах к Новороссийску. Летчик 2-й эскадрильи лейтенант Константин Егоров сбил четыре вражеских самолета.

Трудное время переживала черноморская авиация. Не хватало новых истребителей, совсем мало было современных бомбардировщиков, а перевооружение гидроавиации и вовсе затянулось: новые гидросамолеты не поступали, а на колесные машины нас не сажали. О Ту-2 и американских «бостонах», которыми уже вооружали армейскую авиацию, мы знали только понаслышке, даже бомбардировщик ДБ-3ф, основной серийный в нашей авиации, нам был недоступен пока.

Изредка летали на разведку в море все на тех же МБР-2. И нередко теряли друзей — опытных летчиков, верных товарищей. Не вернулся из полета Кудрин, дорогой наш Митрич. Я потерял чудесного товарища — внимательного, чуткого, надежного, прекрасного летчика. Три года мы летали то в одном экипаже, то рядом. До войны дружили семьями. И вот теперь Митрича нет. Погиб и штурман Василий Дыбко.

Но все наши беды затмила великая радость: Сталинград! Теперь это слово было у всех на устах. 19 ноября 1942 года мощный грохот артиллерии возвестил миру о начале контрнаступления советских войск. С северо-запада и юга наши войска пошли на соединение, встретились у Калача и замкнули кольцо вокруг Сталинграда, окружив 330-тысячную вражескую группировку.

В эти дни меня приняли в ряды ленинской Коммунистической партии.

Очень скоро произошли коренные изменения и на юге. Войска Южного и Закавказского фронтов перешли в решительное наступление и к середине февраля 1943 года освободили Северный Кавказ от гитлеровских захватчиков.

Враг думал отсидеться за сильно укрепленной «голубой линией» на Таманском полуострове. В его руках еще находился Новороссийск — крупнейший порт на восточном побережье Черного моря. Наши войска при поддержке кораблей Черноморского флота вели наступление севернее города, но операция особого успеха не имела. Тогда было принято решение высадить морской десант западнее Новороссийска.

Несколько наших экипажей, у которых еще сохранились МБР-2, срочно перебазировали в Геленджик. Среди них были и мы с Григоровым. Вновь будто повеяло севастопольским духом: мы делали по 3–4 боевых вылета за ночь на бомбоудар в районе Абрау-Дюрсо и Южной Озерейки.

Неожиданно пришла срочная телефонограмма от флагштурмана ВВС ЧФ Бушмакина: мне, Ивану Мухину и Петру Родионову — трем штурманам — немедленно явиться на КП ВВС. Утром мы уже были на КП, а оттуда нас перебросили на аэродром, где стоял 5-й гвардейский минно-торпедный. И никаких разъяснений: приказ есть приказ. Только вечером 2 февраля нас вызвал начальник штаба ВВС генерал Савицкий и объяснил задачу: вечером 3 февраля в районе Новороссийска предстоит выброска воздушного десанта. Цель — помочь морскому десанту высадиться западнее Новороссийска. Три транспортных самолета ПС-84 с десантниками уже ждали нас, штурманов-ночников, хорошо знающих район высадки.

Нам вручили карты крупного масштаба, где были обозначены не только населенные пункты, но каждая сопка, каждая тропка. Главное условие: выбросить десантников в точно обозначенное место и в точно назначенное время с интервалом в одну минуту между группами. Первым выбрасывает Мухин, вторым — я, третьим — Родионов.

За ориентировку мы не беспокоились — район этот знали хорошо, да и синоптики обещали приличную погоду. Впрочем, даже в ненастье место высадки найти было нетрудно благодаря отличному ориентиру — горе и озеру Абрау-Дюрсо, от них до места выброски рукой подать. Надо только точно рассчитать время полета.

Днем познакомились с десантниками. Чудесные ребята! Молодые, здоровые, сильные — все как на подбор! И ни тени смущения перед смертельно опасной операцией. Шутят, веселые истории рассказывают.

Вечером собрались на аэродроме. Десантники — при полном вооружении, с парашютами. На этот раз притихшие, сосредоточенные, словно совсем другие парни. Прозвучала команда: «По самолетам!» Руководит посадкой знакомый нам капитан Михаил Орлов. О храбрости его воспитанников среди черноморцев ходили легенды, ведь именно они осуществили дерзкий налет на аэродром Майкоп.

Один за другим взлетели самолеты. Ночь — темная, облачная.

Идем вдоль побережья. К Новороссийску подошли на две минуты раньше расчетного времени. На траверзе Абрау-Дюрсо пришлось сделать небольшую «коробочку» — погасить избыток времени.

Когда приблизились к точке сбрасывания, впереди увидели вспышки зенитных снарядов — немцы встречали самолет Мухина. Значит, мы пришли вовремя.

Все внимание на землю.

— Приготовиться! — даю команду.

Распахивается дверца самолета. Холодный воздух врывается в фюзеляж, вихрит пыль. Слышны даже хлопки зенитных разрывов. Но сейчас не до них.

Вот знакомый ориентир.

— Пошел!

Проваливаются в бездну парашютисты. Что там, на земле, мы не видим. Надеемся на лучшее.

Счастливого вам возвращения, ребята!

В тот же вечер 3 февраля 1943 года началась героическая эпопея Малой земли, которая сыграла важную роль в освобождении Новороссийска и всего Таманского полуострова.

Успешный ход событий на юге положительно отразился и на судьбе нашей эскадрильи: наконец-то и нам дали самолеты — настоящие, боевые ДБ-3ф! Я снова оказался в одном экипаже с Миней Уткиным. И уже надолго — почти до конца войны.

Ждали решения своей судьбы: в какую часть вольют? Поговаривали, что в 5-й гвардейский минно-торпедный полк, которым командовал Герой Советского Союза Токарев. Полк знаменитый, на его счету много славных боевых дел. Но попасть в гвардейскую часть нам не суждено было: на Черноморском флоте создавался новый авиаполк — разведывательный, и наша эскадрилья в полном составе вливалась в него.

Глаза флота

Наступала весна — щедрая южная весна. Горы Крыма покрылись сочной зеленью, в долинах зацветали сады, безбрежным зеленым морем расстилалась степь. Все это было близко и дорого нашему сердцу.

А жестокий враг еще держался на Кубани, сидел в Крыму, бродил по дорогам Украины. Зажатый на Таманском полуострове, он не собирался оставлять последний рубеж на Кубани, гитлеровская пропаганда трубила о новом; «окончательном» летнем наступлении, о новом секретном оружии, которое решит исход войны в пользу Германии.

Нас ждали Керчь, Севастополь, Одесса. С приходом весны активизировались действия на фронтах, и командованию Черноморским флотом необходимо было знать обстановку на огромном Черноморском театре. Знать постоянно, ежедневно. Для этой цели и был создан 30-й разведывательный авиаполк ВВС ЧФ, основу которого составила наша эскадрилья.

До этого дальнюю разведку вели отдельные экипажи бомбардировочной авиации. Существовала и отдельная разведывательная эскадрилья, но она была вооружена самолетами Пе-2, для которых даже полет на Севастополь был проблемой; о дальней, тем более — систематической разведке и говорить не приходилось.

Теперь же нашему полку предстояло днем и ночью, летом и зимой, в ясные дни и непогоду проникать в глубокие тылы противника, разведывать его морские базы, аэродромы и коммуникации, следить за всеми его действиями, разгадывать его замыслы. Ни один конвой, ни один корабль не должен пройти незамеченным! Полк призван был стать глазами флота — зоркими и неутомимыми, неусыпно следящими за огромным театром боевых действий, раскинувшимся на многие тысячи километров.

Для успешного выполнения этой задачи требовались опытные летные кадры. В работе разведчиков есть одна существенная особенность: каждый экипаж выполняет задание самостоятельно, один по многу часов находится над территорией врага, и от его опытности, умения разобраться в любой обстановке порой зависит успех нескольких частей, а иногда всей ударной авиации или целого флота.

Особенно большая ответственность при разведке ложится на штурманский состав. Если при полете на бомбоудар большой группы самолетов успешное выполнение задачи зависит от умения штурмана ведущего экипажа построить противозенитный маневр, точно выйти на боевой курс, рассчитать угол сбрасывания в зависимости от высоты полета и скорости самолета, от силы ветра и точности исполнения ведомыми команды ведущего, то в разведке — совсем иное дело. Полет на дальнюю разведку всегда продолжителен, нередко — на пределе возможностей. Штурман ведет расчет всего полета, определяет время прохождения над каждой целью, обеспечивает надежную ориентировку в воздухе, рассчитывает расход горючего, чтобы обеспечить благополучное возвращение на аэродром. Он ведет фотографирование всех объектов, определяет обстановку над каждым портом, аэродромом, подсчитывает количество и классы кораблей и типы самолетов, данные радирует в свой штаб. При необходимости осуществляет наведение бомбардировочной или торпедоносной авиации на обнаруженный в море караван, чтобы обеспечить точный и неожиданный удар по кораблям. Штурман — мозговой центр разведывательного экипажа. Он выполняет основной объем работы по добыче разведданных, по точности и качеству информации. От его квалификации в основном зависит успех воздушной разведки.

А кроме того, штурман отвечает еще и за переднюю полусферу, чтобы не прозевать появление истребителей противника (за заднюю полусферу отвечают стрелок-радист и стрелок). И все это на большой высоте — 8–9 тысяч метров, где без кислородной маски не обойтись, а температура воздуха за бортом даже летом выше 50 градусов мороза не поднимается.

В общем условия работы достаточно трудные.

В нашей эскадрилье летный состав был опытный, получивший боевую закалку в осажденном Севастополе. Но воздушную разведку нам пришлось осваивать по существу заново. Особенно — дальнюю, поскольку именно нашей эскадрилье дали самолеты с большим радиусом полета — ДБ-3ф, а несколько позже — американские «бостоны». Надо было учиться. Командир полка подполковник Христофор Александрович Рождественский, штурман полка майор Иван Михайлович Панчишный, начальник оперативного отдела штаба полка Николай Иванович Климовский учебе придавали особое значение. Да и мы понимали, что за каждый промах придется дорого расплачиваться, возможно, жизнью всего экипажа.

Нам повезло, поскольку рядом летали Владимир Скугарь и штурман Владимир Василевский, имевшие большой опыт воздушной разведки на Пе-2. Теперь они перешли на новые машины, и каждый их полет был настоящей школой для нас.

Известно, что основа разведки — фотографирование. По качеству фотосъемок можно судить о том, насколько разведчик овладел своим сложным искусством. Сфотографировать небольшой объект сравнительно просто, но гораздо сложнее заснять маршрут в несколько десятков километров, особенно, если этот маршрут имеет отклонения, изгибы.

Впервые над разрешением этого вопроса Василевский призадумался при фотографировании порта Мариуполь, расположенного полукольцом в 30 километров. Порт прикрывался большими силами зенитной артиллерии, в воздухе почти непрерывно барражировали истребители противника. Чтобы произвести фотосъемку, нужно было сделать несколько заходов, находиться в районе цели продолжительное время, непрерывно подвергаясь атакам истребителей. Василевский стал думать: как сфотографировать порт за один заход? И нашел неожиданное решение — использовать при съемке крен самолета. Машина, находясь в крене, делала мелкий вираж, и весь необходимый маршрут при монтаже выглядел красивым, аккуратным полукольцом. Очень скоро «крены» вошли в повседневный обиход разведчиков.

Летчик капитан Скугарь, с которым Василевский летал с начала 1942 года, так характеризовал его: «Володя — бог разведки. Иногда заставляет меня держать самолет в таком положении, что становится страшно. А он только повторяет: «Так, так. Еще кренчик. Правый, правый. Придержи, придержи». Легко сказать — придержи! Зато уж снимки всегда получаются отличнейшие. А видит он все — и на земле, и на воде».

Действительно, Василевский с поразительной быстротой и точностью успевал запечатлеть все мелочи, даже, на первый взгляд, незначительные. Вылетая, скажем, на разведку порта, он никогда не пренебрегал возможностью «мимоходом» выведать и откуда бьют зенитки, и сколько вагонов стоит на железнодорожных путях, и какое количество эшелонов сосредоточено на разъездах, и куда они следуют, и какие самолеты базируются на аэродроме, и сколько их.

Двести боевых вылетов на дальнюю разведку — таков был к моменту нашего знакомства боевой счет одного из лучших воздушных разведчиков Черноморского флота.

К тому времени грудь Владимира Василевского уже украшали три боевых ордена — это ли не убедительное доказательство его мастерства?

Ну а мы пока учились. Ловили каждое его слово, старались использовать его опыт в новой для нас работе. Правда, не всегда все получалось так, как хотелось.

Летчик Александр Рожков и штурман Иван Ковальчук до прихода в разведывательный полк уже успели пройти большую боевую школу. Еще в первые дни войны они со своей группой осуществили налет, поразивший дерзостью даже бывалых летчиков: днем, без прикрытия истребителей, повели группу МБР-2 на бомбоудар по военно-морской базе Сулина, проявив при выполнении задания хладнокровие, выдержку и мастерство. Удар был точным: потоплены транспорт, два сторожевых катера, несколько других судов. Наши самолеты без потерь возвратились на свой аэродром.

А тут едва ли первый их полет на разведку чуть не закончился катастрофой.

Экипаж получил задание: произвести воздушную разведку с фотографированием вражеского порта. Вначале все шло благополучно: быстро набрали заданную высоту и еще издали заметили четкие контуры порта. Легли на боевой курс. Видимость была хорошая, и штурман, глянув налево, где был расположен аэродром противника, ясно увидел две пары истребителей, идущих на взлет. Безусловно, на перехват разведчика. «Невелика беда, — решил он, — пока наберут высоту, мы успеем сфотографировать и уйти далеко в море, в безопасную зону».

Вот уже порт. Пора включать фотоаппарат. Ковальчук нажал на рычажок, но лампочка не загорелась! Аппарат не работал! Как же так, перед взлетом он лично проверил аппаратуру, она работала безотказно, а теперь… Что же случилось?

— Саша, фотоаппарат не работает, веду визуальное наблюдение, — доложил он Рожкову.

Самолет уже над портом. Ковальчук внимательно смотрит вниз, запоминает расположение судов у причалов, а в голове одна мысль: «Что с аппаратом?» Вспомнились веселые слова Василевского: «Аппарат не работает — стукни его, может, испугается, замигает. Не замигает — хватайся за предохранитель, это он, гад, сгорел, заменить надо». Ребята тогда смеялись, но на ус мотали. И Ковальчук тоже. «А вдруг?» — мелькнула мысль.

Порт прошли.

— Отворот! — скомандовал Ковальчук. А сам с тайной надеждой стукнул кулаком по коробке управления. Лампочка не реагировала. Он торопливо выдернул предохранитель, отбросил в сторону, не разглядывая, поставил новый. И лампочка весело замигала!

— Аппарат работает! — крикнул он Рожкову.

Самолет уже проскочил береговую черту, уходил в море.

— Что будем делать? — спокойно спросил Рожков. — Пойдем на новый заход?

— Взлетело две пары истребителей.

— Черт с ними, авось проскочим, без фото возвращаться нельзя.

И Рожков, как заправский истребитель, заложил головокружительный вираж: надо спешить, чтобы успеть проскочить порт до подхода истребителей.

Снова внизу порт.

— Аппарат включен, работает, — доложил Ковальчук.

Еще несколько секунд — и порт позади, можно выключать фотоаппарат, задание выполнено. И в этот момент раздался голос стрелка:

— Сзади, на нашей высоте восемь «Фокке-Вульф-190», идут на сближение.

Восемь «фоккеров»! Новейшие истребители с самым мощным вооружением! Если догонят, разведчику не отбиться. Спасение одно — подальше в море. Рожков до отказа отжимает сектора газа, моторы с визгом набирают обороты, самолет дрожит от напряжения. На максимальной скорости, со снижением Рожков начал уходить в море, за ним — вражеские истребители строем фронта.

Двадцать долгих напряженных минут длилась эта бешеная гонка, двадцать минут летчик находился в величайшем напряжении, призывая все свои силы и умение, чтобы выжать максимальную скорость — от нее теперь зависела жизнь всего экипажа.

Берег остался далеко позади. Но и истребители подошли совсем близко. Ведущий — уже на дистанции огня. Стрелок поймал его в прицел, и самолет задрожал от длинной очереди крупнокалиберного пулемета. «Фокке-Вульф-190» резко отвернул от устремившихся к нему нитей трассирующих пуль и, помахав крыльями, лег на обратный курс, к берегу. Остальные последовали за ним.

— Уходят! Видно, горючее поджимает, — доложил стрелок.

Рожков облегченно вздохнул, убрал газ и только теперь вытер холодный пот, выступивший на лбу.

Через час они приземлились на родном аэродроме. В баках оставалось горючего на десять минут полета…

Но не всегда у разведчиков исход был таким счастливым.

В разведывательном полку мы снова встретились с Васей Мординым — его назначили командиром 1-й эскадрильи. Вася уже капитан, имеет два ордена Красного Знамени, орден Александра Невского. Немного посуровел внешне, а в остальном все такой же… «Авиа-Топтыгин» — так когда-то назвала его одна милая девушка Катюша. Но, думаю, что она просто не разглядела его как следует. Действительно, по виду Мордин несколько неуклюж. Всегда спокоен, сдержан, немногословен. Но в глубине души его постоянно таится скрытый огонь, и когда он вспыхивает, замкнутое сосредоточенное лицо Васи меняется. Летает он с новым штурманом — Дмитрием Грималовским. Прежний — Федя Волочаев — остался на Пе-2.

Теперь мы встречаемся часто, ежедневно, а то и по нескольку раз в день, и все же найти время, чтобы посидеть рядом, поговорить по душам, вспомнить общих друзей, — не получается. Новая работа поглощает целиком.

В одном из полетов с Васей случилась беда. Предстояло на «бостоне» разведать аэродромы и порты противника. Значит, пять часов напряженного труда. Но командир полка знал: у Мордина «железная рука», поэтому на самые ответственные задания по авиаразведке посылал именно его.

…Экипаж сфотографировал вражеские объекты в заданном районе, передал по радио результаты наблюдения, и вдруг неожиданно обнаружил караван вражеских судов.

— Вызывай бомбардировщиков! — приказал Мордин радисту Калинину.

Горючего оставалось мало, пора было уходить, но Мордин упорно ждал подтверждения, что радиограмма принята. И в тот самый момент, когда Калинин наконец сообщил, что бомбардировщики поднялись в воздух, раздался тревожный голос стрелка Колодяжного:

— Слева четыре «мессера»!

Один против четырех! Мордин бросил самолет вправо, стал уходить подальше от берега, в скопление облаков. Спасительные облака были уже недалеко, когда «мессершмитты» догнали их самолет и открыли огонь.

— Товарищ командир, я ранен, — услышал Мордин изменившийся голос Калинина.

— Крепись, дорогой! — ответил капитан.

Машину вновь сильно тряхнуло, и Мордин услышал в наушниках стон тяжелораненого штурмана. Еще взрыв — и острая, жгучая боль свела ногу. Брызнули стекла на приборной доске. Чем-то обожгло правый бок. Вздрогнул и захлебнулся правый мотор. Самолет бросило вправо, но Мордин удержал его…

Вот и облака, теперь уже бесполезные. «Мессеры» отстали, но до своего аэродрома — сотни километров. От перегрева может выйти из строя второй мотор, а внизу — берег, занятый врагом.

Но другого выхода нет, придется идти к родным берегам на одном моторе. Левую ногу летчик уже не чувствовал. Что с экипажем?

— Дима! Дима! — позвал он Грималовского. — Ты меня слышишь?

Штурман не отзывался. Не ответили и стрелки-радисты.

Превозмогая боль в боку, Мордин переставил правую ногу на левую педаль и сразу облегченно вздохнул: «Теперь дотяну!» Перебираясь от одного скопления облаков к другому, самолет упрямо шел в сторону Кавказа, к своему аэродрому. Мордин подумал было о парашютах и Крымских горах, где хозяевами были партизаны, но сразу же отбросил эту мысль — его друзья ранены.

Неожиданно откликнулся Грималовский:

— Вася, стрелки не отвечают, — простонал он, — наверное, ранены. Тяни до аэродрома… Курс сто градусов…

И замолк. А Мордин, истекая кровью, повел самолет дальше.

Почти два часа вел он израненный самолет через все Черное море к кавказским берегам. Управлять машиной с одним мотором было невероятно трудно: немели руки, самолет все время тянуло вправо, а силы неумолимо таяли. Я не видел лица Василия в ту минуту, но хорошо могу представить его: бледное, с испариной на лбу, упрямо сжатые губы и сталь в серых глазах. Он шел с небольшим снижением, чтобы не перегружать мотор, но и высоту старался сохранить: в критическую минуту, при посадке, каждый десяток метров может спасти от гибели.

Показался кавказский берег. Мордин вызвал аэродром, передал:

— Иду на одном моторе. Члены экипажа ранены. Прошу посадку без круга.

Ему тотчас ответили:

— Площадка свободна. Посадку разрешаю.

К посадочной площадке уже мчались санитарная и пожарная машины.

Но испытания Мордина на этом не закончились. Когда на подходе к аэродрому он нажал кнопку выпуска шасси, на приборной доске вспыхнули разноцветные лампочки: левая — зеленая, правая — красная. Значит, не только правый мотор, но и правое шасси повреждено. Не стало на замок и переднее колесо. Садиться на бетон на одно колесо, при одном работающем моторе — верная гибель. Как быть? Земля неумолимо приближалась, а в глазах летчика то и дело проплывали радужные круги: потеряно много крови, в любую минуту можно лишиться сознания… Посоветоваться с руководителем полета? Поздно!

«Буду садиться на «брюхо», — решил летчик.

Он нажал на кнопку убора шасси, левая зеленая лампочка погасла и снова вспыхнула — шасси убрано! — а правое колесо безжизненно повисло под плоскостью: видимо, перебита гидросистема.

«При посадке колесо подвернется», — мелькнула мысль.

А земля уже совсем рядом. Проскочила под крылом автострада, осталась слева бетонированная взлетная полоса, справа промелькнули самолеты на стоянке…

Мы стояли в оцепенении. После Мордина на разведку предстояло взлетать мне с Уткиным, но непредвиденное обстоятельство задержало нас. Возвращение на одном моторе — не такое уж чрезвычайное событие, «бостон» и на одном моторе ходит сносно. Но когда увидели идущий на посадку самолет с одной «болтающейся ногой» да еще со значительным отклонением от линии посадочной полосы, мы поняли: с экипажем случилась большая беда.

Мордин «притер» самолет мастерски: выровнял на предельно малой высоте и малой скорости. И все же приземление было ужасным: сноп огня вырвался из-под самолета, когда он «пропахал» землю, машину кинуло вправо, куда-то в сторону отлетело огромное колесо, подвернувшееся при ударе, лопасти винта левого мотора загнулись, как лепестки подсолнуха. И все это — при душераздирающем скрежете металла о каменистую землю.

Мы кинулись к самолету. Боялись, что он вот-вот вспыхнет, при пустых баках это особенно опасно…

Вытащили из кабины штурмана Грималовского. У него безжизненно болталась правая рука. Особенно плох был радист Калинин: перебита нога, большая потеря крови. Наш полковой врач Борис Орецкий принялся прежде всего за него: приводил в чувство, накладывал на ногу жгут. Ранен был и Колодяжный. Мордин сидел в кабине бледный, с закрытыми глазами, откинув голову на спинку сиденья. Его осторожно вынесли на руках. У него оказалось два ранения: в правый бок и левую ногу.

— Как ребята? — тихо спросил он.

— Живы, — услышал в ответ.

Самолет, к счастью, не загорелся.

Наши фотоспецы в это время уже проявляли драгоценную пленку. Она была доставлена вовремя. А главное — торпедоносцы вышли точно в указанный разведчиками квадрат и нанесли смертельный удар по кораблям врага.

Подвиг Виктора Беликова

Темная южная ночь накрыла аэродром. И без того недалекие горы придвинулись совсем близко, угрожающе нависли, казалось, прямо над головой, над взлетной полосой, протянувшейся вдоль берега, над укрытыми в каменных капонирах самолетами. Это была минута, когда луна еще находилась где-то далеко за горным хребтом, а звезды, медленно разгораясь, поблескивали пока тускло, невыразительно.

Два дня назад мы приземлились на этом незнакомом аэродроме. Нам, трем экипажам дальних разведчиков, приказано выполнить необычные задания: Уткину и Рожкову слетать «в гости» к крымским партизанам — доставить продукты и боеприпасы, в которых они очень нуждались; третьему — Жене Акимову — поручалось доставить в тыл врага группу парашютистов.

Сам по себе полет к партизанам вроде бы и не сложен с точки зрения ориентировки. Крымские горы — рядом, ночь стоит ясная, безоблачная. Надо пройти над указанным местом, найти сигнальные огни, определить упреждение и вовремя нажать кнопку сбрасывателя, чтобы груз упал точно «к ногам» партизан. Все просто. Если бы не одно «но»: летать предстояло на высоте гораздо меньшей, чем высота горных вершин. А самолет — вон какая махина, да еще с таким грузом, тут особенно не разгуляешься…

Дождались сигнала на вылет. Через полчаса приблизились к Крымскому побережью. Медный диск луны уже высоко поднялся над горизонтом, в неярком ее мерцании хорошо были видны горы. Самолет шел с небольшим снижением, моторы гудели монотонно, как-то особенно спокойно. Слева подковой изгибалась бухта, там угадывалась Ялта — замершая, затемненная, изувеченная врагом. Впереди, справа по курсу, возвышалась громада Чатыр-Дага, слева — конусообразная гора Черная. На моей карте рядом с Палат-горой нанесена точка — площадка, на которой должны вспыхнуть четыре сигнальных костра, образующих квадрат.

Делаем пробный заход — чуть выше гор, чтобы осмотреть местность, убедиться, видны ли костры. Точно: при нашем приближении в указанном месте блеснули четыре светлячка и сразу же, как только самолет прошел, начали затухать.

— Разворачивайся, будем идти на сбрасывание, — говорю Уткину.

— Добро, — коротко отвечает он.

Самолет, снижаясь, делает плавный разворот к морю, чтобы оттуда «нырнуть» в горловину долины, к уже знакомой площадке. Вот было бы славно, если бы ее устроили на самой вершине Чатыр-Дага! Но это, увы, невозможно. Крым уже в тылу врага. Только недавно оккупанты бросили на прочес леса несколько дивизий, пытаясь одним ударом уничтожить все партизанские отряды. Это было трудное для партизан время. Стараясь уклониться от боев, они уходили в самые глухие, недоступные чащи, но крымские леса сравнительно невелики, горячие схватки с врагом вспыхивали то в одном, то в другом месте. После последнего прочесывания у партизан сложилось особенно тяжелое положение с продовольствием и боеприпасами.

В штабе, где получали задание на полет, мы неожиданно встретили необычного вида «дядьку», как тут же окрестил его кто-то. Это был невысокий чернобородый человек с несоразмерно крупной головой и очень бледным, изможденным лицом. Всего несколько дней, как он прибыл из крымских лесов. Как он оттуда выбрался, мы не знали, но сразу же прониклись к нему уважением и прислушивались к каждому его слову. А он сообщил, что сейчас фашисты блокировали все выходы из леса, на всех шоссейных дорогах много войск, и поэтому партизанам выбраться «на добычу» очень трудно. Каждый сухарь, каждый патрон — на вес золота.

— Большая надежда на вашу помощь, товарищи, — негромко говорил он. — На Чатыр-Даге и Черной, где были партизаны, сейчас тоже неспокойно, придется бросать грузы в другом месте, ниже вершин. Мы понимаем, это трудно, но другого выхода нет. Большая просьба: будьте повнимательнее, потому что враг рядом, долго жечь костры нельзя. И бросайте поточнее, чтобы мешки достались нам, а не немцам.

Мы помнили эту просьбу. И теперь, выполняя ее, направляем самолет прямо в черную беспросветную горловину долины между Чатыр-Дагом и горой Черной. Самолет снижался, и от этого казалось, что горы вокруг быстро растут, поднимаясь ввысь. Слева приближается вершина Черной, освещенная размытым светом луны, справа угрожающе надвигается темная громада Чатыр-Дага, и не сразу уловишь — сама ли это гора или только мрачная тень ее. Впереди — тоже вершина. Еще при пробном заходе я заметил: если держать курс точно на эту вершину, самолет пройдет как раз над партизанской площадкой.

— Чуть левее, — говорю Уткину. — Держи на вершину. Вот так!

— Добро! — слышу любимое его словечко.

Мы уже давно понимаем друг друга с полуслова. Не первый раз идем в воздух вместе, за плечами десятки полетов на дальнюю разведку.

Притихли настороженно в хвостовой части стрелки, умолкла радиостанция, только монотонный гул моторов наполняет кабины. Я верю в твердую руку Мини Уткина, в его цепкий глаз. Знаю: если он «вцепился» в эту вершину — не отвернет в сторону ни на градус, пока не услышит короткое: «Отворот!»

Я — весь внимание. Самолет идет в густой темноте долины, тень Чатыр-Дага уже накрыла нас, кажется, вот-вот правой плоскостью заденем верхушки деревьев или черкнем по каменному склону, и тогда самолет неудержимо бросит в сторону и все будет кончено в одно мгновенье…

Но об этом думать некогда. Я слежу за землей, и только одна мысль сверлит мозг: «Где огни?»

И вдруг четыре ярких светляка вспыхивают впереди, чуть левее носа самолета, я бросаю Уткину: «Лево — десять!», и тотчас самолет рывком кидается в сторону, продольная линия на плексигласе, обозначающая ось самолета, ложится точно на четырехугольник огней. Еще несколько томительных секунд огни движутся по этой линии, движутся очень медленно, словно нехотя, и я краем глаза замечаю, как сгущается темень, как впереди растет, раздуваясь до неимоверных размеров, гора. Вот огни уже совсем близко… «Пора!» Я нажимаю кнопку сбрасывателя, самолет облегченно вздрагивает.

— Отворот!

Моторы тотчас дико взвывают, самолет, задрав нос кверху, шарахается от черной, как смерть, горы Чатыр-Даг, от острой вершины другой горы, уплывающей под «брюхо» и готовой, кажется, распороть его.

— Пор-рр-ядок! — в два голоса кричат стрелки. — Горы внизу!

Вскоре мы приземляемся на знакомом уже аэродроме. Следом показался и другой самолет: Рожков с Ковальчуком. Мы облегченно вздыхаем: задание выполнено. Правда, не совсем: уже торопятся к самолетам автомашины с новыми «гостинцами», до рассвета предстоит еще один полет к партизанам. Но теперь уже легче — с обстановкой ознакомились.

Пока механики готовят самолеты, мы присели у капонира отдохнуть. Миня достает из кабины небольшой термос, наливает еще горячий крепкий чай. После полета он кажется особенно вкусным, бодрящим.

— Как там Женька, интересно, — раздумчиво говорит Миня.

Я тоже думаю об экипаже Акимова. Пока мы еще раз слетаем к партизанам, вернется, видимо, и он. Полет не такой уж сложный, задание экипаж Жени Акимова выполнит. А вот что станется с теми славными парнями-парашютистами, которые оставят самолет и кинутся в беспросветную темень, мы узнаем не скоро. Если вообще узнаем когда-нибудь. Совсем недавно отсюда мы возили десантников под Новороссийск, на Малую землю, теперь у них — другая задача, возможно, не менее сложная.

В ожидании сигнала на второй вылет сидим молча, каждый занят своими думами. Два пилота и два штурмана. Радисты и стрелки проверяют в кабинах радиостанции и пулеметы, механики еще и еще раз просматривают моторы, прощупывают заглушки бензобаков, — эти всегда волнуются за исправность самолета, пожалуй, больше, чем мы, летчики.

Время тянется медленно. Саня Рожков — крупный, розовощекий, похожий чем-то на актера-трагика, прислонившись к стенке капонира, смотрит на небо, может, ищет свою счастливую звезду. Его штурман Ваня Ковальчук — очень скромный, всегда почему-то краснеющий при разговоре, молча покусывает свежую травинку. Миня Уткин, не торопясь, докуривает «беломорину» — «заряжается» на весь полет.

Говорить как-то не хочется. За два дня, пока мы готовились к этим полетам, в гвардейском минно-торпедном полку, который постоянно базируется на этом аэродроме, произошло событие, взволновавшее до глубины души всех, в том числе и нас, летчиков другой части. В день нашего прилета погиб Виктор Беликов.

Когда мы после посадки зашли в столовую, экипаж Беликова сидел за соседним столиком. Я не видел Виктора почти четыре года. Учились мы в одном училище, летную подготовку проходили на одном аэродроме, даже гидросамолеты наши стояли рядом, хвостом к хвосту, хотя отряды у нас были разные: он проходил курс пилота, я — штурмана. И жили рядом, в одном курсантском корпусе, так что знали друг друга хорошо. Виктор был высок, худощав, какой-то угловато-нескладный. Товарищи над ним подшучивали, он не обижался. А инструкторы хвалили:

— В воздухе Беликов — молодец!

После училища судьба нас разбросала, и вот мы встретились через несколько лет. Оказывается, его хорошо знали и Уткин, и Рожков, и Акимов. Знали и его штурмана Василия Овсянникова — их однокурсника. В общем, встреча оказалась неожиданной и теплой.

Виктор Беликов, увидев нас, отодвинул тарелку в сторону, неторопливо поднялся, пошел навстречу — высокий, слегка сутуловатый, в коричневом, не по росту коротком, довольно потрепанном реглане. Его серые глаза весело щурились.

— Сколько зим, сколько лет, — проговорил он чуть хрипловатым голосом, протягивая сразу обе руки. — Зачем пожаловали, братцы?

— Прикоснуться к гвардейской славе, — как всегда, пустил дружескую «шпильку» Рожков.

Сдвинули два столика, сели вокруг. Пошел обычный дружеский разговор: о полетах, о друзьях-товарищах. Вспомнили и тех, кого уже не было среди нас, вспомнили Севастополь, в котором сейчас хозяйничали фашисты.

— Да, далеко, гады, забрались, — сказал Виктор, и две резкие складки прорезали его высокий открытый лоб. — Ну, ничего, мы им еще припомним наш Севастополь!

Это был уже не тот нескладный юноша, которого я знал по училищу, его движения были скупы, сдержанны, даже голос стал совсем другим.

Со своим экипажем Виктор Беликов совершил не один десяток вылетов. О боевых делах этого опытного, слетанного экипажа не раз писали газеты. А душой экипажа был его командир Виктор Беликов, на груди которого уже красовались два ордена Красного Знамени.

В эти дни летчики-торпедоносцы работали напряженно. То и дело разведчики сообщали о вражеских караванах, идущих в Крым или обратным маршрутом. И торпедоносцы поднимались в воздух, чтобы преградить путь транспортам.

Так было и в этот раз. В столовую вбежал матрос, быстро подошел к нашему столику:

— Товарищ капитан, ваш экипаж вызывают в штаб!

— Есть в штаб! — коротко бросил в ответ Виктор, поднимаясь. — Пока, братцы!

Вскоре две пары ДБ-3ф, словно большие грузные птицы, один за другим поднялись с аэродрома.

Мы знали: вражеские транспорты шли в сопровождении миноносцев и сторожевых кораблей, с воздуха их прикрывали гидросамолеты. При таком охранении прорваться к транспортам будет нелегко…

Одну пару самолетов вел Виктор Беликов. В передней кабине находился, как всегда, штурман Василий Овсянников, в задней — два стрелка, два Григория — Зыгуля и Северин. Два коммуниста, два комсомольца — такой вот экипаж.

Самолет-разведчик все время подавал радиосигналы, и торпедоносцы обнаружили цель быстро. Шли и без того на малой высоте, а когда приблизились, перешли на бреющий полет — чем меньше высота, тем больше шансов поразить цель.

Когда идут в атаку торпедоносцы, все, что может стрелять, сосредоточивает огонь на них. Бьют все орудия транспортов, пулеметы и автоматические пушки эсминцев и сторожевых кораблей, быстроходные катера-«охотники» кидаются наперерез, сбрасывают глубинные бомбы, чтобы огромными водяными столбами заставить самолет отвернуть или хотя бы сбить с курса. Взрыв торпеды смертелен почти для любого корабля, и эту смерть несет самолет, который мчится прямо над водой, мчится стремительно, неудержимо, чтобы сбросить торпеду за 250–300 метров от судна, когда неповоротливому транспорту уже трудно уклониться от роковой встречи. Вот почему так яростен бывает огонь всех кораблей по самолетам-торпедоносцам.

На этот раз в караване было два транспорта.

Виктор Беликов видел, что первая пара впереди него шла в сплошном огне. Это немного облегчало его участь. Ведущая пара наносит удар по первому транспорту, он — по второму. «Так держать, так держать!» — звучал в наушниках голос штурмана. А Виктор впился глазами в транспорт, чтобы точно выдержать заданное штурманом упреждение. Не обращая внимания ни на разрывы снарядов, ни на сверкающие трассы пулеметных очередей… Все ближе и ближе транспорт. Краешком глаза Виктор заметил, как слева взмыли вверх два самолета — значит, торпеды сброшены… Теперь весь огонь сосредоточен на его самолете. Снаряды рвались рядом, справа и слева, сверху и впереди, вся передняя полусфера была в огне. Еще секунда-другая — и штурман нажмет кнопку, торпеда плюхнется в воду и понесется навстречу транспорту. А самолет взовьется вверх, чтобы «перепрыгнуть» через огненное кольцо.

И в это время Беликов ощутил толчок, машину начало тянуть вправо, он инстинктивно нажал на левую педаль, удерживая ее на курсе.

— Горим! — крикнул стрелок.

Виктор покосился на правое крыло: черный дым, смешанный с пламенем, расстилался на плоскости, шлейфом тянулся за самолетом…

ДБ- 3ф вздрогнул, чуть заметно подпрыгнул, освобождаясь от торпеды, мелькнул внизу транспорт, и Беликов скорей почувствовал, чем осознал, что торпеда попала точно в цель. Теперь можно уходить, но как? Пламя уже охватило всю плоскость, разрастаясь с каждым мгновеньем, подбираясь к фюзеляжу, к кабине… Садиться на воду? Но это верная гибель — кругом враги.

Он глянул влево, на караван: разломившись надвое, тонул атакованный ими транспорт. А второй? Второй был невредим. Видимо, в последнюю секунду сумел-таки уклониться от торпед, выпущенных первой парой. И тогда Виктор Беликов развернул самолет и устремился к каравану. Огненный шар неудержимо несся к транспорту. Фашисты оцепенели от ужаса, на какое-то мгновение даже прекратился огонь зениток.

«Прощайте, брат…» — только и услышали летчики голос Виктора Беликова.

На предельной скорости горящий самолет врезался во второй транспорт, огромный столб огня и дыма поднялся над морем. Транспорт, объятый пламенем, начал медленно оседать в воду. Катера охранения в панике метались по морю.

О чем подумал в последние секунды своей жизни Виктор Беликов? Что видел перед собой? Может добрую улыбку матери, которая всю жизнь будет ждать его, ушедшего в бессмертие?…

…Именно об этом печальном событии вспоминал каждый из нас, ожидая разрешения на второй вылет.

— Жаль Виктора, — вздохнул Саша Рожков. — Славный был летун. Сколько на Бухарест, на Констанцу ходил — и ничего. А тут — море…

— Всех жаль, — откликнулся Уткин. — Все ребята были славные.

Послышался гул моторов. Вспыхнул прожектор: тяжелый самолет заходил на посадку. Это возвращался экипаж Акимова.

Полет у них закончился благополучно, можно было идти отдыхать, но Женя решил иначе:

— Посидим здесь, — сказал он, — подождем вашего возвращения.

Он расстелил реглан прямо возле своего самолета, лег и молча уставился в небо. Алеша Пастушенко пристроился рядом с ним.

Жизнь на аэродроме не утихала. На другой стороне, на стоянке минно-торпедного, то и дело прогревали моторы, один за одним уходили в ночное небо самолеты, видимо, на бомбоудар.

А мы ждали разрешения на второй вылет. Женя Акимов уже задремал на своем реглане. И вдруг над головами раздалось:

— Добрый вечер, соколики.

Мы вскочили. Луна поднялась уже высоко, и было довольно светло. Перед нами стоял майор. Я сразу узнал его, хотя расстались мы ох как давно…

— Есть разрешение на вылет, — сообщил майор. — Погода в районе цели чудесная. Счастливого вам возвращения.

Он начал всем поочередно пожимать руки, а когда повернулся ко мне, вдруг оживленно воскликнул:

— О, да тут старые знакомые! Рад тебя видеть, дорогой. Вернешься, утром заходи, поговорим.

От этого дружеского приглашения стало как-то светлее на душе.

— Спасибо, товарищ майор, зайду.

Когда, небрежно приложив ладонь к козырьку, он отошел, Леша Пастушенко наклонился ко мне!

— Кто это?

— Майор Толмачев.

— Тот самый?

— Тот самый.

Наш «флажок»

…Да, это был Александр Толмачев. С того дня, как он внезапно уехал из нашей эскадрильи, прошла целая вечность. До войны Толмачев был флагштурманом нашей 45-й отдельной эскадрильи. Невысокий, стройный, очень сдержанный, необыкновенно серьезный, он был всего лишь лет на пять старше нас, но в то время такая разница в возрасте нам казалась весьма существенной, и мы смотрели на своего «флажка» (так между собой называли флагштурмана), как на старого воздушного волка.

Толмачев и вправду в штурманском деле был для нас непререкаемым авторитетом. Отлично бомбил и стрелял из пулемета, доказывал и показывал всем, как важна в ночных полетах астроориентировка, к которой мы относились с недоверием, рассказывал о радионавигации, хотя никакого радиокомпаса на МБР-2 не было. И еще много других интересных новинок преподносил нам.

За полгода совместной службы мы притерлись, привыкли друг к другу. Знали, что Толмачев до того, как попасть в военно-морское авиационное училище (которое кончали почти все морские летчики), окончил Высшее военно-морское училище имени Фрунзе в Ленинграде, и это тоже вызывало уважение — штурман «в квадрате»: и морской, и воздушный.

Поздней осенью 1940 года, после маневров Черноморского флота, Саша Толмачев неожиданно простился с нами. Оказывается, он попросился в часть, где на вооружении были новые, более современные самолеты, у которых и скорость не та, что у МБР-2, и вооружение более сильное, и навигационное оборудование — что надо. Просьба была удовлетворена. Мы расстались.

А услышали снова о нем уже в первые дни войны.

23 июня 1941 года наши самолеты совершили дерзкий налет на порт Констанца, где было сосредоточено много немецких и румынских кораблей. Удар был произведен днем, в ясную погоду, одними бомбардировщиками, без прикрытия истребителей. Было потоплено несколько кораблей, зажжены нефтехранилища. Все самолеты вернулись на аэродром невредимыми. Первую девятку командира эскадрильи П. Ф. Семенюка вел штурман Толмачев. Точность его расчетов особо подчеркивалась в сообщении.

С этого дня удары по портам врага следовали один за другим, и даже чванливые немецкие генералы, опьяненные первыми успехами на фронте, вынуждены были признать их силу и принимать срочные меры. Начальник генерального штаба сухопутных войск фашистской Германии генерал-полковник Ф. Гальдер на четвертый день войны — 25 июня 1941 года — записал в своем дневнике: «Налеты авиации противника на Констанцу усиливаются. Германские истребительные эскадрильи стянуты на защиту нефтепромыслов. Русская авиация совершила также налеты на Браилу и Галац».

Действительно, опомнившись после шока, вызванного дерзким налетом на Констанцу, фашисты перебросили к черноморским берегам Румынии несколько частей истребительной авиации, усилили зенитную оборону всех портов — и морских, и речных. На Дунае наносить удары с каждым днем становилось все труднее.

13 июля 1941 года воздушная разведка донесла: в дунайский порт Тульча пришли транспорты с войсками и техникой. Медлить было нельзя: Тульча — ближайший порт, где сосредоточивались фашистские войска для форсирования Дуная у Измаила и наступления на Одессу.

Летчиков, отдыхавших после полетов, подняли по тревоге. В штабе их встретил командир полка Н. А. Токарев. Он был необычайно суров.

— Задание ответственнейшее, — сказал Николай Александрович. — От его выполнения зависит жизнь сотен тысяч наших бойцов, а может, и судьба всего южного участка нашего фронта. Уничтожить транспорты надо во что бы то ни стало. Группу поведу я. Высота на боевом курсе — максимум две тысячи метров. Порт Тульча, вы знаете, сильно укреплен зенитками, рядом аэродром, к тому же цель — в глубине вражеской территории, так что внезапность налета исключена, воздушный бой, видимо, неизбежен. Считаю целесообразным также выделить один самолет для подавления зениток. Их надо поразить точно, с небольшой высоты, особая ответственность тут ложится на штурмана. Предлагаю поручить это задание экипажу… — Он на секунду умолк, переводя испытующий взгляд с одного летчика на другого, и остановил его на Толмачеве. Штурман встал.

— Экипажу капитана Семенюка, — сказал Токарев. — Лучше капитана Толмачева этот район никто не знает.

— Есть, — коротко ответил Толмачев.

…Уже больше часа они находились в воздухе. Шли пока общей группой. И вот — Тульча. Она раскинулась в том месте, где широкий Дунай, приближаясь к Черному морю, разрывается на три рукава. При подходе к Измаилу несколько пар истребителей И-16, покачав крыльями, подошли к группе бомбардировщиков и пристроились немного выше и чуть сзади, чтобы в случае необходимости отразить нападение «мессеров».

Толмачев не отрываясь следил за портом, высматривал зенитки. Он видел их и в прежние полеты, иногда даже наносил их расположение на карту, но все же основное внимание тогда уделял бомбометанию. Теперь задача иная: найти зенитки, снизиться как можно ниже и точно поразить их осколочными и фугасными бомбами, чтобы дать возможность остальным самолетам нанести прицельный удар по кораблям.

Близость цели заставила летчиков еще больше сжать строй, все внимание — на ведущего. Скоро боевой курс — открываются бомболюки. «Пора!» — решает Толмачев и коротко бросает летчику:

— Отворот!

Бомбардировщик резко ныряет вниз, набирая скорость. Группа осталась выше, над облаками, а их самолет теперь идет к цели, прямо в пасть зверю. В считанные секунды проскочили молочную белизну облаков, под крылом мелькнула лента Дуная. Прямо по носу — квадраты городских кварталов на берегу широкой реки, огромные коробки транспортов у причалов. Толмачев уже видит характерные треугольники зенитных батарей с орудиями у каждой вершины, он знает, что и их самолет прекрасно виден с земли, но зенитки почему-то не открывают огонь, словно замерли.

«Почему молчат? — мелькнула мысль. — Неужели хитрят, ждут группу?»

Толмачев припал к прицелу, поймал батарею.

— Влево пять! — скомандовал он.

И в этот миг раздался тревожный голос стрелка-радиста Егорова:

— Слева «мессеры!» — И сразу же застучал крупнокалиберный пулемет: ду-ду-ду! ду-ду-ду!

Так вот почему молчат зенитки!

— Так держать!

Одна кассета осколочных бомб ринулась вниз, навстречу зенитке. А Толмачев уже ловит новую батарею, наводит на нее самолет.

Неистово застучали оба пулемета стрелков, значит, и снизу подбираются «мессеры».

— Спокойно, Саша, не промахнись! — Это Семенюк. Голос ровный, неторопливый, словно они бомбят на полигоне, а не под атакой истребителей.

Сбросили еще одну кассету осколочных бомб, потом еще, еще. Полетели фугасные бомбы. Зенитки молчат. Голос радиста Егорова:

— Еще пара истребителей.

И вдруг ликующий голос:

— Есть один! Ага, гад, получил!

Самолет содрогается от пулеметных очередей. На левой плоскости мгновенно расцвело несколько «лилий» — снарядами «мессера» разворочен металл. Черная тень истребителя мелькнула под плоскостью, потом шарахнулась в сторону — «мессер» разворачивался для новой атаки…

Высота падала. Стрелка альтиметра уже приближалась к единице — всего тысяча метров отделяла самолет от земли. И в эту секунду сердце штурмана радостно дрогнуло: он увидел, как над транспортом взвился огромный огненно-черный столб и корабль начал оседать на правый борт. Поднялись взрывы и в других уголках порта. Толмачев понял: группа Токарева бомбит, удар по врагу нанесен точный, смертельный. Только сейчас ожили зенитки, но их бешеная ярость уже не страшна: поздно!

Теперь можно уходить.

— Отворот влево!

Город, порт, река — все нырнуло в сторону, самолет лег в крутой разворот, уходя от опасности. Почти не переставая стучали пулеметы — стрелки отбивались от вражеских истребителей. И вдруг бомбардировщик вздрогнул всем корпусом, словно споткнувшись о невидимое препятствие, замер на мгновенье, и тотчас его нос, до этого опущенный вниз, начал медленно ползти вверх, пересекая горизонт. Толмачев почувствовал, как огнем обожгло в нескольких местах спину.

«Неужели ранен?» — подумал он, но уже в следующее мгновенье забыл об этом: горизонт уходил все ниже, словно самолет оседал на хвост. Значит, скорость теряется, в любую секунду машина может сорваться в плоский штопор — самая опасная в воздухе ситуация…

Что случилось? Такого с Семенюком не бывало никогда.

— Командир, командир! — встревожился Толмачев.

Семенюк не отвечал. Штурман повернулся, глянул в щель под приборной доской и вздрогнул: Семенюк сидел бледный, из-под шлема струилась кровь, заливала глаза, сжатые губы. Руки обессиленно лежали на коленях, ручка управления свободно покачивалась…

Толмачев выхватил из зажимов штурманскую ручку управления, вставил в гнездо и что есть силы отжал от себя. Почти одновременно решительным движением левой руки двинул секторы газа вперед до отказа. Взревели моторы, нос самолета начал медленно опускаться, приближаясь к горизонту.

«Пор-рядок!» — процедил сквозь зубы штурман. До земли оставалось каких-нибудь несколько сот метров, но моторы уже работали на полной мощности, самолет слушался рулей управления. Толмачев потянул ручку на себя, вывел машину в горизонтальное положение, сбросил газ. Вот когда он с полной ясностью осознал, как необходимо штурману умение управлять самолетом!

«По закону» штурманам не положено водить самолет, в училище они не проходят курс пилотирования. Но на тех бомбардировщиках (таких, как ДБ-3ф), где имелось двойное управление — у пилота и штурмана, многие штурманы осваивали эту науку уже в частях. Сейчас это пригодилось.

Но как быть дальше? О возвращении в Крым, через все Черное море, и думать нечего — дотянуть бы хоть до Измаила, где свои. Теперь Толмачев уже не сомневался, что ранен. Нестерпимо ломило спину, он чувствовал, как на парашюте, на котором сидел, накапливается густая, липкая кровь. В голове стоял невообразимый шум. Хотелось оглянуться назад, посмотреть еще раз на Семенюка, но каждое движение причиняло острую боль. «Только бы не потерять сознание», — промелькнула тревожная мысль.

Пулеметы стрелков молчали.

«Неужели убиты? Значит, «мессеры»…»

И неожиданно новая мысль: «Мессеров-то нет! Нет! Наверное, погнались за нашими бомбардировщиками».

Но и это открытие не принесло особой радости. Силы быстро таяли. Лицо покрылось холодной испариной, все тело пронизывала противная дрожь. В наушниках откуда-то издалека, будто из глубокого колодца, пробился глухой, прерывающийся голос: «Командир… левой плоск… бьет… бензин…»

Толмачев скорее догадался, нежели узнал Егорова.

«Бьет бензин! Значит, бак пробит!»

Только этого не хватало! Через поврежденный бак при сильном отсосе может вытянуть бензин и из других, а отключить пробитый бак он не сможет — краны переключения находятся в пилотской кабине. Уменьшить газ левого мотора? Но что это даст? Одна надежда на то, что бензин не успеет уйти — лететь осталось не так уж долго.

«Командир… коман… бензин», — снова ожили наушники.

Он нажал кнопку переговорного устройства:

— Стрелки, стрелки! Вас понял. Командир тяжело ранен. Самолет веду я.

Он покосился через левое плечо, в небольшую прорезь под приборной доской увидел лицо Семенюка: спокойное, уже покрытое смертельной желтизной, с черными потеками застывшей крови. Никаких признаков жизни. Толмачев понял, что командир мертв, но говорить об этом стрелкам не стал. Пусть знает он один.

Земля то расплывалась, то вырисовывалась четко, контрастно, как на свежем фотоснимке. К горлу подступала тошнота, какой прежде он в воздухе никогда не испытывал. Понимал: сказывается потеря крови. Крепче сжал зубы, приказал себе: «Держаться! Держаться!»

Судорожно дернулся, захлебнулся, видимо, без бензина, левый мотор, самолет резко кинуло в сторону. Пытаясь удержать машину на курсе, Толмачев наклонил ручку управления вправо, нажал на правую педаль рулей поворота. На мгновение он даже забыл, что ранен. Но рана тут же напомнила о себе: острая боль пронзила все тело, оранжевые круги поплыли перед глазами…

Забытье длилось секунду-две. Когда он очнулся, увидел, что земля летит навстречу. Левый мотор молчал, самолет тянуло куда-то в сторону от курса. Нужно довернуть вправо и удерживать его, как разгоряченного коня. Но руки стали вялыми, непослушными, голова отяжелела, будто налитая свинцом, и каждое движение стоило огромных усилий.

С трудом он вывел машину в горизонтальный полет. Неожиданно снова заработал левый мотор. Теперь самолет мчался почти над землей. Толмачев медленно, очень осторожно потянул ручку на себя, чтобы набрать побольше высоту, но через несколько секунд левый мотор снова «чихнул», видимо, плохо поступал бензин, и он отжал ручку, вновь перевел машину в горизонтальный полет. Так и летел: то теряя на короткие секунды сознание, то снова приходя в себя. Сколько летел — не знает.

— Штурман, штурман! — откуда-то очень издалека звал Егоров. От звука голоса в наушниках он встрепенулся, увидел темную полосу воды, понял, что это Дунай, за ним — своя земля. Невысокий берег надвигался неумолимо, бомбардировщик шел с креном, потому что левый мотор уже несколько минут молчал. Не было сил, чтобы поднять машину над берегом, казалось вот-вот крылом она чиркнет по воде. Каким-то нечеловеческим усилием Толмачев дернул ручку на себя, заметил, как берег нырнул под самолет, и в ту же секунду сильный толчок кинул его куда-то вперед… Удар!

И мрак. Глубокий, бездонный мрак.

Самолет несколько метров прополз по земле и остановился. При ударе левый мотор отлетел на несколько метров, лопасти на правом загнулись назад, передняя штурманская кабина, почти вся из прозрачного плексигласа, разлетелась на мелкие осколки, оголив нутро самолета.

Первым из кабины выбрался стрелок Якушев, за ним, прихрамывая, вылез стрелок-радист Егоров. Якушев кинулся к кабине летчика, сорвал плексигласовый колпак.

— Товарищ командир! — И умолк.

Раненый Егоров, превозмогая боль, подбежал к Толмачеву.

При ударе штурмана выбросило из кабины, он лежал, распластавшись, в нескольких метрах от самолета. Егоров осторожно перевернул его на бок, расстегнул лямки парашюта, положил на спину. В смертельно бледном лице не было никаких признаков жизни. Егоров расстегнул китель, приник ухом к груди Толмачева, с трудом услышал редкие, чуть заметные толчки…

К самолету уже бежали люди. Через несколько минут стремительно подкатила черная легковая машина, дверца торопливо распахнулась, из нее выскочил крупный человек в морской форме. Это был член военного совета Черноморского флота дивизионный комиссар Николай Михайлович Кулаков.

Егоров шагнул навстречу:

— Товарищ вице-адмирал…

— Что с летчиком? — перебил его Кулаков.

— Убит в воздухе.

— Кто же привел самолет?

— Штурман Толмачев.

— Что с ним?

— Тяжело ранен, без сознания.

Николай Михайлович резко повернулся к офицеру, стоявшему рядом, приказал:

— Быстро — в Измаил. Врача сюда. Подготовить санитарный самолет.

Шел только 22-й день Великой Отечественной. Впереди была еще вся война.

* * *

Молодость брала свое. Силы, хоть и медленно, восстанавливались. Через месяц Толмачеву предложили путевку в санаторий, он наотрез отказался — тянуло в часть. Врачи настаивали. И он сдался — уехал в санаторий. А через несколько дней сбежал, оставив записку главврачу: «Не волнуйтесь. Курорт мне вреден. Уехал в часть. Толмачев».

В части его ждала новость: назначен штурманом полка. Теперь ему предстояло летать с прославленным летчиком — Героем Советского Союза Н. А. Токаревым.

Через полтора месяца после ранения он повел группу бомбардировщиков на удар по вражескому аэродрому.

— В воздухе окрепну, — отвечал врачам.

Это были трудные, тревожные дни. Фашистские полчища подкатывались к Перекопу, чтобы закрыть ворота Крыма. Немцы на весь мир кричали, что русская армия разбита, что до победы остались считанные недели.

Мрачными ходили летчики, стрелки, механики. Хмурил больше обычного густые, косматые брови командир полка Николай Александрович Токарев.

Но однажды он выглянул из маленького домика, где размещался штаб полка, и повеселевшим голосом приказал рассыльному:

— Штурмана полка ко мне! И вот эти экипажи, — добавил, подавая листок бумаги.

На листке стояло шесть фамилий: Чумичев, Скориков, Черниенко, Острошапкин, Беликов, Чупров. Это были шесть лучших экипажей — четыре комэска и два командира звена, экипажи, которые могли летать в любую погоду, днем и ночью. И самолеты у них были самые новые — ДБ-3ф, а не «букашки» (ДБ-3б).

На КП, где через несколько минут собрались вызванные экипажи, их встретил начальник штаба военно-воздушных сил Черноморского флота — уже немолодой генерал.

— Немцы на всех перекрестках горланят, что наша авиация уничтожена, — начал он сдержанно. — Ставка Верховного Главнокомандования приказала сегодня ночью нанести мощный удар по логову фашистских извергов — Берлину и их прихвостней — Бухаресту. По Берлину удар наносят летчики-балтийцы полковника Преображенского, Бухарест поручен нам. Группу поведет командир полка. Давайте вместе подумаем, как лучше выполнить поставленную задачу.

Задание оказалось сложным во всех отношениях: надо было ночью поднять с полевого аэродрома до предела нагруженные горючим и бомбами самолеты. Уменьшить нагрузку нельзя: даже при полных баках горючего для полета к этой цели и обратно хватало еле-еле. К тому же искать цель предстояло над сушей, ночью, в глубоком тылу врага, где возможна схватка с истребителями, да и зенитная оборона, как показала разведка, вокруг Бухареста очень мощная.

К полету тщательно готовились все, особенно Толмачев со штурманами. Прокладывали маршрут, рассчитывали расход горючего, делали расчеты на бомбометание. Чтобы обеспечить самолетам кратчайший обратный путь, недалеко от аэродрома установили приводную радиостанцию. Толмачев радионавигации в данном случае уделял особое внимание.

Вылетели 8 сентября после захода солнца, когда еще видна линия горизонта. Первым шел экипаж командира: ему предстояло не только поразить указанные объекты, но и сбросить над целью САБы, которые облегчат нахождение цели и бомбометание остальным экипажам.

ДБ- 3ф упорно карабкается вверх: 500, 600, 700 метров… Из-за горизонта выползает луна, становится светлев. Под крылом вода и вода — до самых румынских берегов. Справа, вдали отчетливо видны пожары, небо изрешечено разноцветными трассами, без конца вспыхивают разрывы снарядов. Это сражается многострадальная Одесса.

На подходе к румынскому берегу Толмачев уточнил местонахождение, дал поправку курса летчику. Надо точно выйти в точку пересечения железнодорожной линии из Констанцы с кольцевой Бухарестской дорогой. Эта точка отправная для боевого курса на основную цель — военные заводы Бухареста.

Высота свыше пяти тысяч метров, уже отчетливо видна кольцевая дорога, река, пересекающая город, огненные строчки на городских магистралях. Как в мирное время! Ни один прожектор не вспыхивает, молчат зенитки. Толмачеву радоваться бы, а у него злость закипает: «Гады, иллюминацию устроили! Уверены, что до них не доберутся — глубокий тыл! Ну, погодите!»

Ночью, как правило, бомбы сбрасываются по механическому угломеру, но внизу было настолько светло, что Толмачев решил использовать полуавтоматический оптический прицел, который позволяет точнее поразить цель. Спокойно, как на полигоне, определил он угол сноса, установил все данные.

— Курс!

— Есть курс! — откликнулся командир.

Цель движется точно по диаметральной линии прицела. Дошла до центра окружности, накрыла перекрестье… Толмачев тотчас нажал на кнопку электросбрасывателя. Самолет, освободившись от тысячекилограммовой бомбы, заметно подпрыгнул вверх.

— Отворот влево!

Бомбардировщик ложится в левый вираж, идет со снижением. Внизу вспыхивают САБы, сброшенные одновременно с «фугаской». Опускаясь на парашютах, они освещают землю, как днем. И вот — взрыв: огромный, оранжево-красный столб поднялся среди заводских корпусов, он словно завис в воздухе, расползаясь по сторонам.

Только сейчас засуетились на земле прожектора, ударили зенитки.

Еще не осел столб первого взрыва, как Толмачев увидел новый взрыв, потом еще, еще… Это бомбили его товарищи.

Вражеские зенитчики опомнились, начали вести огонь организованнее. Город погрузился в полный мрак, но теперь у летчиков был надежный ориентир: внизу полыхал пожар, а сверху подсвечивали САБы. Самолеты заходили с разных направлений, эшелонированно, поймать прожекторам их было не так-то просто, и зенитки били вслепую.

Через полчаса вражеская территория осталась позади. Штурман настроился на приводную радиостанцию, включил радиокомпас. Стрелка дрогнула и отклонилась влево. Токарев довольно крякнул, довернул самолет, «загнал» стрелку на центр шкалы и неожиданно весело пробасил:

— Штурман! Давай подкрепление, а то что-то во рту пересохло.

Была у Токарева такая привычка: успешное выполнение боевого задания «отмечать» на обратном пути чашечкой крепкого кофе с кусочком шоколада. Команда о «подкреплении» — верный признак хорошего настроения командира.

Толмачев подал ему термос, плитку шоколада. Вставил ручку управления в гнездо, ноги привычно легли на педали руля поворота: работа у штурмана практически закончена, можно и подменить пилота.

Через 320 минут после взлета показался родной берег Крыма. Все самолеты вернулись на аэродром целыми и невредимыми.

В ночь на 13 сентября командир полка Н. А. Токарев снова повел своих «орлов» на Бухарест. На этот раз город был затемнен, при подходе вспыхнули прожектора, зенитки открыли яростный огонь, появились ночные истребители. Но все самолеты отбомбились точно.

Много позже Толмачев узнал результаты двух ночных ударов по Бухаресту: уничтожены корпуса военных предприятий — завода и фабрики, разбит ряд крупных административных зданий. Стамбульский корреспондент английской газеты «Таймс» писал: «Интенсивные действия советской авиации заставили румынское правительство перенести свою столицу из Бухареста в Синаю».

А в сообщении Совинформбюро эти полеты были отмечены всего одной строчкой: «Наша авиация произвела ночной бомбоудар по Берлину и Бухаресту». Эта строчка стала словно перекличкой между балтийскими и черноморскими летчиками.

Во власти стихии

Летчик Евгений Сазонов со штурманом Сашей Емельяновым и стрелками Бутенко и Яровым рано утром вылетели на разведку. Через полтора часа было получено радио: «Возвращаюсь на одном моторе». Еще через 20 минут — новое сообщение: «Хвоя, квадрат…». «Хвоя» — это сигнал о вынужденной посадке. Значит, отказал и второй мотор. Другой причины быть не могло: решиться сесть в море на большом металлическом самолете сможет далеко не каждый летчик, разве уж когда не остается никакой возможности протянуть еще хотя бы километр.

Это был первый случай вынужденной посадки на ДБ-3ф в море. Мы знали, что даже при благополучном приводнении, если самолет не развалится, не получит больших пробоин, продержаться на плаву он может минут десять, не больше. Этого времени хватает лишь на то, чтобы вытащить резиновую лодку и надуть ее. Но бороться со стихией в открытом море в маленькой лодке экипажу нелегко.

И мы, разумеется, заволновались.

Квадрат посадки оказался на траверзе горы Опук, южнее Керчи, недалеко от берега, занятого врагом. Поэтому на поиски послали три МБР-2 в сопровождении истребителей «аэрокобра», следом вылетело два наших «бостона». Прошло часа три, возвратились «бостоны» — ничего не обнаружили. Одному из них пришлось принять бой с двумя Ме-110. Правда, бой был скоротечным — «мессера» предприняли всего одну атаку и ушли.

После обеда в штаб вызвали наш экипаж. Погода начала портиться, задул свежий норд-ост. Теперь на море, понятно, поднимется волнение, особенно в районе Новороссийска, но искать экипаж все равно надо.

И мы на новеньком «бостоне» поднялись в воздух. Взяли с собой аварийный пакет с продовольствием и пресной водой, чтобы сбросить при обнаружении экипажа, сразу после взлета связались с катером-охотником, который в полной готовности стоял в Геленджике.

В районе поиска ветер уже разыгрался вовсю, на волнах появились белые «барашки». Предыдущие экипажи ходили галсами с востока на запад и обратно, приближаясь постепенно к берегу Керченского полуострова или удаляясь от него. И я подумал: при полете перпендикулярно волне маленькую лодку за гребнем вряд ли заметишь; в лучшем случае она только мелькнет — и снова исчезнет. Если же ходить вдоль волны, — лодку можно увидеть издали. Кроме того, при полете с юга на север мы каждый раз выходим на видимость береговой черты, что позволяет уточнить правильность расчета галсов, а в море такой возможности нет. Высказал свои соображения Уткину, он со мной согласился.

Уже два часа мы «утюжили» воздух. Сильный ветер все время сносил нас на запад, приходилось вносить коррективы в расчеты. От длительного мелькания волн при полете на малой высоте начало рябить в глазах, гребешки волн стали казаться лодками, я даже несколько раз подворачивал самолет на такую «лодку», но она сразу таяла при приближении. А, кроме того, надо было поглядывать и за небом, — недалеко был аэродром врага, где базировались истребители.

Когда уже были утрачены, казалось, всякие надежды, вдруг впереди, чуть левее курса, мелькнуло ярко-оранжевое пятно. Мелькнуло — и провалилось в пучину. Лодка! Оранжевая лодка!

— Пять лево! — крикнул я Уткину. — Приготовиться к сбрасыванию! — Это уже команда Виктору Бондареву, радисту, у которого находится аварийный пакет.

Уткин подвернул влево, и я снова увидел оранжевую точку, которая приближалась к самолету, — теперь уже точно по курсу. Лодка! Я уже вижу людей в ней, они тоже заметили самолет, машут руками.

— Витя, внимание!

— Есть, внимание! — отвечает Бондарев.

Огненно-яркая надувная лодка на фоне темной воды видна хорошо. Вот нос самолета приблизился к ней.

— Бросай! — кричу Бондареву.

— Бросил!

Под самолетом вспыхнул небольшой парашютик, и я вижу, как пакет, покачиваясь, опустился рядом с лодкой.

— Точно бросили! — кричит Бондарев.

— Добро, — спокойно говорит Уткин.

— Разворачивайся на лодку, я брошу им вымпел.

Уткин лег в вираж, а я торопливо пишу записку: «Ждите, будем наводить катер. Уткин, Коваленко». Засовываю записку в алюминиевый патрончик парашюта, защелкиваю крышечку. Снова навожу самолет. Бросаю.

Теперь — на Геленджик. Нужно строго выдержать курс и скорость, чтобы потом от точки выхода на берег уточнить местонахождение лодки.

Катер-охотник, получивший наше радиосообщение, уже покачивался на выходе из Геленджикской бухты. Я уточнил курс, расстояние, передал на катер. Увидел, как взбурлилась вода за его кормой: катер устремился вперед. Мы еще несколько раз прошли над ним, я уточнил курс — идет точно. Нам пора домой — мало осталось горючего, но мы еще раз проходим прямо по курсу катера, идем в море минут пятнадцать и снова находим лодку. Делаем над ней круг и только после этого берем курс на аэродром. Погода между тем быстро ухудшалась: ветер крепчал, наползала низкая облачность.

Возвратившись, мы с нетерпением ждали сообщения из Геленджика: как там катер-охотник? Но звонок раздался только вечером. Он не обрадовал нас: катер возвратился ни с чем, из-за сильного волнения моря лодку найти не удалось.

…Четверо на лодке несколько раз видели невдалеке МБР-2 и «бостоны». Знали, что их ищут, и не волновались. Особенно укрепилась уверенность, когда мы сбросили питание и воду, а затем и вымпел с запиской. Первое, что они сделали, это вволю напились пресной воды, которая показалась необыкновенно вкусной. Затем стали ждать катер. Но катер не пришел. Наступила ночь. Сильный ветер относил лодку на запад, возможно, на северо-запад, могло прибить и к вражескому берегу. Поэтому решили непрерывно грести против ветра, к кавказскому берегу. Надеялись, что утром снова появятся самолет или катер.

К третьей ночи надежда на приход катера начала угасать. Ветер поутих, грести стало легче, но иссякли запасы продовольствия, пресной воды. Силы людей быстро таяли. Отдыхали и спали по очереди.

Среди ночи случилось несчастье: стрелок Яровой во время гребли уронил свое весло — резиновую «лапу», которая одевается на руку. В темноте весло мгновенно затерялось, возможно, затонуло. Пришлось грести просто руками. Сначала это не представляло особых неудобств, но вскоре соленая морская вода начала разъедать кожу. Гребля превратилась в муку. Но никто не жаловался. Терпели.

Первым начал сдавать командир — Евгений Сазонов. Он был старше и крупнее всех — эдакий цветущий здоровяк-блондин, но за трое суток очень изменился: губы потрескались, руки кровоточили. Держался мужественно, своей вахты никому не уступал, но Саша Емельянов видел, что командиру очень трудно.

Бутенко и Яровому было, наверное, только чуть за двадцать. Оба рослые, атлетического сложения. Держались хорошо. Яровой старался незаметно подменить командира на гребле, наверное, чувствовал вину перед товарищами за потерянное весло.

Наступила пятая ночь. Стихия утихомирилась. Они гребли в одном направлении — на восток, на восток. Ориентировку давал штурман: днем — по солнцу, ночью — по звездам. Благо, у него на руке сохранились штурманские часы, которые не пропускали воду, шли надежно.

В эту ночь поднялась температура у Сазонова. Он начал бредить. Возле него сидел Бутенко, прикладывал ко лбу компрессы, держал крепко, чтобы командир в горячке не вывалился за борт. Гребли Емельянов и Яровой. Уже больше суток экипаж ничего не ел. Поймали медузу, но она оказалась абсолютно несъедобной.

Утром увидели берег. По характерному очертанию Емельянов узнал гору Абрау-Дюрсо. Она находилась левее курса, значит, они гребут примерно на Новороссийск. Надо брать чуть правее, ближе к Геленджику.

Теперь ориентироваться стало легче, но грести уже не было сил. Утром очнулся Сазонов, воспаленными глазами обвел товарищей, запекшимися губами произнес:

— Простите меня, друзья.

Даже вид берега его, кажется, не особенно обрадовал. Лицо горело, температура, видимо, была высокая.

Приближающийся берег придал сил. Гребли поочередно: Емельянов, Бутенко, Яровой. Несколько раз видели в небе самолеты, но они проходили высоко и в стороне.

Надвигалась шестая ночь пребывания в море. Уже не могли грести Бутенко и Яровой. Они опускали руку в воду, но гребка не получалось. Сильно ослабли парни. Удивительно, но невысокий худощавый Саша Емельянов, казалось бы, самый слабенький в экипаже, оказался наиболее выносливым. Всю ночь он греб, по существу, уже один.

Когда стало светать, они увидели берег совсем близко: острый мыс выступал далеко в море. Это была южная оконечность Цемесской бухты. А вскоре увидели и сторожевой катер. Он шел прямо к ним.

На катер самостоятельно смог подняться один Емельянов. Остальных пришлось выносить на руках.

Так кончилась эта печальная история.

Саша Емельянов уже через день появился в нашем «кубрике» — похудевший, с заостренным носом, но бодрый и смущенный всеобщим вниманием (он всегда смущался, когда на него обращали внимание). Потом вернулись домой Бутенко и Яровой. А Евгения Сазонова еще долго отхаживали врачи: у него обнаружилось воспаление легких.

Стоит ли говорить о том, как мы радовались возвращению экипажа. Честно говоря, никто уже и не надеялся на эту встречу, ведь подумать только: целую неделю — ни слуху, ни духу!

— Ну, Саша, теперь до ста лет проживешь! — тормошили друзья Емельянова.

А он смущенно улыбался в ответ.

Салют Михаила Уткина

Этот транспорт не давал нам покоя. Обнаружила его разведка в румынском порту Констанца. Огромный корабль прежде был, видимо, пассажирским океанским лайнером, а теперь переправлен на Черное море, чтобы доставлять в оккупированный Крым войска и вооружение. Уже несколько раз поступали сообщения, что вечером он выходит из базы под охраной одних катеров-охотников. Ни эсминцы, ни тральщики его не сопровождали. Это было вполне объяснимо. Лайнер — новейший, имеет приличную скорость и опасную зону в море способен проскочить в ночное время. Другие корабли его только связывали бы, да и обнаружить большой караван в море самолету-разведчику легче. А для охраны от подводных лодок достаточно и быстроходных юрких «охотников».

По логике вещей, рассуждали мы, транспорт из Констанцы в Севастополь должен идти кратчайшим путем, чтобы в светлое время находиться в открытом море как можно меньше. На этой трассе мы и ловили его. Вылетали еще затемно, чтобы на рассвете быть уже в районе поиска. Тщательно обшаривали морское пространство с учетом возможных отклонений каравана от прямой, но транспорта не находили. А к вечеру его «засекали» уже в Севастополе.

— Что за чертовщина! — ругался Николай Иванович Климовский, начальник оперативно-разведывательного отдела полка, от которого, как правило, мы получали задания. — Не по воздуху же он летает?

Конечно, не по воздуху. Но каким тогда маршрутом пробирается в Севастополь?

Опытный штурман Иван Иванович Ковальчук высказал такое предположение: возможно, чтобы сбить нас с толку, корабль из Констанцы идет сначала на юг, по направлению к турецким берегам, а потом круто поворачивает влево и берет курс на Севастополь. Да, такой вариант не исключен. Правда, подход к Севастополю с юга довольно активно просматривался нашими летчиками, ведущими разведку портов и аэродромов западного побережья, и появление каравана в этом районе в дневное время вряд ли осталось бы незамеченным.

Обсуждали еще один возможный маршрут — вдоль северного побережья: от Констанцы — на Одессу, потом мыс Тарханкут — Евпатория — Севастополь. Однако прикинули — не получается: за то время, в течение которого караван находился в пути, такое расстояние невозможно было пройти даже со скоростью быстроходного лайнера. Отпал и этот вариант.

А командующий Черноморским флотом Ф. С. Октябрьский требовал: транспорт найти и потопить! На соседнем аэродроме в полной боевой готовности ждали сигнала торпедоносцы, мы же по-прежнему не могли сообщить ничего утешительного.

Командир полка Рождественский ходил мрачнее тучи. Еще бы! По Черному морю безнаказанно бродит какая-то посудина, а он, подполковник Рождественский, со своими орлами поймать ее не может. Скандал!

Христофор Александрович Рождественский — человек во многом примечательный. Ростом он был невысок, но широк в кости. Крепкий, как белый гриб. И ходил всегда так: чуть наклонив голову вперед, набычившись. Шагал всегда широким размашистым шагом, закинув левую руку за спину, а правой энергично размахивал. Имел сочный, густой бас. Говорил отрывисто, громко, предельно четко.

Мы чтили его грозную требовательность, но побаивались не очень, за глаза называли просто Христофор. Мне он напоминал зимнюю грозу в Крыму: громыхнет так, что стекла задрожат, но на голову не упадет ни одной капли. Так и Христофор: если знаешь, что не виноват, можешь не переживать, на чужую голову он вину не свалит, скорее свою подставит. Людей любил, берег, хотя короткие грозные раскаты и обрушивались иногда на провинившиеся головы. Особенно уважительно Христофор относился к летному составу. Сам первоклассный летчик, он хорошо понимал, насколько сложна, опасна и просто физически трудна работа летчика-разведчика. И потому требовал от штабистов: каждое задание готовить тщательно, вдумчиво, не упускать никаких мелочей, ибо эти мелочи могут стоить жизни людей.

Больше всех от Христофора доставалось Климовскому. Вот и теперь, когда Николай Иванович доложил об очередном неудачном поиске транспорта, Рождественский нахмурился, коротко и сердито бросил:

— Гм! Скверно ищем, скверно, товарищ капитан! — словно во всех неудачах был виноват начальник оперативно-разведывательного отдела.

Мы жалели Климовского. Но пока ничем помочь не могли.

Вечером 31 июля снова поступило сообщение: лайнер под прикрытием «охотников» вышел из Констанцы.

В штаб тут же вызвали три экипажа. Руководил подготовкой к полету сам командир полка. Перед одним экипажем была поставлена задача разведать «маршрут Ковальчука», другому — линию Констанца — Севастополь, а нашему экипажу поручалось произвести аэрофотосъемку портов и аэродромов западной и северо-западной части Черноморского бассейна. К поиску лайнера наше задание прямого отношения не имело.

Тщательно изучали маршруты полета, прикинули расчет горючего. Вылет назначался на четыре утра; времени на отдых оставалось мало, поэтому экипажи не задерживали. Рождественский, хмурый и сосредоточенный, молча кивнул головой и вышел из комнаты. Мы тоже дружно поднялись, стали защелкивать планшеты. Николай Иванович Климовский пожал всем на прощанье руки, а когда дошла очередь до меня, сказал:

— Будешь идти над побережьем, поглядывай и на море. Чем черт не шутит!

Сказал не официально, а так, словно между прочим.

Когда вышли из штаба, Миня Уткин зло процедил:

— Поймать бы этого летучего голландца!

Таким злым Уткина я, пожалуй, еще не видел, хотя летаем в одном экипаже не первый месяц.

Помню, когда я узнал, что назначен в экипаж старшего лейтенанта Михаила Уткина, сначала был недоволен. Он казался мне чересчур осторожным, и осторожность эта, думал я, порождена неуверенностью или чрезмерной мягкостью характера.

Мы ходили на задание уже десятки раз, побывали в острых переплетах, но я никак не мог понять, почему он, летчик опытный, уверенно чувствующий себя в облаках, и ночью, когда приходится управлять самолетом по приборам, в простых условиях порою допускает элементарные промахи. В чем тут дело? Разгадка пришла позже.

Как-то мы вылетели на разведку во второй половине дня. Возвращались домой поздновато. Когда подошли к Кавказскому побережью, уже легли сумерки, но в вечерней дымке приближающийся берег просматривался хорошо, я сразу узнал его характерные очертания. И вдруг Уткин спрашивает:

— Скоро берег?

— Да вот же он, прямо по курсу!

— Ах, да, недосмотрел, — как-то растерянно сказал он.

Когда подошли к аэродрому, сумерки сгустились. Было то время, когда дневной свет уже ушел, а ночь еще полностью не вступила в свои права. Казалось, что в долине, где белела взлетно-посадочная полоса нашего аэродрома, повисла легкая сероватая дымка. Посадочные огни светили тускло.

Мы зашли на посадку, но с последним, четвертым разворотом Уткин почему-то замешкался, вижу, огни проплывают мимо. «Что с ним?» — думаю. А сам спокойно говорю:

— Опоздал с разворотом, иди на второй круг.

— Хорошо, — отвечает Уткин.

На юге ночь опускается мгновенно. Пока сделали круг над аэродромом, небо вызвездило, аэродромные огни вспыхнули ярче. Уткин уверенно сделал разворот над горами, внизу вспыхнул луч посадочного прожектора. Через несколько секунд самолет коснулся бетона.

Уткин вылез из кабины, глянул на меня как-то виновато, сказал смущенно:

— Так-то, брат Володимир…

Весь вечер, пока мы ехали с аэродрома, ужинали, а потом сидели на скамеечке под развесистым платаном, Уткин был молчалив, задумчив. Что-то тревожило его. Но что? Спрашивать было неудобно.

Когда все разошлись и мы остались одни, Миня заговорил. Он говорил тихо, медленно, не поднимая низко опущенной, словно повинной, головы.

— Нам с тобой летать, и ты должен знать об этом: у меня начали сдавать глаза. Небольшая близорукость, что ли. Вблизи все вижу прекрасно — и днем, и ночью, а на удалении бывает начинает расплываться. Будто туман находит. Хуже всего — в сумерки. Ты думаешь, я случайно сегодня опоздал с разворотом? Нет, в дымке огней не разглядел. И берег тоже: не пойму — то ли низкая облачность впереди, то ли берег… Об этом я никому не говорил, тебе первому.

— Врачам надо показаться.

— Ну да! Отстранят от полетов, что тогда? Представляешь, все будут летать, воевать, а я? В штабе сидеть? Нет, уж!

— Как же тебя на медкомиссии не засекли?

— В кабинете я все буковки вижу, как орел, а вот с большой высоты, на удалении, мне орлиной зоркости не хватает…

Мы замолчали, каждый был занят своими мыслями. У меня одно билось в голове: «Как быть, как же быть?» Я и не заметил, как вслух растерянно произнес:

— Как же теперь быть?

— А никак, — спокойно ответил Уткин. — Если не боишься, будем летать по-прежнему вместе. За пилотирование не беспокойся, справлюсь. А наблюдение за воздухом над целью тебе придется взять на себя.

— За этим дело не станет…

Он тряхнул своей «львиной гривой», откидывая волосы назад, посмотрел на меня — в его темных глазах засела тревога.

— Если не доверяешь — придется докладывать командованию, пусть решает мою судьбу.

Трудный это был разговор. Я смотрел на Михаила и думал: «Нелегко тебе сейчас, ох, как нелегко!» Но слов утешения не находил. Да и нужны ли они?

Уже стемнело. Воздух был переполнен неистовой песней цикад. Казалось, этими крупными насекомыми облеплены все деревья и кусты, настолько яростным был их пересвист. Но стоило лишь шелохнуться, как они мгновенно затихали. Не только поймать — увидеть этих осторожных певуний трудно. Но Уткин не замечал прелестей южного вечера, он был погружен в свои думы.

— До вылета есть время, — напомнил я. — Пошли отдыхать.

— Значит, решено? — встрепенулся он.

— Решено.

Больше к этому разговору мы не возвращались. Никогда.

…Полет длился уже четыре часа. Вылетели мы еще до рассвета и с первыми лучами солнца пересекли береговую черту вражеской земли. Шли, как обычно, на высоте около восьми километров. Погода стояла ясная, ни единого облачка. Для разведчика это и хорошо и плохо. Хорошо потому, что все внизу видно, можно посмотреть и сфотографировать. А плохо потому, что открыт ты для всех наблюдательных постов, ползешь по небу, как жук по стеклу, каждый шаг твой контролируется врагом.

Но все завершалось на этот раз благополучно. Даже зенитки нас особенно не беспокоили, возможно потому, что высота приличная. Каждый раз, когда мы от цели уходили в море, чтобы сбить с толку вражеских наблюдателей (пусть гадают, над какой целью нас ждать), я просматривал прибрежные морские воды. С такой высоты видно далеко, особенно на освещенной солнцем глади. Помнил слова Климовского: «Поглядывай и на море. Чем черт не шутит!» Но море было пустынно. Только у берегов кое-где чернели небольшие суденышки.

Разведана последняя цель, можно брать курс на аэродром. Кратчайший путь — напрямик, через Крымский полуостров, но я даю Уткину курс на Тарханкут, чтобы пройти вдоль западного берега Крыма, мимо Евпатории, Севастополя и Ялты, захваченных врагом. Особенно отвлекаться при этом нельзя: слева — Евпатория, там вражеский аэродром, истребители. Внимание и еще раз внимание!

Я глянул в сторону Евпатории, взгляд скользнул по морской глади и у самого берега наткнулся на огромный «лапоть», окруженный черными точками. Это был транспорт! И скорее всего именно тот — «летучий голландец»!

— Миня! — закричал я. — Смотри, слева, кажется, «голландец»!

— Ну да?

— Разворот влево!

Мы проходим над караваном, я включаю фотоаппарат, а сам смотрю вниз. Прямо под нами — огромный корабль, по всем признакам — пассажирский лайнер, только окрашен не в светлые, а в темные тона. Несомненно, это «летучий голландец», как его окрестил Уткин. Над караваном, намного ниже нас, ходит пара «худых», на аэродроме курятся пыльные вихорки — взлетают новые истребители. Но нам они не страшны — на такую высоту доберутся не скоро, да и вряд ли полезут, — караван они защищают не от разведчиков.

— Отворачивай в море, — говорю Уткину, — будем сообщать координаты. Витя! — вызываю радиста Бондарева. — Быстренько кодируй: обнаружен транспорт водоизмещением десять тысяч тонн, квадрат… квадрат сейчас дам…

— Я готов, штурман, — весело откликается радист.

Мы отошли подальше от берега, Уткин положил машину в неглубокий вираж, и самолет стал описывать над морем огромные круги. В эфир понеслись зашифрованные координаты. Цифра за цифрой, цифра за цифрой.

Я смотрел на карту и думал: каким же образом этот лайнер попал к берегам Евпатории? Напрямую из Констанцы? Непохоже. Рискованно. Вдоль берега? Не успел бы. А может?… Я схватил линейку, разделил на скорость. Получается. Точно! Хитер, гад! Значит, он примерно до Сулины шел вдоль румынского берега, потом вместо того чтобы идти на Одессу, в самом узком месте ночью пересек море, вышел к Тарханкуту и вот к утру оказался у этих берегов, под прикрытием своей авиации и кораблей. Так вот почему мы его не находили на более вероятных, южных маршрутах!

— Миня, это «голландец», точно, — говорю Уткину. — Я подсчитал: от траверза Сулины он махнул прямо сюда.

— Хитер гад! А мы его искали где.

Голос Бондарева:

— Вылетают торпедоносцы. Приказано включить наведение при подходе к цели.

— Ясно. Скажу, когда надо будет.

Это дело знакомое. В море нет заметных ориентиров, к которым можно было бы «привязать» цель, кругом — вода. Поэтому указывается прямо квадрат — приблизительное место нахождения судов. С большой высоты караван виден далеко, а у торпедоносцев, идущих на бреющем, обзор ограниченный, Вот им и помогает разведчик: отходит в сторону от каравана, включает радиопередатчик, и торпедоносцы идут, как на радиомаяк. Такое взаимодействие позволяет им выходить на удар неожиданно, с ходу, а неожиданность для торпедоносца — половина успеха.

Мы обнаружили караван недалеко от берега, торпедоносцы могли бы найти его и без наведения, но для уточнения своего местонахождения придется подойти поближе к береговой черте, а это рискованно — могут засечь береговые наблюдательные посты, внезапность будет потеряна, да и истребители врага рядом. Потому и дали задание на наведение.

Но хватит ли у нас горючего? Уже пятый час в воздухе. Пока придут торпедоносцы — еще часа полтора. Да на обратный путь — не меньше часа. Итого около семи часов. Многовато!

— Сколько горючего осталось?

Уткин щелкает переключателем, вижу, как шевелит губами — считает.

— Максимум на два с половиной часа.

Да, туговато.

— В обрез. Экономь бензин.

— Долетим на самолюбии.

У Мини сегодня хорошее настроение.

Радист сообщает: торпедоносцы уже в воздухе.

— Пор-р-ядок! — откликается Миня.

Несколько раз проходим над караваном. Две пары «худых» все время кружатся над кораблями, при нашем приближении начинают набирать высоту, но далеко от охраняемого объекта не отходят.

Скоро надо включать передатчик для наведения ударной группы.

— Штурманйц! — Даже голос у Уткина звонче обычного. — Идея есть. Выложить?

— Выкладывай.

— Давай уведем «худых», когда придут торпедошники.

— А как?

Он «выкладывает» идею. Она не так уж оригинальна, довольно рискованна, но рациональное зерно в ней есть. Попробовать можно.

Радист сообщает последние координаты торпедоносцев. Смотрю на карту: траверз мыса Херсонес.

— Включай передатчик!

Под нами море. До каравана добрых километров тридцать. Оттуда наш самолет не виден, но радиолокаторы, если они есть на транспорте, все равно следят за нами. Пусть следят, так и надо. Зато ударную группу, идущую на малой высоте, локаторы пока «не берут». А это — главное.

На юге, далеко над морем, возникают черные точки. Они быстро растут, приближаются, у них вырастают крылья. Шесть крылатых теней. Это наши торпедоносцы. Они тоже заметили нас.

— Курс! — слышу голос ведущего.

Это значит: идти прямо на караван, который им пока не виден.

— Пошли, брат Володимир! — говорит Уткин.

— Пошли!

Миня переводит самолет в крутое планирование, нацеливается прямо на транспорт. Моторы ревут, свист за бортом нарастает с каждой секундой. Стрелка указателя скорости медленно, но неуклонно ползет вниз, а крупная белая стрелка альтиметра ошалело отсчитывает потерянные сотни метров высоты.

В этом и заключалась идея Уткина: разогнать самолет до предела на снижении, проскочить над караваном и увести за собой немецкие истребители. Они, конечно, кинутся за нами, подумают, что мы собираемся бомбить, а в это время внизу ударят торпедоносцы.

Стрелка альтиметра продолжает отсчитывать потерянную высоту. Тысячу, две тысячи, три тысячи потеряно… Гул моторов и свист рассекаемого на огромной скорости воздуха нарастает. Самолет мелко подрагивает. Оглядываюсь на Уткина: губы сжаты, прищуренными глазами он впился в транспорт и, кроме него, кажется, ничего больше не видит. Для нас сейчас главное — скорость. Но нужно следить и за тем, чтобы не потерять слишком много высоты.

Говорю стрелкам:

— Внимание за воздухом!

Глянул на альтиметр: высота около четырех тысяч метров. Больше снижаться нельзя.

— Миня, горизонт!

Нос самолета полез вверх, замер на линии горизонта, но моторы взревели еще сильнее: Миня включил форсаж. Истребители кинулись к нам наперерез, но они ниже, а с набором высоты нас не догнать.

— Клюнули! — кричу Уткину. — Пошли за нами. Отворачиваем влево, в море.

Уходим к Тарханкуту уже не снижаясь, а набирая высоту. Стрелки докладывают:

— «Мессеры» уже близко, ниже нас.

— Внимание! Проверьте пулеметы, — говорю стрелкам.

«Ду-ду-ду! Ду-ду-ду!»

— Порядок — работают как часы.

— Заходят в атаку.

«Ду-ду-ду! Ду-ду-ду!» Это уже огонь по «худым».

И вдруг радостный крик Виктора Бондарева:

— Ура! Транспорт накрылся!

Я оглядываюсь назад: над транспортом огромная шапка взрыва. Она медленно расползается, совершенно закрывая корабль.

Бондарев сообщает:

— «Худые» бросили нас, кинулись к каравану.

Ясное дело, теперь им не до нас. Говорю Уткину:

— Надо пройти над караваном, зафиксировать результат.

— Пошли, — отвечает Уткин.

Проходим прямо над транспортом, он, окутанный дымом, лежит на боку, вот-вот погрузится в морскую пучину. Фотографирую. Маленькие «охотники» мечутся вокруг, оставляя позади белые буруны, видимо, спасают тонущих. Не видно и истребителей в воздухе. Наверное, погнались за торпедоносцами.

Уходим в море подальше, обходим мыс Херсонес. Теперь курс — на аэродром.

Торпедоносцы радируют: задание выполнено, возвращаемся без потерь.

Все хорошо. Миня улыбается. Таким веселым в воздухе я его еще не видел. И погода — чудо! Уже виден гористый берег. Скоро аэродром.

И вдруг Миня говорит:

— Салютнуть бы!

— Что-что? — не понял я.

— Салютнуть бы, — повторяет Уткин.

Когда после успешного воздушного боя возвращаются «домой» истребители, они проходят низко над аэродромом, потом делают крутую «горку» и дают длинную пулеметную очередь, иногда — несколько, в зависимости от того, сколько сбили вражеских самолетов. Так сказать, рапортуют о победе. Торпедоносцы и бомбардировщики тоже начали салютовать, особенно после удачных ударов по кораблям в море. Каждый потопленный вражеский транспорт — салют! Разведчики же такой привилегии не имели. И в самом деле: о чем салютовать разведчику? Об удачной фоторазведке порта? Об обнаруженных на переходе кораблях? Но обнаружить — это еще не значит уничтожить. В общем, неброская у разведчиков работа. Потому о салютах среди них даже разговоров не возникало. И вот Миня заявляет: «Салютнуть бы».

— Христофор тебе так салютнет по шее — мало не покажется! — охлаждаю Уткина.

— Пусть, — не унимается он. — А мы ему пленку с потопленным кораблем.

— Не ты же потопил.

— А кто нашел его? Кто навел торпедошников? Уткин, что называется, расхрабрился. Я думал, что он скоро успокоится. Но, выходит, ошибся.

Когда впереди показался знакомый зеленый мыс со светлыми домиками на нем, а за мысом белая взлетно-посадочная полоса в неширокой горной долине, Миня вдруг прибавил моторам газу и кинул самолет вниз. Он метеором пронесся над маленькими домиками городка, выскочил на аэродром и понесся над бетонной лентой. Впереди высились горы. Еще несколько секунд — и выход из ущелья будет закрыт, потому что такой махине, как наш самолет, отсюда не выкарабкаться. Но Миня все рассчитал: он резко взял штурвал на себя, самолет стремительно взмыл вверх, а зеленые, живописные горы поплыли куда-то вниз, под фюзеляж. И в этот миг над аэродромом, над вершинами гор пророкотала мощная, дерзкая пулеметная очередь. Она эхом отозвалась в ущельях, покатилась по темно-синему морю и заглохла где-то вдали.

Миня Уткин все-таки отсалютовал. Это был первый салют разведчиков.

На аэродроме нас встречал сам Рождественский. Он стоял у машины, заложив, как обычно, руки назад, и ждал, когда мы выберемся из самолета. Стоял, низко опустив голову, набычившись. Я глянул на Уткина, подумал: «Сейчас тебе будет салют!» Миня смущенно улыбнулся, подмигнул мне, видимо, для храбрости.

Мы направились к командиру полка, он шагнул навстречу, глянул на нас исподлобья и вдруг улыбнулся. Эта улыбка осветила его лицо всего на мгновенье, но и за этот короткий миг мы увидели нашего Христофора совсем другим, словно озаренным каким-то теплым внутренним светом. Он не стал принимать доклад, как обычно, а приподнял руку, сказал:

— Доложите в штабе. Молодцы, поздравляю.

И всем нам, четверым, крепко пожал руки.

Когда проявили пленку, увидели: транспорт лежит на боку, тонет.

А вечером гвардейцы-торпедисты прислали телефонограмму: «Братья-разведчики, огромное спасибо за наведение. Работа классная».

Через день о нашем полете, об умелом взаимодействии разведчиков и торпедоносцев появилась статья в «Красном черноморце», а на следующее утро прибыл командующий ВВС ЧФ. Построили весь полк и нашему экипажу за отличное выполнение задания вручили награды: Уткину и мне — ордена Отечественной войны I степени, радисту и стрелку — медали. А летчики-торпедоносцы 5-го ГАП, потопившие эту первоклассную «калошу», были награждены орденами Красного Знамени.

* * *

После того памятного признания об ухудшении зрения мы с Уткиным ходили на воздушную разведку раз пятьдесят. Всяко бывало. Попадали и в очень тугие переплеты. И ни разу я не пожалел, что поверил ему, поверил в его силы, в его мастерство. Мы понимали друг друга с полуслова, а иногда — и просто без слов. Бывало, только гляну на него, а он утвердительно качает головой: ясно, дескать, понял.

Двести боевых вылетов было на его счету. И ни одного серьезного летного происшествия, ни одного несчастного случая. Все в соответствии с инструкциями. Слетал, задание выполнил, вернулся. Никаких замечаний.

Он был истинный разведчик, летал академически точно, «прозаично», хотя в душе был настоящим поэтом…

Не хотелось верить…

Женя Акимов подошел ко мне, положил свою тяжелую руку на плечо, сказал, как всегда, смущенно улыбаясь:

— Завидую вам, черти. Такую знатную калошу на дно посадили! А я зря воздух утюжу.

Я постарался успокоить его:

— Не завидуй. Один твой севастопольский полет десятка наших стоит.

— Да ну… — еще больше смутился Акимов.

Нет, не зря «утюжил воздух» Женя Акимов. На рассвете следующего дня он ушел в очередной полет на воздушную разведку. Ушел «правым кругом». Это значит, что он должен разведать все порты и аэродромы западной части Черного моря — от Босфора до Севастополя. Полет длительный, напряженный. Как всегда, он вылетел на своем видавшем виды «Федоре» — самолете ДБ-3ф.

Полет протекал без особых приключений. Уже осталось позади больше половины маршрута, впереди показалось Дунайское гирло, а чуть правее — единственный в Черном море остров Змеиный, когда в наушниках раздался голос Алеши Пастушенко:

— По курсу — большой караван судов! Отворот вправо!

Прошли прямо над караваном. Пастушенко сфотографировал его. Караван, действительно, оказался большим: четыре нефтеналивных судна водоизмещением 4–5 тысяч тонн каждое, несколько быстроходных десантных барж, их охраняли тральщики, катера — всего около 15 вымпелов.

Отошли в море. Пастушенко передал радиограмму об обнаруженном караване, получил подтверждение. Через несколько минут — новая радиограмма: вылетают торпедоносцы.

— Что будем делать? — спросил штурман Акимова.

— Подождем немного. А то еще уйдут в сторону, торпедоносцы не найдут. Горючего пока достаточно.

Два часа разведчик галсировал в море, наблюдая за караваном. Тот не менял курс, шел вдоль берега на Констанцу. Уже пришло сообщение о вылете торпедоносцев. Акимову очень хотелось дождаться их у цели, но прибор упорно подчеркивал: горючего едва хватит на обратный путь.

Надо уходить.

И они легли курсом на Кавказ. По пути сфотографировали Севастополь.

На аэродроме их ждало приятное сообщение: пятерка торпедоносцев точно вышла на Змеиный, оттуда взяла курс на караван, с ходу атаковала, торпедировала самые крупные суда и два из них потопила. Одно огорчало: был сбит при выходе из атаки один торпедоносец, самолет взорвался в воздухе, экипаж погиб.

Гибель экипажа при торпедировании — явление нередкое. Ничего не поделаешь: такая уж опасная работа. Так, видимо, решили и в нашей разведывательной части, говорили больше о потоплении двух вражеских судов, поздравляли Акимова и Пастушенко с удачным завершением разведки.

А я переживал потерю тяжело: погиб Димка Триандофилов, дорогой мой «неистовый грек».

Да, Триандофилов был дорогим мне человеком. Мы вместе пришли в военно-морское училище, вместе несколько месяцев учились в спецнаборе, где проходили первоначальный курс обучения. И подружились. Может, потому что в строю всегда стояли рядом, последними, потому что были самыми малорослыми в группе. Но, несмотря на свой обидный рост, Димка (родители нарекли его Дионисием) имел поразительную внешность. Жгуче-черные глаза на крупном смуглом лице, большой греческий нос, смоляные вьющиеся волосы (которые в училище, правда, основательно укоротили). Нрав у него был вспыльчивый, горячий, словно ходил он с оголенными нервами, но товарищем он был верным, преданным, с таким, как говорится, в разведку можно идти без оглядки. Настойчив необыкновенно, даже упрям. Если наметит что-нибудь — добьется непременна, не отступится. Он окончил греческую десятилетку в Керчи, русский язык знал сравнительно слабо, но в училище не давал мне покоя до тех пор, пока не стал писать диктанты как минимум на «4». Был прекрасно развит физически. Страстный гимнаст. Это увлечение чуть не стоило ему жизни. Он восхитительно крутил на турнике «солнце», но однажды, занимаясь в спортзале, не рассчитал силы: когда выходил в верхнюю точку, металлическая перекладина выскользнула из рук, Диму кинуло вверх, он сделал над турником замысловатое сальто и грохнулся на пол навзничь. Все произошло в одно мгновенье, мы даже подстраховать не успели… Он лежал неподвижно, широко раскинув руки, в лице — ни кровинки. Прибежал врач, начал приводить его в чувство. Спасло Триандофилова то, что при падении он ударился головой о мягкий толстый мат.

Неделю Дима отлеживался в санчасти, а потом… снова полез на турник.

Его окрестили «неистовым греком», и обращались к нему не по имени, а просто — грек. Товарищи его любили — за честность, прямоту. И еще за то, что он отлично летал.

А теперь вот Димки нет. Трудно было в это поверить.

Однако в авиации иногда случаются чудеса. Осенью 1945 года я прибыл в одну из частей ВВС ЧФ и встретил… Димку Триандофилова. Такого же бодрого и подтянутого, как и прежде, с орденом Красного Знамени на груди. Я онемел от неожиданности, потерял дар речи, а он сграбастал меня в свои железные объятия и что-то невнятно забормотал.

Не скоро мы успокоились. А потом Димка рассказал свою одиссею.

После сообщения Акимова об обнаруженном караване их пятерка «бостонов» немедленно вылетела на удар: три самолета с торпедами и два без торпед — для подавления зениток и отвлекающего маневра. Триандофилов со штурманом лейтенантом Павловым и стрелком-радистом старшим сержантом Смоленским шел ведомым с торпедой. Когда вышли на остров Змеиный и развернулись курсом на Одессу, Павлов заметил караван, идущий вдоль берега, доложил ведущему. Но тот почему-то не среагировал на сообщение: то ли не услышал сигнал, то ли не разглядел караван. Между тем дорога была каждая секунда: внезапность торпедной атаки — залог успеха. И Триандофилов решил взять инициативу на себя: вышел вперед, покачал ведущему крыльями, что означало «Внимание!», и устремился к каравану. Выбрал самое крупное судно.

И сразу ожил караван: заговорили пушки, зенитные автоматы, пулеметы, все небо зарябило от разрывов.

— Ведущий идет за нами! — сообщил Смоленский.

«Только бы не промазать!» — подумал Димка, а Павлову сказал:

— Не торопись бросать!

— Есть! — откликнулся штурман. — Десять влево!

Триандофилов чуть довернул самолет, еще ближе прижался к воде, двинул сектора газа до отказа: моторы взвыли на высокой ноте. Все внимание летчика было приковано к транспорту. Когда, казалось, самолет вот-вот врежется в его борт, мелькнула мысль: «Пора!» Машина облегченно вздрогнула — торпеда пошла вниз. Триандофилов рванул ручку управления, чтобы «перепрыгнуть» через транспорт, и тотчас раздался глухой взрыв: торпеда попала в цель.

Теперь — поближе к воде, и — зигзагами, подальше от каравана. Самое опасное позади. И вдруг — страшный толчок в спину, ослепительный свет перед глазами, и Триандофилов провалился в черную бездну…

А случилось вот что: снаряд попал в бензобак, взрывом самолет разметало на части. Казалось бы, после такого взрыва на борту самолета не должно остаться ничего живого, чудес не бывает. Но чудо произошло.

Триандофилов очнулся от нестерпимого жара. Открыл глаза: вокруг пылало море. Он не сразу сообразил, что при взрыве его выбросило из самолета и не утонул он благодаря спасательному жилету. А горел вокруг разлившийся из самолета бензин.

Пламя уже полыхало рядом, загорелся комбинезон. Димка хотел отплыть в сторону, но выяснилось, что одна рука ему не подчиняется: при малейшем движении все тело пронзила нестерпимая боль… От резкого движения второй рукой он снова потерял сознание, мозг пронзило короткое: «Все!»

Но, видимо, еще не суждено было ему умереть. Очнулся в катере. Вокруг были румыны: команда и раненые с потопленных кораблей, подобранные в воде. Видимо, и его приняли за своего — румына.

Вместе с «соотечественниками» отправили в госпиталь в Констанцу. Ранения оказались тяжелые: перелом правой ноги и правой руки, перебита переносица (видимо, ударился о приборную доску), много осколочных ранений, сотрясение мозга. К тому же — большая потеря крови.

Полгода боролись за его жизнь румынские врачи, полгода он молчал. А когда дознались, что он советский летчик, не расстреляли (время не то — март 1944-го!) — отправили в лагерь для советских военнопленных. В лагере содержалось около пяти тысяч узников, и в этих тяжелых условиях большинство из них оставалось советскими людьми, преданными Отчизне. Существовала подпольная партийная организация, действовал совет офицеров, решения которого имели силу закона. Среди пленных регулярно проводились политинформации, беседы. Триандофилов и в плену не опускал рук. Он бывал во всех 18 корпусах лагеря, рассказывал о положении на фронтах. Каждый корпус составлял отряд, который, в свою очередь, разбивался на звенья. Триандофилова вскоре назначили командиром звена, в которое входило около 70 военнопленных.

— Был среди нас один человек, — рассказывал он, — которому все подчинялись беспрекословно. Он не был председателем совета офицеров, но вся информация, все распоряжения исходили от него. Этот человек был для меня и многих друзей загадкой. Раскрылась эта загадка при необычных обстоятельствах. В ночь на 20 августа 1944 года, когда в Бухаресте румынские войска начали разоружать немцев, в лагере по команде совета офицеров прозвучал сигнал: «К оружию!» Охрана была разоружена, военнопленные в строевом порядке пошли навстречу нашим войскам.

— В Одессе, на первой проверке, — рассказывал далее Дима, — мы увидели этого офицера в форме полковника войск НКВД. Оказывается, он специально был заслан в лагерь, чтобы проверить, как ведут там себя наши пленные. Теперь, перед строем, он давал характеристику каждому. Одним командовал «Шаг вперед, кругом!», другим — «Шаг назад!» Образовалось две шеренги, стоящих лицом к лицу. Тем, кому скомандовали «Шаг вперед!», — сразу вернули форму, звание, ордена и отправили в свои части.

— А с другими как?

— Отправили на дополнительную проверку.

Ему скомандовали «Шаг вперед!». Димка вновь вернулся в боевой строй черноморских летчиков.

* * *

А для Жени Акимова тот полет, когда он навел на караван судов пятерку торпедоносцев, оказался последним.

На рассвете следующего дня он должен был снова вылететь на разведку, как и накануне, «правым кругом» — от Босфора до Севастополя. Нам с Уткиным предстояло разведать морские коммуникации с фотографированием Севастополя. Вылет Акимова намечался на четыре ноль-ноль, наш — двумя часами позже.

Когда мы приехали на аэродром, большой ДБ-3ф Акимова уже стоял на старте, моторы работали на малых оборотах, видимо, Женя просил разрешения на взлет. Мы вышли из машины, потихоньку по границе аэродрома направились к своему самолету: торопиться было некуда, до взлета еще было достаточно времени. Ярко горели огни, обозначавшие границы взлетной полосы, впереди, где-то у береговой черты, настойчиво мигал самый яркий огонек — по нему при взлете держит направление летчик. Наш аэродром — узкая щель между гор, поэтому ночью на взлете за этим огоньком надо следить особенно внимательно, а то и до беды недалеко: заденешь крылом за гору — и все.

Мы остановились, чтобы посмотреть взлет Акимова. Взревели моторы, из выхлопных патрубков вырвались языки пламени, и самолет, набирая скорость, побежал по бетонированной полосе. Все быстрее, быстрее. Уже приподнял хвостовую часть, идет в горизонтальном разбеге. Еще секунда-вторая — и ДБ-3ф плавно отделился от бетона, начал набирать высоту.

И вдруг из правой гондолы вырвалось пламя с искрами, до нас долетел характерный звук захлебывающегося мотора. Мы онемели. Нет ничего страшнее для летчика, чем отказ мотора на взлете; скорость маленькая, машина неустойчивая, и чтобы удержать ее и развить нужную скорость, оба мотора должны работать на полную мощность. При отказе же одного из них ДБ-3ф теряет устойчивость и падает на крыло.

А тут еще ночь. Кромешная тьма вокруг. Мы видели, как потянуло самолет Акимова вправо, где возвышалась крутая гора, покрытая лесом. Чтобы сохранить скорость, Женя, видимо, отжал ручку от себя, но самолет упрямо, как-то юзом, несся к горе. С большим креном он прогремел почти над нашими головами, потом, срезав верхушки деревьев, плашмя грохнулся у подножья горы…

Мы кинулись к месту падения, но очень скоро поняли: надежды нет. Самолет был охвачен пламенем…

Уж небо осенью дышало…

Лето 1943 года ознаменовалось гигантским сражением на Курской дуге, которое стало переломным в ходе Великой Отечественной войны. Красная Армия захватила инициативу на всех фронтах, враг понес огромные потери в живой силе и технике. А у нас на юге пока царило тревожное затишье. Гитлеровцы укрылись на Таманском полуострове за «голубой линией», которая левым флангом упиралась в Азовское, а правым — в Черноморское побережье, замыкаясь Новороссийском — «неприступной крепостью», как утверждали немцы.

Но именно с этой крепости начали прорыв «голубой линии» войска Северо-Кавказского фронта в содействии с моряками Черноморского флота. После мощного штурма с суши и с моря в Цемесскую бухту ворвались десятки кораблей и высадили многочисленные десанты по всему периметру порта. Несколько дней не утихал смертельный бой. Клещи вокруг города неумолимо сжимались. И враг дрогнул: опасаясь полного окружения, начал поспешно отступать. 16 сентября Новороссийск был освобожден от фашистской нечисти.

«Голубая линия» дала трещину. 21 сентября была освобождена Анапа, а к 9 октября очищен от захватчиков весь Таманский полуостров.

Впереди лежал Керченский пролив, за которым виднелись берега Крыма. Но преодолеть такую водную преграду с ходу трудно, особенно после чувствительных потерь, которые понес флот в Новороссийско-Таманской операции. Требовалось время для подготовки нового десанта. Нужна была передышка.

Сразу же после освобождения Таманского полуострова наш 30-й разведывательный авиаполк получил приказ перебазироваться поближе к фронту — на Мысхако, где на узком прибрежном участке была расчищена взлетно-посадочная полоса. Никаких удобств там, понятно, не было, жили в землянках, оставленных нам десантниками. И на том, как говорится, спасибо. Зато отсюда ближе летать на Крым, а Керченский пролив — совсем рядом. Теперь нашим основным объектом разведки стал Севастополь, через который осуществлялась связь крымской группировки врага с портами Румынии, крымские аэродромы и, конечно, Керчь с прилегающей к проливу береговой полосой.

Летом 1943 года в полку была сформирована еще одна эскадрилья — третья, вооруженная английскими истребителями «киттихаук», машинами тяжелыми, уступающими по скорости и маневренности нашим «якам», но имеющими более сильное вооружение. В первые дни, пока мы базировались на Кавказском побережье, летчики-истребители проходили теоретическую разведывательную подготовку и, «по старой привычке», как говорили они, несли дежурство на аэродроме в качестве истребителей-перехватчиков. И несли успешно. 25 июня Александр Карпов сбил вражеский разведчик, а на следующий день, охраняя наш танкер, вместе с Николаем Крайним и Алексеем Гавришом они сбили два бомбардировщика Ю-88.

Но это были боевые победы летчиков-истребителей, а не разведчиков. Теперь им предстояло выступать в новом качестве — вести ближнюю воздушную разведку. Разместили их еще ближе, чем нас, к Керченскому проливу — в Анапе.

Советские войска активно готовились к форсированию Керченского пролива. Нужно было тщательно изучить каждый изгиб берега, каждый пригорок, разведать береговые укрепления, удобные места для высадки. Ответы на все эти вопросы должна была, в основном, дать воздушная разведка. Наша эскадрилья почти ежедневно фотографировала побережье пролива, порт, аэродромы. Враг чувствовал приближение штурма, поэтому над проливом и Керчью на высоте две-три тысячи метров висели «мессеры» и «фокке-вульфы», не давая «бостонам» вести фотографирование. Уже несколько раз наши самолеты выдерживали тяжелые воздушные бои, имелись потери. Поэтому аэрофотосъемку начали производить с пяти и более тысяч метров. А визуальную разведку с малых и средних высот поручили истребителям 3-й эскадрильи.

Летчики в ней были молодые, почти сплошь двадцатилетние. Зрелым возрастом среди них выделялся лишь один — командир эскадрильи капитан Юлий Николаевич Новиков. Внешне он мало был похож на летчика-истребителя: сутуловат, с заметными залысинами, которые он прикрывал зачесом смоляных волос, с черными, как маслины, глазами, неторопливый в движениях и разговоре. Он никогда не повышал голоса, не отдавал торопливых распоряжений. К летчикам обращался так: «Ребятки, надо сделать». Говорили, до войны Новиков был преподавателем. Это, видимо, проявилось и теперь — воспитателем он оказался прекрасным, летчики третьей его боготворили.

Сам он летал не так много: его нетерпеливые «сорванцы» рвались в воздух, и для него не оставалось свободного «окошечка». Но если уж вылетал, то на самые ответственные задания, и выполнял их хладнокровно, с блеском, но без излишнего лихачества. Он словно говорил своим «сорванцам»: «Так-то, орелики, форс в нашем деле ни к чему!»

В такой науке была необходимость, ибо горячность молодых летчиков порой приводила к плачевным результатам. Главная задача разведчика — подойти к цели скрытно, разведать объект и уйти незамеченным. А наши истребители-разведчики зачастую увлекались воздушным боем или штурмовкой, забывая о главном — разведке, и нередко платили за это жизнью.

Перед каждым полетом им твердили: ваше дело — разведка, а не драка, обходите все опасные зоны, в бой не ввязывайтесь, все внимание — получению ценных данных. Помните: ваши разведданные дороже расстрелянной вражеской автомашины, даже сбитого самолета. «Сорванцы» соглашались, утвердительно кивали головами, но в воздухе часто забывали об этом. Нет, разведку они вели добросовестно, но «попутно» почти каждый раз что-нибудь «прихватывали».

Особенно грешил этим Алеша Гавриш. Ну не мог он пройти спокойно мимо вражеской колонны на марше или железнодорожного состава! При разведке аэродромов обязательно устраивал штурмовки, никогда не уклонялся от воздушного боя. На его счету было больше всего в эскадрильи уничтоженных самолетов, автомашин, паровозов, катеров. И что удивительно — из всех переплетов он выходил целым и невредимым. Летал классно, был истинным истребителем, а кроме того, ему и везло чертовски: ни единой пробоины не привозил! А вот данные разведки доставлял не всегда точные.

— Я тебя от полетов на разведку отстраню, если ты будешь и дальше таким разгильдяем, — говорил ему Новиков.

— Не могу я, товарищ капитан, пролетать спокойно мимо этих гадов, руки сами к гашетке тянутся!

— Отстраню! — повторял Новиков.

Большего наказания для Гавриша он придумать не мог, знал, что без воздуха Алеша жизни не представляет.

Лучшим воздушным разведчиком сразу показал себя Александр Карпов. Неторопливый, уравновешенный на земле, он и летал надежно, без срывов, его данные всегда были достоверны и точны. Это не значит, что он избегал «попутных» возможностей поразить врага. Нет, в нем тоже сидел истребитель, у него тоже «тянулись руки к гашетке», но позволял себе это Карпов лишь после того, как цель разведана и данные переданы по радио.

Однажды он получил задание произвести воздушную разведку аэродромов Керченского полуострова. Карпов знал, что на одном из них постоянно базируется более двадцати немецких истребителей, поэтому решил этот аэродром разведать последним, чтобы от него уходить прямо на свою базу.

Вылетели парой. Шли на высоте 50-100 метров. При подходе к последнему аэродрому Карпов заметил на старте большой самолет, рядом с ним — бензозаправщики. Ясно — готовят к вылету. Два истребителя уже выруливали на взлетную полосу. Медлить было нельзя — успех решали секунды.

— Прикрой, атакую, — передал он ведомому и бросил самолет вниз, в крутое пике. Длинная прицельная очередь. Ошеломленные гитлеровцы бросились в стороны, некоторые так и застыли на земле в неестественных позах. Над стоявшим у старта самолетом взметнулся яркий язык пламени.

Карпова так и подмывало сделать еще один заход и дать очередь по взлетающим «мессерам», но он знал: воздушного боя при этом вряд ли удастся избежать. И Александр, сдерживая порыв, передал ведомому: «Пробиваем облачность на восток!» Истребители нырнули в белесое месиво. Через минуту над ними сверкнуло солнце.

…В первых числах ноября наши войска высадились севернее Керчи, у мыса Еникале, и южнее — у поселка Эльтиген. Погода стояла скверная, море штормило, это усложняло высадку десанта, но мы верили в успех.

Наши «бостоны» и ДБ-3ф по нескольку раз в день фотографировали Севастополь. Через него осуществлялось обеспечение немецкой группировки в Крыму, и, чтобы организовать удары бомбардировочной и торпедоносной авиации, командованию Северо-Кавказского фронта и Черноморского флота необходимо было постоянно знать обстановку в самом порту и на подходах к нему.

В начале ноября мы получили задание провести фоторазведку порта с высоты 5–6 тысяч метров, видимо, с целью выявления зенитной обороны врага. Климовский вызвал наш экипаж. В подражание Рождественскому очень похоже хмыкнул и басовитым голосом Христофора Александровича сказал:

— По долгу службы этот полет поручается вам! (Он имел в виду, что я как начальник аэрофоторазведслужбы эскадрильи обязан выполнять наиболее ответственные задания по воздушному фотографированию.)

Ну что ж, нам так нам! Уточнили маршрут и отправились на аэродром. Полет самый что ни на есть обычный, если не считать высоты, которая является самой выгодной для зенитчиков: и угловое перемещение самолета небольшое, и рассеивание снарядов еще не достигает критического.

Набрали около семи тысяч метров, зашли со стороны Балаклавы, чтобы развернуться над Инкерманом. Погода стояла ясная, солнечная. Даже с такой высоты горы выглядели удивительно красивыми. На огненно-золотом ковре лиственных деревьев отчетливо выделялись ярко-зеленые пятна крымской сосны.

Миня Уткин склонил голову набок, глянул вниз, протянул: «Уж небо осенью дышало…»

— Смотри за небом, а то как бы осколками не дохнуло, — оборвал я его.

— Добро! — беззаботно откликнулся Миня и умолк. Я уже внимательно следил за землей: главное — точно уловить момент разворота, чтобы не проскочить боевой курс.

— Снижайся, — говорю Уткину.

Свист за бортом нарастает, а земля под самолетом ползет очень медленно. Но вот нос самолета накрыл тонкую ленточку реки Черной. Пора!

— Разворот! — говорю Мине.

Машина закладывает такой крутой вираж, что я в боковое окошко вижу бухту прямо под собой. Она стремительно передвигается вправо.

— Курс!

Уткин выхватывает самолет в горизонтальный полет. Темная линия, прочерченная на плексигласе, точно легла на Северную бухту.

— Отлично! Включаю фотоаппарат! Лампочка мигает! — говорю.

Глянул на альтиметр: 6000 метров.

— Снижайся!

Свист моторов переходит в вой. До чего же медленно проплывает бухта!

— Разрывы сзади, чуть выше нас! — сообщает радист Виктор Бондарев.

Так и должно быть: скорость растет, высота падает, вот разрывы и отстают. Но следующий залп зенитчики сделают с упреждением, а самолет на боевом курсе идет «по ниточке»… Вслух считаю суда, а в голове бьется одна мысль: «Скорей бы пройти Южную бухту!..»

Тревожный голос стрелка Вани Лаврентьева:

— Разрывы под хвостом, есть пробоины!

Все: следующий залп угодит прямо в самолет! Южная бухта подо мной.

— Отворот!

Еще короткое слово не отзвенело в наушниках, а Уткин уже бросил самолет влево, еще больше отжал штурвал вниз. И тотчас справа и чуть выше вспыхнули черно-серые облачка — как раз в этой точке должен был находиться самолет, если бы на полсекунды раньше мы не отвернули…

За бортом свист. Высота уже меньше 4000 метров. Проскочили берег Херсонеса. Вижу, как курится земля на взлетной полосе: взлетают истребители. Берег уплывает, под крылом — море.

«Вовремя отвернули», — подумал я, а Миню спросил:

— Так чем, говоришь, небо дышало?

— Ладно тебе, язва, — беззлобно огрызнулся Уткин.

Когда впереди показался кавказский берег и отчетливо вырисовались невысокая гора Абрау-Дюрсо и знакомое очертание Цемесской бухты, я переключил бортовую радиостанцию на Москву. И тотчас в наушниках раздался торжественный голос Левитана: «6 ноября наши войска освободили столицу Советской Украины — город Киев!»

Диктор говорил еще что-то, но мы уже не слушали. В самолете загремело такое «Ура!», что даже гул моторов заглушило. Кричал Виктор Бондарев, кричал стрелок Иван Лаврентьев, кричали и мы с Уткиным.

Да, прекрасный подарок преподнесли наши войска к празднику Великого Октября!

После посадки мы насчитали в хвостовой части фюзеляжа более десятка осколочных пробоин. Но главное: все мы остались целы и невредимы. И снимки Севастополя привезли отменные.

…А через несколько дней с боевого задания не вернулось сразу два наших экипажа.

На рассвете ушел на разведку Павел Хохлов — отличный летчик и прекрасный товарищ. Через несколько часов по другому маршруту вылетели Евгений Сазонов с Сашей Емельяновым. Общим в заданиях этих экипажей было одно: фоторазведка Севастополя в конце полета.

Первым подал сигнал бедствия Павел Хохлов — на аэродроме получили его радиограмму: «Хвоя. Крым». Это означало: «Иду на вынужденную посадку в районе Крымских гор». А через несколько часов прилетела «хвоя» и от Сазонова, с той лишь разницей, что не был указан район вынужденной посадки.

Что произошло на дальних маршрутах разведки? Что заставило экипажи Хохлова и Сазонова подавать сигнал бедствия — встреча с истребителями врага, точный огонь зениток или отказ моторов? Чем завершились вынужденные посадки тяжелых двухмоторных самолетов в горных лесах или на воде, какова судьба экипажей?

Ответы на эти вопросы мы получили не скоро.

Расскажи, баян…

Неустроенность нашего быта на Мысхако все больше давала о себе знать. Летом мы жили в землянках — и тем довольны были: хоть и тесновато, зато тепло. Но поздней осенью начала донимать холодная сырость.

Рядом с землянками торчала стена разрушенного домика. Тут же валялся ракушечник.

— А что, братцы, — сказал как-то штурман Сергей Чернов, — не соорудить ли нам свои хоромы? Одна стенка уже есть, камня тоже достаточно.

— Дельное предложение, — откликнулся другой штурман — Павел Круглов. — Обмозговать надо.

Обмозговали. И дружно решили: строиться!

В первый же погожий день замесили глину (цемента не было) — и работа закипела. Не успели оглянуться — стены готовы. Даже для окон проемы оставили.

— А крышу? — спросил кто-то.

Для крыши материала не было. Нашли разбитую землянку, разрыли, вытянули оттуда несколько бревен и досок, кое-как прикрыли верх, но все равно в просветы нахально проглядывало небо.

— Толя бы или железа — славная крыша получилась бы, — сокрушался «главный прораб» Николай Прокофьев.

Он у нас человек новый: только недавно прилетел с Дальнего Востока. Но для меня он — давний товарищ: вместе учились в училище, даже койки рядом стояли. Среди курсантов Прокофьев слыл лучшим баскетболистом. Еще раньше он, Толя Титов и Кирилл Высотин вместе играли в юношеской сборной Ленинграда, затем вместе приехали в училище и создали команду, которая неизменно побеждала на всех состязаниях. Даже московские мастера, прослышав о нашей команде, приехали в Ейск и… проиграли. После училища — опять же втроем — поехали ребята на Дальний Восток. Толя Титов вскоре погиб в ночном полете, осталось двое — Прокофьев и Высотин. Недавно они прилетели на Черное море, но их направили в разные части. Не до баскетбола теперь! Прокофьев попал в наш полк. Высокий, худой, очень веселый, он сразу всем понравился.

…На второй день мы дружно перебрались в сооруженные «хоромы». Вечером решили отметить новоселье. Прокофьев «совершенно случайно» вспомнил, что в этот день мне исполняется 25 лет, — тоже повод! В общем, забрали в «кубрик» из столовой ужин, накрыли стол. Пошли веселые тосты, шутки, смех. И в этот момент за стеной хлынул дождь. Совсем летний — с громом и молнией. Теплые струи воды потекли с потолка на стол, на койки. Только у стены осталась сухая полоса.

— Сдвинуть койки на сухое место! — скомандовал Саша Рожков. — Вечер не отменяется!

Сдвинули койки, стол. В середине комнаты растеклась огромная лужа. Но веселье не утихало. Паша Круглов взял в руки баян и врезал такую «Барыню», что ноги сами пошли в пляс, только брызги летели в стороны. До дождя уже никому не было никакого дела. В минуту наивысшего накала откуда-то из-за коек выскочили два «индейца»: Чернов и Прокофьев. Оба — длинные, в каких-то узких трикотажных штанах, с завязанными на голове полотенцами, подпоясанные белыми шарфами. Они ворвались в круг и затеяли «индейский танец» — с приседаниями на полусогнутых ногах, с резкими движениями корпусом. У Прокофьева был «барабан» — шахматная доска на шее и две палочки в руках, а у Сергея Чернова «бубен» — пустое ведро. Всей этой вакханалией дирижировал толстый раскрасневшийся Рожков с шомполом в руке. «Индейцы» затеяли такой танец, что мы от хохота лежали на койках. А они еще подпевали под звуки «бубна» и «барабана»: «Нам сегодня двадцать пять, только, только двадцать пять!»

Это был самый веселый день рождения в моей жизни.

Кончилось тем, что к нам заявился дежурный по части и удивленно спросил:

— Что у вас тут делается, товарищи?

— А что? — невинно спросил Прокофьев.

— Шум на весь аэродром!

…Рано утром я ушел на задание. А когда возвратился из полета и зашел в наши «хоромы», застал там одного Пашу Круглова. Он сидел на койке, опустив голову на баян. И не играл. Это сразу насторожило.

Паша Круглов пришел в нашу часть недавно. Небольшого роста, худенький, незаметный, с хохолком на макушке. Совсем как воробышек. Но за этой неброской внешностью хранилась душа настоящего художника. Когда он брал в руки баян и растягивал меха, мы забывали обо всех на свете невзгодах. Играл он не просто блестяще, а самозабвенно, весь преображаясь. Играть мог без устали, часами. И тогда даже техники на аэродроме присаживались возле самолетов и прислушивались к переливам баяна, доносившимся из «кубрика», — то мажорным, то грустным.

— Паша изливает душу, — говорили они.

Никогда не забуду, как он играл «Сентиментальный вальс» Чайковского. Берущие за душу звуки скрипки, грустная песня виолончели, тоска фагота и рыдания флейты — все сливалось в звуках, которые извлекали гибкие пальцы Круглова. Мы сидели молча, неподвижно, и каждый в эту минуту думал о своем, потаенном. Казалось кощунством нарушить эту гармонию…

Таков был Паша Круглов. И вот теперь он не играл. Поднял голову от баяна, глянул на меня — и я не узнал его: тусклый, отсутствующий взгляд.

— Паша, что с тобой? — спросил я с тревогой.

Он тыльной стороной кисти провел по лицу, словно смахивая что-то, и я увидел на его скуластом худощавом лице полосы от слез.

— Что случилось, Паша?

— Вот, — протянул он мне письмо-треугольник и снова склонил голову.

Я начал читать:

«Дорогой брат! Ты даже представить не можешь, что мы пережили. Нет больше папы и мамы. Их замучили фашисты. Я осталась одна. А еще я должна рассказать тебе об Оле. Может, ты даже не знаешь, как она тебя любила. Она ждала тебя, верила, что и ты ее полюбишь. А когда пришли фашисты и схватили ее, она плюнула офицеру в глаза. И он кинул ее под ноги солдатам.

Утром мы нашли ее в сарае полумертвой. Принесли домой, обмыли, напоили. Она очнулась и расплакалась. Плакала долго. Мы никак ее успокоить не могли. Потом успокоилась, притихла.

А вечером, когда мы возвратились домой, нашли ее в петле.

Ты, брат, не осуждай ее, она не могла иначе. Бей гадов крепче, отомсти за нашу Олю!

Твоя несчастная сестренка».

У меня комок подступил к горлу. Что мог я сказать Паше в утешение? Бывают в жизни минуты, когда слова бессильны.

…Через час о письме Круглову знала вся эскадрилья. А после обеда на Мысхако по каким-то делам прилетел Иван Марченко — заместитель Новикова. Он сделал над аэродромом замысловатую «горку», с шиком притер свой «киттихаук» точно у посадочного «Т», на повышенной скорости зарулил на стоянку, с шумом откинул колпак кабины и, сверкнув белозубой улыбкой, воскликнул:

— От истребителей третьей всем — кипящий привет!

Но, увидев строгие лица, осекся. Сразу понял: в эскадрилье несчастье, кто-то не вернулся с задания.

— Кто? — коротко спросил он.

Ему рассказали про Круглова. Он помял в руках свой потертый шлем, помолчал, затем сказал с дрожью в голосе:

— Ну, гады, погодите!

Быстро направился на КП, а уже через час вылетел домой. Их эскадрилью перебазировали еще ближе к проливу, на аэродром Бугаз. Собственно, это был даже не аэродром, а небольшая полевая площадка. После дождя, прошедшего накануне, кубанский чернозем раскис, при разбеге шасси вязли в грязи, и самолет запросто мог скапотировать, но летчиков в этот день удержать на земле было невозможно. Чтобы облегчить взлет, они пошли на рискованный эксперимент: сажали на стабилизатор механика, летчик давал полный газ и начинал разбег. При такой нагрузке на хвостовую часть шасси быстрее выходили из раскисшего грунта, по сигналу летчика механик «скатывался» со стабилизатора на землю, и самолет взмывал в воздух.

Способ опасный, могли быть неприятности. Как однажды у Александра Карпова. При взлете у него на стабилизаторе замешкался оружейник Сергей Антонов — не заметил вовремя сигнала. Когда опомнился — самолет уже находился в воздухе, спрыгивать было поздно. Карпов сразу почувствовал неладное: машину трудно было удержать в горизонтальном положении. Он оглянулся и с ужасом заметил на стабилизаторе Сергея. Неприятный холодок пополз по спине: одно неосторожное движение ручкой управления — и Антонова воздушным потоком сбросит со стабилизатора…

Карпов все же посадил самолет. Правда, плюхнулся довольно неудачно: самолет «клюнул» носом, резко развернулся, чуть не подломил шасси, однако остановился, не скапотировал. Сергей остался жив.

И все-таки, даже после этого случая летчики не отказывались от рискованных взлетов, а механики соглашались на опасную работу. Истребители взлетали один за другим.

В тот день эльтигенский морской десант попал в крайне трудное положение, морякам пришлось прорываться к Керчи, эвакуироваться на Таманский полуостров. Обстановка сложилась очень тяжелая, наша авиация работала с большим напряжением, в том числе и истребители-разведчики. Они по нескольку раз уходили в воздух, вели воздушную разведку на суше и на море. Но, кажется, никогда ранее они не уделяли столько внимания «попутным» целям. Алексей Гавриш на обратном пути заметил в проливе два катера противника и атаковал их. Атаковал настойчиво, дерзко. Уже была израсходована большая часть боеприпасов, но Гавриш не выходил из боя, пока не пустил катер ко дну. Второй катер потопил подоспевший на выручку Иван Марченко. Николай Крайний в тот же день расстрелял железнодорожный эшелон с военной техникой. Борис Крылов штурмовал автоколонну. Даже уравновешенный Александр Карпов не удержался, ввязался в драку и в воздушном бою сбил «мессера».

В этот день командир эскадрильи капитан Новиков никому не делал строгих внушений ни за отклонение от маршрута, ни за нарушение основного правила разведчика — соблюдать осторожность. На все доклады своих «сорванцов» об ударах по вражеским целям (помимо ведения разведки) он непривычно жестко отвечал: «Правильное принял решение. Запомнят, гады!»

Хотя нашим десантникам не удалось удержаться у Эльтигена, второй десант все же овладел небольшим плацдармом в северной части у мыса Еникале и закрепился там основательно. Теперь на этом небольшом клочке крымской земли непрерывно накапливались силы. Декабрьское море бушевало, но суда ночью и днем прорывались через пролив, доставляли пополнение, боеприпасы, продовольствие. Даже неискушенному в военных делах человеку было понятно, что освобождение Крыма уже не за горами и плацдарм севернее Керчи может сыграть если не решающую, то очень важную роль в этом деле.

Мы, воздушные разведчики, чувствовали это очень остро. Побережье пролива и северную часть полуострова, прилегающую к плацдарму у Еникале, фотографировали непрерывно, все время уточняли расположение вражеской обороны.

Как-то в штаб вызвали сразу два экипажа — Скугаря и Уткина. Два экипажа одновременно — значит, задание ответственное.

Мы не ошиблись.

Климовский выглядел необычно серьезным.

— Командование приказало, — сказал Николай Иванович, — выделить два лучших экипажа для одновременного — планового и перспективного — фотографирования побережья от Еникале до Казантипа. Высота для планового фотографирования — пять тысяч метров, для перспективного — не более пятидесяти. Сложность сами понимаете: берег имеет сильную зенитную оборону, рядом несколько аэродромов с истребителями. Для обеспечения вашего полета выделяются две восьмерки «яков», встреча — над Таманью, на вашей высоте. Плановое фотографирование поручается экипажу…

— Скугаря, — подсказал Скугарь.

— Правильно, Скугаря, — подтвердил Климовский. — Перспективное…

— Следовательно, Уткина, — вставил Уткин.

— Тоже правильно, — даже без намека на улыбку подтвердил Климовский.

Разложили на столе полетные карты. Начали прорабатывать задание: время полета, высота, боевой курс, начало и конец фотографирования. Уточнили способ взаимодействия с истребителями.

Климовского особенно волновало перспективное фотографирование. Дело это сложное: нужно открыть боковое окошко (чтобы плексиглас не искажал изображение) и, держа в руках тяжелый фотоаппарат, вести съемку. При этом нужно соблюдать точный прицел, выдерживать необходимый интервал, а еще — быть предельно осторожным, не высовывать аппарат в окошко, иначе глазом не успеешь моргнуть, как он окажется за бортом. В общем, это совсем не то, что плановая съемка: все данные установил на земле, а в воздухе только остается нажать на кнопку, и аппарат работает сам — через определенный интервал «щелкает» снимки.

Мне приходилось вести перспективное фотографирование не один раз, и все же Климовский еще и еще переспрашивал, уточнял: а как то, а как это? Нас же с Уткиным больше волновало прикрытие — честно говоря, на бреющем полете мимо нескольких вражеских аэродромов прежде ходить не доводилось.

Но на поверку все оказалось гораздо проще, чем представлялось. Скугарь с Василевским вылетели на полчаса раньше, им предстояло набрать высоту и зайти на фотографирование от Арабатской стрелки, а мы после взлета сразу пошли на Тамань, где нас уже ждали четыре пары «яков». Две пары «прилепились» к нам справа и слева, а две других набрали высоту побольше и шли чуть сзади.

Мы развернулись на Еникале. Не дошли еще до пролива, как слева показалось два «мессера». Они кинулись в атаку со снижением, но пара «яков» сразу же преградила им путь. «Мессеры» тотчас удалились. (При этом «яки» непосредственного прикрытия даже не шелохнулись, по-прежнему шли рядом с нашим самолетом.)

Перед заходом на боевой курс левая пара, чтобы не мешать разведчику, тоже перешла на правый борт и пристроилась чуть выше первой пары.

Вот и знакомый мыс, начало съемки.

— Курс! — говорю Уткину.

— Есть курс!

Я открываю боковое окошко, струя воздуха со свистом врывается в кабину. Аппарат в руках. Левая ручка закреплена наглухо, правая служит для перемотки пленки и заводки затвора. Прицеливаюсь в середину высокого берега. Щелк! — один кадр есть. Быстро поворачиваю правую ручку против часовой стрелки до упора, потом — обратно, снова прицеливаюсь: щелк!

В общем-то ничего сложного. Но прицеливаться нужно точно, чтобы потом, при монтировании, снимки составили ровную полосу. А времени на перезарядку, прицеливание и фотографирование — всего полторы секунды. Прозеваешь — между снимками будет разрыв, а это брак, надо повторять полет. Время было спрессовано до такой степени, что я видел только одно: бежавший мимо меня крутой берег. Каким-то боковым зрением замечал тянущиеся от берега трассирующие нити пулеметных очередей, но реагировал на это равнодушно: «Далеко»!

Берег начал круто уходить влево, и я догадался, что приближается Казантипский залив, за ним — мыс, который далеко выступает в Азовское море.

— Подходим к Казантипу, — услышал я голос Уткина, но отвечать было некогда.

Щелк — кадр! Щелк — еще один!

Самолет делает плавный разворот. Хоть и неглубокий, но фотографировать трудно. Я приподнимаюсь выше, упираюсь головой в верх кабины, чтобы обеспечить точный прицел. Еще кадр! Еще!

Берег стремительно ушел влево. Все! Казантип прошли!

Откладываю фотоаппарат в сторону. Руки от напряжения подрагивают. Закрываю форточку.

— Все в порядке, — говорю Уткину. — Курс — домой!

Уткин набрал высоту, чтобы легче было вести самолет, помахал истребителям крыльями. «Яки» тотчас «прилипли»: два справа, два слева, а две пары чуть повыше.

Черед несколько минут показалась Тамань. До свидания, ястребки! Спасибо за надежную охрану!

У Скугаря полет сложился труднее. Только лег на боевой курс, ударили зенитки. Правда, не очень кучно и точно, но боевой курс длится долго, несколько минут, успеют пристреляться. Истребители прикрытия набрали высоту, отошли в сторону из зоны огня.

И в это время появилось две пары «мессеров». Две пары «яков» завязали воздушный бой. Зенитки сразу прекратили огонь, и это, возможно, спасло разведчика. Он не сошел с курса. Но вскоре пришло еще несколько «мессеров», теперь уже и пара непосредственного прикрытия бросилась на помощь, возле «бостона» осталось только два «яка». Все ближе пролив, уже скоро конец боевого курса. Неожиданно пара «мессеров» атаковала «бостон» со стороны солнца. Пришлось и последней паре «яков» сражаться.

А разведчик все шел «по ниточке». Приготовились к отражению атаки стрелки. И тут прозвучала команда Василевского:

— Отворот!

Значит, фотографирование закончено. Скугарь кинул самолет влево вниз, карусель воздушного боя сразу отодвинулась. А в эфире раздалась команда ведущего «яков»:

— «Соколы», внимание, выходим из боя!

Вся восьмерка «яков» вернулась домой.

Разведчики выполнили задание отлично.

* * *

Успешному завершению фоторазведки с разных высот можно было бы только радоваться. Но «дома» нас ждала печальная весть: погиб Андрей Кондрашин.

В те дни готовилось наступление наших войск на юге Украины, и основным морским портом, через который шло обеспечение войск врага, стала Одесса. Морская авиация наносила удары главным образом по вражеским базам и коммуникациям в северо-западной части Черного моря, прежде всего по Одессе. В начале 1944 года за короткое время она сделала более 5000 самолето-вылетов, потопила 6 транспортов, 21 баржу. В воздушных боях было сбито 122 самолета противника, 8 — уничтожено на аэродромах.

Но несли потери и мы. 11 января командир эскадрильи 40-го авиаполка А. К. Кондрашин (штурман А. А. Коваленко, стрелок-радист В. Г. Анзин) повел свою группу на Одессу. Уже в воздухе выяснилось, что в самолете Кондрашина не убираются закрылки. Удержать необходимую скорость полета при этом нельзя. Кондрашин приказал вести группу заместителю, а сам решил выполнять задание самостоятельно.

На цель пришел несколько позже, когда основная группа уже отбомбилась, поэтому весь огонь зенитки сосредоточили на нем. Кондрашин бросил самолет в пике, сбросил бомбы точно по цели, но на выходе из пикирования снаряд угодил прямо в мотор. Самолет врезался в воду…

А через несколько дней погиб генерал Токарев — командир 1-й минно-торпедной дивизии. Воздушная разведка у берегов Евпатории обнаружила конвой — транспорт в сопровождении сторожевых кораблей. Именно в этом месте несколько месяцев назад летчики Токарева потопили «летучего голландца». На этот раз операция прошла менее удачно. Первой группе торпедоносцев, вылетевших, по сигналу разведчика, потопить транспорт не удалось, и командир дивизии решил возглавить вторую девятку сам. Несмотря на жесточайший артиллерийский огонь, он дерзко атаковал транспорт, с близкого расстояния послал торпеду точно в цель, но был тяжело ранен, самолет загорелся. Пылающую машину генерал направил к берегу…

Тяжелые это были утраты.

* * *

Вскоре нам сообщили: на Мысхако прилетает 1-я эскадрилья нашего полка во главе с Василием Мординым, а нашу эскадрилью перебрасывают не то в Птаховку, не то в Скадовск, в общем, на юг Украины, поближе к Севастополю и Одессе, зато подальше от базы обеспечения, от близких и знакомых.

Дела на фронте шли отлично. Никопольский плацдарм за несколько дней ликвидирован. Окружен враг и севернее Звенигорода. А самая большая радость — освобождение от блокады любимого Ленинграда: пришло сообщение, что наши уже в городе Луге.

Ждали радостных перемен и на крымском фронте. Не зря же перебрасывают в тыл Крымского полуострова. И вдруг 13 марта — черный день в жизни нашей части, о котором и сейчас не могу вспомнить без содрогания.

Я не верю в приметы: в черных кошек, в невезучее число «тринадцать» и прочие бабушкины сказки. Но то, что случилось 13 марта, в понедельник — чертова дюжина и понедельник! — осмыслить трудно. Черный день — иначе не назовешь!

Началось с того, что не вернулся Финагин. Его сбили «мессеры» над Керченским проливом, причем вел он фотографирование побережья в сопровождении четырех «яков». Фотографирование уже было завершено, когда со стороны солнца навалились две пары «мессеров». «Яки» прозевали их, прозевал, видимо, и стрелок-радист, своевременно не открыл огонь. «Бостон» с первой же атаки «мессеров» загорелся, начал беспорядочно падать, потом сорвался в крутое пике и врезался в воду. Видимо, летчик был убит сразу, поскольку самолет оказался неуправляемым. Мы потеряли четырех товарищей: пилота Леню Финагина, штурмана Леню Вакуленко, радиста Шумакова и стрелка Крюкова.

Накануне (12-го вечером) у нас был офицерский ужин по причине перебазирования нашей эскадрильи и прилета 1-й эскадрильи. Было очень весело, много пели и плясали. Леня Финагин был бесподобен. Он вообще был весельчак и плясун, что называется, душа общества, но в тот вечер, казалось, превзошел самого себя. Будто хотел отплясать за всю жизнь — за прошлое, настоящее и на двадцать лет вперед. И вот его нет. Нет и скромного, трудолюбивого Лени Вакуленко, нет необыкновенно аккуратного паренька Крюкова — «Розы», как его шутя звали. И нет Ивана Шумакова. Но на этом беды не закончились. Через полчаса после гибели экипажа Финагина «мессеры» сбили над Феодосией семь Ил-2 — больше половины группы.

В тот же проклятый понедельник 13-го на мине подорвалась машина роты связи — один боец ранен, шесть контужено. Минут через сорок на мину наскочило еще два человека — один убит, второй тяжело ранен.

И уже вечером, когда мы возвращались с ужина и когда, казалось, все беды остались позади, на посадке задел за дом истребитель ЛаГГ-3 — погиб командир эскадрильи 3-го авиаполка капитан Просвирин…

За один день больше несчастий, чем за полгода пребывания нашей части на Мысхако.

В «кубрике» сидели молча. На душе было скверно. Не выходили из головы Финагин, Вакуленко. И вдруг тишину нарушили звуки музыки. Тихие, едва слышимые. Это Круглов забился в угол «кубрика» и взял в руки баян. Низко склонив голову, он выводил такую грустную мелодию, что сердце сжималось от печали.

Время шло, а баян не умолкал, словно изливал наше горе. Наконец Уткин, глубоко вздохнув, поднялся.

— Надо написать письма родителям ребят, — сказал он. — Я напишу Финагиным, а ты, — обратился ко мне, — старикам Вакуленко.

Я сел писать самое трудное в моей жизни письмо: сообщение родителям о гибели их сына.

Накануне освобождения

Пришло время расставания о Мысхако. Взлетели, помахали на прощание крыльями и взяли курс на север. Пересекли Азовское море, впереди показался Мелитополь, чуть правее — Большой Токмак. Там мои родители-старики, недавно освобожденные из фашистской неволи. Слава богу, живы. Навестить бы, да нет пока возможности.

Самолеты уже легли курсом на запад, чтобы произвести посадку у небольшого села Птаховка, севернее Скадовска, куда уже успел добраться передовой отряд нашей БАО. Пролетаем Перекоп. Под крылом — только что освобожденные районы. За Турецким валом — наглухо запертые в Крыму немцы. Из Крыма им теперь только одна дорога — по морю, в Констанцу.

Перед вылетом с Мысхако произошла приятная встреча: «домой» вернулись экипажи Сазонова и Хохлова. Оказываемся, их подбили над Севастополем — сначала Хохлова, а потом и Сазонова. Хохлов посадил свой самолет на «брюхо» на какой-то горной лужайке, а экипажу Сазонова пришлось воспользоваться парашютами. Все остались живы; их приютили партизаны, потом на У-2 перебросили на Большую землю. И вот после отдыха они прибыли в часть. Встреча незабываемая! Не обошлось без скупых мужских слез. Я больше всего радовался встрече с Сашей Емельяновым, моим милейшим другом.

— Скорее бы в воздух, — говорили в один голос прибывшие. Они, кажется, завидовали нам, перелетавшим ближе к фронту.

— Ничего, успеете и вы, — успокаивали мы друзей.

В послеобеденный час мы произвели посадку в Птаховке. Тут не обошлось без неприятности: при перелете отказал мотор у Рожкова, пришлось садиться на «брюхо» где-то возле Чаплынки. Самолет при посадке загорелся. Радист и стрелок выскочили, сорвали колпак с пилотской кабины, вытащили Рожкова, а вот летчика Яковлева, который лежал в гаргроте[6], спасти не удалось, — сгорел в самолете. Уткин на У-2 немедленно вылетел в Чаплынку, чтобы доставить обгоревшего Рожкова в госпиталь.

А утром уже поступили задания на вылет. Когда вернется Уткин, было неизвестно, и я вылетел с Володей Григоровым, с которым прежде немного летал на МБР-2 после возвращения из Севастополя.

Наша задача — прорваться в Одессу, посмотреть и, если возможно, сфотографировать порт и город.

Идем над облачностью. Вот в «окне» промелькнул Очаков, дотом лиман. Сейчас будет Одесса.

— Володя, ныряй, — говорю Григорову, открывая боковое «окошко» для перспективной фотосъемки.

Оглушительный, режущий уши рев моторов врывается в кабину. Невольно хочется прикрыть «окошко». Вываливаемся из облаков прямо над портом. Часть его затянута дымом — город горит. Даю команду отворачивать влево, а сам — кадр за кадром фиксирую город и порт. Мне даже некогда смотреть, что творится вокруг. Замечаю лишь, как перед глазами вспыхивают темные шапки зенитных разрывов и яркие нити тянутся от воды к косме облаков. Но это проходит в сознании стороной. Главное — что в порту, в городе? А порт пуст. Где же корабли? Смотрю вниз и едва удерживаюсь от возгласа удивления: вся поверхность моря, насколько хватает глаз, усеяна черными силуэтами кораблей. Прямо под самолетом промелькнул огромный караван в 30–35 вымпелов. Все, что было в Одессе, — транспорты, эсминцы, сторожевые корабли, торпедные катера, баржи, буксиры, — сейчас выползло на морской простор и держит курс на Сулину, Констанцу, подальше от Одессы. Это означало, что завтра Одесса заживет новой жизнью — нашей, советской.

Внезапное появление самолета-разведчика на высоте 500–600 метров в самой гуще каравана вызвало среди вражеских кораблей панику. Они сначала шарахнулись во все стороны, потом открыли яростный огонь, изрыгая из пушек и пулеметов тысячи, десятки тысяч снарядов и пуль. Все пространство вокруг самолета опуталось светящейся паутиной трасс. Смотрю на указатель скорости. Стрелка перевалила за 280 миль в час — прилично!

— Уходи в облачность, — говорю Григорову, и мутная пелена облаков тотчас поглощает самолет. «Окошко» захлопнуто, аппарат отложен в сторону, в кабине — тишина…

10 апреля утром Совинформбюро сообщило, что наши войска овладели городом и портом Одесса. Но сдавать Севастополь враг, как видно, не собирался. В те дни, когда наши войска уже стояли у Перекопа, командующий 200-тысячной немецкой армией генерал-полковник Енекке на весь мир хвастливо заявил: «Крым на замке. В мире нет еще такой силы, которая была бы способна прорвать укрепления на Перекопе и Сиваше… Путь большевикам в Крым отрезан навсегда».

Словно в ответ на это хвастливое заявление, советские войска 8 апреля начали штурм укреплений на Перекопе и со стороны Керченского плацдарма.

Три дня гудела перекопская земля от артиллерийской канонады и взрывов авиабомб, три дня наши воины прогрызали глубокоэшелонированную оборону врага. На четвертый день хвалебный «замок» слетел с ворот Крыма, советские войска ворвались на полуостров и стремительно пронеслись по степным просторам к Севастополю, который был окружен тройным кольцом укреплений.

Перед нами, воздушными разведчиками, была поставлена задача: держать Севастополь под непрерывным наблюдением, ни один корабль не должен покинуть порт незамеченным.

Утром 14 апреля, когда советские войска еще только подходили к укрепленным севастопольским рубежам, последовал приказ: произвести фотографирование порта Севастополь и аэродрома Херсонес, представить снимки в штаб ВВС ЧФ. В дальнейшем порт Севастополь фотографировать через каждые четыре часа.

Командир эскадрильи майор Виноградов вызвал меня в штаб, обосновавшийся в соседней хате. Добрейшей души человек, он в эту минуту был необычайно суров.

— Надо вылетать немедленно, — сказал он.

— Уткина нет…

— Берите «двойку», любого летчика — и в воздух! Чтобы снимки через час были здесь! — И он ткнул указательным пальцем в стол. — С кем полетите?

— С Шабановым, — ответил я, не задумываясь.

Володя Шабанов — моя слабость. Немногословный, даже застенчивый. Но машину водит прекрасно. Мне приходилось с ним летать несколько раз, попадали в довольно трудные условия — дождь, многоярусную облачность. Володя при этом не проявлял ни малейшей растерянности, даже волнения: сидит, мило улыбается, словно совершает увеселительную загородную прогулку. И еще мне нравилось, что Шабанов в воздухе неукоснительно слушается штурмана. С таким летчиком летать — одно удовольствие. Он чем-то напоминал мне Уткина, но был еще спокойнее, покладистее.

— Согласен, — одобрил мой выбор комэск. — «Двойку» уже готовят к полету. Вызывайте экипаж.

«Двойка» — самолет особый. Все остальные самолеты — это А-20G — «Бостоны» — штурмовики, приспособленные у нас для ведения разведки. А «двойка» — это «Бостон-В-3» — специальный самолет-разведчик, он легче А-20G, имеет больший потолок и радиус действия, более совершенное навигационное оборудование. Короче, это был лучший самолет в эскадрилье. Его-то и давал нам Виноградов.

Через полчаса мы уже были в воздухе. Шли к Севастополю с набором высоты, подальше от берега, чтобы не засекли наземные посты наблюдения. На траверзе Херсонеса находились уже на высоте шесть тысяч метров — пора включать кислородное питание.

— Открой кислородный вентиль, — говорю Шабанову.

Через щель под приборной доской вижу, как Володя наклоняется, что-то крутит. Прикладываю маску ко рту — кислорода нет. Что за чертовщина!

Говорю Шабанову:

— Проверь как следует, может, не тот вентиль крутишь?

— Все проверил, — отвечает Володя. — Открыл до отказа, но кислорода нет.

Создавалось критическое положение: подниматься выше нельзя — летчик может внезапно потерять сознание; идти на такой высоте на Севастополь, куда сейчас стянуты зенитки и истребители врага со всего Крыма, — опасность большая. Конечно, можно вернуться на аэродром, проверить кислородное оборудование и вылететь снова, но… Но возвращаться без снимков мы не имели права!

— Что будем делать? — спрашивает Шабанов.

Я вспомнил, как совсем недавно с Уткиным фотографировали Севастополь с такой же высоты, досталось крепко, но все же проскочили! Правда, тогда зениток было меньше… Но проскочили! Надо только над целью находиться как можно меньше.

И я говорю Шабанову:

— Обходи Севастополь. Набери еще метров пятьсот. Зайдем со стороны Балаклавы, пойдем со снижением, авось проскочим.

— Опыт есть, — невесело шутит радист Виктор Бондарев, намекая на недавний полет, когда самолет получил приличный «букет» пробоин.

— Потом опытом поделишься! — не очень любезно одергиваю я Виктора.

Вот и Балаклавская бухта-щель, глубоко врезавшаяся в каменистый берег. Разворачиваемся прямо на бухту. Высота 6500.

— Пока не снижайся, — говорю Шабанову.

— Есть, — коротко отвечает Володя.

Самолет идет точно на срез бухты у Инкермана. Слежу за бухтой, а сам поглядываю за воздухом: нет ли истребителей? Пока спокойно. Вдруг впереди — довольно далеко — вспыхивают зенитные разрывы.

— Разворот со снижением!

Знакомая картина: Севастопольская бухта быстро уплывает вправо, усиливается свист воздуха за бортом, напряженно ревут моторы.

— Курс!

Володя выхватывает самолет из виража, бухта поплыла под самолет. Я включил фотоаппарат, смотрю вниз: бухта забита судами. Считаю, как всегда, вслух: один… два… пять транспортов, два эсминца…

— Разрывы близко! — сообщает Бондарев.

— Снижайся! — говорю Шабанову.

Моторы переходят на высшую ноту.

— Разрывы под хвостом! — кричит всегда спокойный Лаврентьев.

Я наклонился влево, чтобы посмотреть, что делается над Херсонесом: там наши самолеты бомбят аэродром, в небе «карусель» наших и немецких истребителей. «Бостон» снижается довольно быстро, стрелка уже проскочила цифру «5» — пять тысяч метров. Идем прямо на Херсонес.

«Не хватало еще влезть в эту кашу!» — мелькает мысль. И тотчас прямо перед носом самолета вспыхнуло огненно-черное пламя, отрывисто гаркнул правый мотор, самолет кинуло в сторону и со свистом потянуло вниз.

Шабанов тотчас убрал газ левого мотора, чтобы не сорваться в штопор, и со снижением начал разворачиваться вправо. Внизу, до самой Евпатории, расстилался белый ковер облаков. Мы заскочили за облачность, обстрел прекратился.

— Как у тебя дела? — спрашиваю Шабанова.

— Разбит правый мотор, — говорит Володя. — Сейчас отрегулирую триммера[7], пойдем на одном моторе. Сфотографировать успел?

— Успел, Южную проскочили…

Я огляделся. Лампочка на фотоаппарате все еще мигала. Нажал кнопку, выключил. И только сейчас почувствовал, что правая нога немеет, а унт наполняется теплой жидкостью. Кровь! Я взял кислородный шланг (теперь уже бесполезный) и туго перетянул ногу выше колена. Глянул вправо: чуть ниже уровня головы светились две пробоины, развороченный осколком дюраль напоминал лопнувшие зерна кукурузы, которыми нас в детстве баловала мама. Посмотрел влево: точно такие же две пробоины. Как же осколки не продырявили мне голову? Ах, да! Я как раз наклонился влево, следил за Херсонесом, вот они и просвистели над головой. «Ты, сынок, в рубашке родился», — не раз говорила мне мама. Действительно, в рубашке!

Володя добавил газу левому мотору, самолет над облаками пошел в горизонтальном полете. На изуродованный снарядом правый мотор больно было смотреть, в плоскости зияли пробоины.

— Все целы? — спросил Шабанов.

— Удивительно, но целы, в фюзеляже пробоин, наверное, двадцать, — доложил Бондарев.

— Меня чуть задело, — сообщаю как можно спокойнее.

— Конкретно? — забеспокоился Володя.

— Пустяки… В ногу.

— Крепись. — И уже Бондареву: — Передай: идем на одном моторе, садимся в Скадовске, штурман ранен.

— Не надо, — возразил я.

— Надо! — упрямо произнес Володя.

Кончилась облачность, под нами Тарханкут, скоро Скадовск. От потери крови меня стало подташнивать. Надо отвлечься.

— Витя! — зову Бондарева. — Ты бы спел чего-нибудь, а то что-то невесело стало в нашем доме.

— Это запросто! — весело откликается Бондарев. Щелчок в микрофоне, и вдруг раздается его баритон: «Я на подвиг тебя провожала…». К его баритону присоединился бас Лаврентьева.

Да, с такими парнями не заскучаешь!

Шабанов посадил самолет на одном моторе точно у «Т», будто на тренировочном полете, отрулил в сторону, выключил мотор. К самолету кинулись техники, летчики — все, кто в этот час был на аэродроме. Окружили, рассматривая развороченный правый мотор, изрешеченный фюзеляж. Меня вытащили из кабины, положили на свежую зеленую травку в ожидании санитарной машины. Спрыгнул на землю Володя Шабанов, подошел ко мне, присел, заглянул в глаза:

— Ну как?

— Порядок.

— А что же с кислородом?

Техники уже орудовали в самолете. Сняли фотокассету, отправили в лабораторию. Начали проверять кислородное оборудование. Оно оказалось в полной исправности. Просто после проверки системы на земле механик закрыл общий вентиль, находящийся в фюзеляже, а перед вылетом открыть забыл. Короче говоря, проявил халатность, которая едва не стоила нам жизни.

Из задней кабины вылезли Бондарев и Лаврентьев — целые и невредимые. Удивительно: фюзеляж, где они находились, изрешечен, а у них — ни царапины!

Механик самолета залез в кабину и начал выволакивать оттуда огромные ватные чехлы, которые засунули туда в Птаховке, чтобы после посадки в Скадовске зачехлить моторы и сохранить в них тепло — ночи еще были холодные. Эти-то чехлы и спасли стрелков: все осколки застряли в вате, их вытряхивали, как горох…

Подъехал Рождественский. Не стал принимать рапорт Шабанова, подошел ко мне, спросил:

— Потерпеть можете? Сейчас придет машина.

И правда, через аэродром уже мчалась санитарная машина. Молодая девушка-фельдшер тут же разрезала на ноге унт, комбинезон, сделала перевязку. Пока она возилась со мной, прибежал фотолаборант, доложил Рождественскому:

— Товарищ подполковник, пленка отличная, через полчаса снимки будут готовы.

Христофор Александрович круто повернулся ко мне, сказал:

— Спасибо, штурман.

Мне казалось, голос его чуть дрогнул.

* * *

Не думал я, что придется вынести столько неприятностей. Главный госпиталь Черноморского флота в то время находился в Тбилиси, за тысячу километров от Скадовска. А в этом небольшом полевом госпитале был всего один хирург (он же главврач), женщина-терапевт да несколько сестер. Когда меня привезли с аэродрома, хирург, осматривая ногу, сказал:

— Надо удалять осколки. Но у нас нет новокаина. Придется потерпеть немного.

Положили меня на операционный стол. Ноги, конечно, привязали, хоть я и обещал не дергаться. У изголовья встала огненноволосая девушка в солдатской гимнастерке — медсестра Маша. Сказала:

— Держитесь за меня, товарищ старший лейтенант, не так больно будет. — И улыбнулась.

Когда началась операция, я сразу почувствовал, что это значит — резать по-живому.

Дальше — хуже. Оказалось, что осколки пробили ткань и врезались в кость. Пришлось их выковыривать, поврежденную кость вычищать. У меня все плыло перед глазами…

Иногда издали доносился голос Маши:

— Кричите, будет легче.

Не знаю, следовал ли ее совету, мне казалось, что я не кричу, во всяком случае сжимал зубы до немоты в скулах. Были секунды, когда я куда-то проваливался, видимо, терял сознание, потом снова начинались муки. Наконец услышал: «Гипс!» — и понял, что операция завершена. Меня отвезли в палату.

Утром Маша появилась в палате, подошла ко мне:

— Как спали?

— Нормально, спасибо.

Она вдруг зарделась, веснушки вспыхнули еще ярче.

— Крепко вы меня вчера обнимали, — смущенно сказала она и оголила руку выше локтя: я увидел черные синяки — следы моих пальцев. Стало невыносимо стыдно.

— Простите, Машенька, — пролепетал я.

— Да уж прощаю, — безоблачно улыбнулась девушка. — Если бы синяки были только на руках… А то тут, — она провела пальцем по талии, — еще хуже.

Я чувствовал себя очень неловко. Думал: «Ах, Машенька, Машенька… И она еще шутит!»

А она, приветственно вскинув руки, отошла к соседней койке, где лежал раненый летчик-истребитель, присела на стул.

— Ну, как вы себя чувствуете, товарищ майор?

Раненый ничего не отвечал, молчал. Я видел, как Маша осторожно, очень нежно погладила своей ладошкой его большую руку.

— Все будет хорошо, товарищ майор, — ласково звучал голос девушки, — вы только не волнуйтесь, наш главный — прекрасный хирург…

Майор молчал.

Вскоре я узнал печальную историю моего соседа. Его подбили в жарком воздушном бою над Перекопом, куда он со своей эскадрильей сопровождал штурмовики Ил-2. Четырем парам «яков» пришлось отбивать атаку нескольких десятков «мессеров». И они отбили. Все «илы» вернулись домой, майор сбил одного «мессера», еще одного подбил. Но в какой-то момент ведомый прозевал атаку Ме-109, и самолет комэска был прошит очередью. Мотор «яка» заглох, майора ранило. Истекая кровью, он дотянул до своей территории, посадил самолет в поле, но при посадке машина перевернулась, летчику сильно повредило ноги. Когда его вытащили из самолета, он был без сознания.

Это был крупный, очень сильный мужчина лет тридцати. Руки — что лопаты, на короткой шее — крупная голова с коротким ежиком.

Когда я поступил в госпиталь, он уже находился там недели две. Ему сделали операцию, ноги заковали в гипс, но температура продолжала оставаться высокой. Сняли гипс, и обнаружили на одной ноге омертвение тканей. Приговор врачей был суров: начинается гангрена, ногу нужно ампутировать. Майор не соглашался.

Днем он лежал молча, безучастно смотря в потолок. А ночью, когда впадал в забытье, стонал, бредил, по-чапаевски кричал: «Врешь, не возьмешь!» Своими ладонями-лопатами обхватывал толстые металлические прутья на спинке кровати и гнул их, как проволочные. Когда его немного отпускало, он смотрел на свою «работу», смущенно улыбался и говорил сам себе: «Опять буянишь, майор».

Маша по секрету сообщила, что у майора, кроме ног, поврежден еще и позвоночник, каждое движение причиняет ему адскую боль, и просто удивительно, как он не кричит криком.

— Прямо железный человек! — восхищалась она.

У меня дела быстро пошли на поправку. Я уже на костылях выходил во двор погреться на солнышке. Часто навещали друзья: Шабанов, Уткин, Емельянов. Пришел как-то Мордин: их эскадрилья уже прилетела в Скадовск, Друзья сообщали новости: под Севастополем затишье, но это затишье перед бурей — в ближайшее время начнут выкуривать оттуда немцев. Основная борьба в эти дни шла на морских маршрутах, между Севастополем и Констанцей. Караваны врага без конца шныряли туда-сюда, разведчики перехватывали их, наводили ударную авиацию и топили. Приказ был такой: ни один немецкий транспорт не должен дойти до порта. Топить, топить беспощадно!

Погода в конце апреля испортилась, над морем нависли низкие облака, это усложнило разведку и наведение, но напряжение боевой работы не спадало. Саша Емельянов с радостью сообщил, что их экипажу дали самолет (Хохлову — тоже) и они уже несколько раз ходили на задание.

Я им завидовал. И клял судьбу за то, что она в такой неподходящий момент (не сегодня-завтра Севастополь будет освобожден!) кинула в госпиталь. С надеждой поглядывал на правую ногу, закованную в гипс.

А у майора положение с каждым днем все осложнялось. На разможженной ноге начали темнеть пальцы. Необходима была немедленная ампутация. Откуда-то привезли хлороформ для общей анестезии. С раненым долго говорил главврач, уговаривал согласиться на операцию.

— Нет! — твердо ответил майор. — Сегодня — одну, завтра — другую… Не хочу жить обрубком. Отрежете без согласия — пущу себе пулю в лоб. Виноваты будете вы.

Потом приходила Машенька. Она сидела у его кровати, худенькая, хрупкая, в ослепительно-белом халате, с шапкой непокорных огненных волос, выбивающихся из-под белой косынки. Нежно-нежно гладила руку, с болью в голосе говорила:

— Ну зачем вы так? Не надо упорствовать. В конце концов главное — голова, руки… сердце человека. А без ноги жить можно. Протез хороший сделают. У вас жена, сын, ждут вас. Соглашайтесь, я прошу вас, очень.

Майор посветлевшим взглядом смотрел на Машу, подносил ее маленькую ручку к губам, легонько прикасался к ней.

— Нет, Машенька. Спасибо за доброе сердце, но — не могу.

Когда приходили к нему друзья-истребители, он сразу оживлялся, веселел. Интересовался делами в эскадрильи, полку. Но стоило им заговорить об операции, тотчас суровел.

— Нет! — твердил одно. — Не хочу быть обузой кому-то.

— Но ведь и без ноги летать можно, — доказывали ему.

— Где вы такое видели?

— А Любимов?

Историю Любимова знали все черноморские летчики. Осенью сорок первого комэск И. С. Любимов был сбит в воздушном бою при сопровождении бомбардировщиков Пе-2. Сел в крымской степи. Уже на земле «мессеры» атаковали его, пушечным снарядом оторвало ступню левой ноги. Девять месяцев госпиталя. Вернулся на протезе. И хотя медкомиссия определила — к строевой службе не годен, Любимов добился, чтобы его снова допустили к полетам, стал летать на новейших истребителях, командовать авиаполком. Об этом и напомнили майору друзья.

— Любимов, Любимов! — горячился майор. — То — Любимов, а то — я. И потом: у Любимова — вот, — он проводил рукой чуть выше ступни, — а у меня — вот! — И он одним махом словно отрезал ногу почти у бедра. — Тут не то что летать — ползать не сможешь. Да еще, глядишь, и вторая закапризничает. Нет уж, покорно благодарю, пусть что будет…

Так никто и не смог его уговорить на эту чертову операцию!

Летчики его эскадрильи рассказывали, что на счету майора уже десять сбитых самолетов, он награжден двумя орденами Красного Знамени, представлен к званию Героя Советского Союза. Редкого мужества человек! А вот калекой жить не захотел. Так и не спасли майора.

К сожалению, память не сохранила его фамилии, а дневника в госпитале я не вел. Но — закрою глаза, и вижу его большие сильные руки, которые словно клещами обхватывают железный переплет кровати, вижу крупное воспаленное лицо, густой ежик волос, и кажется, даже слышу его глухие стоны… А вот фамилию не помню. Жаль…

Как-то, накануне Первомая, меня позвали к телефону, который был установлен в небольшой проходной, у входа во двор.

— Дама вас просит.

Я быстренько проковылял на костылях к проходной, взял трубку:

— Коваленко слушает.

Какой-то стон, рыдание в трубке, потом дрожащий прерывающийся голос:

— Это я, родной… Лида…

— Какая Лида? — удивился я.

— Ну, жена твоя…

— Какая жена?… У меня жена…

— Это я, я, — что-то до боли знакомое послышалось в голосе…

Я опешил. В первые дни войны жена с дочкой-крохой эвакуировалась из Керчи в Зауралье, в Курган. С той поры минуло почти три года, отрезок времени порядочный. В последнее время, когда освободили Кубань и юг Украины, она писала, что хочет перебраться поближе, возможно, в Орджоникидзе, где живет Надя, жена Николая Астахова. Но пока разрешения на переезд не дают. И вдруг:

— Я из Кургана вырвалась.

— Откуда же ты звонишь?

— Из Птаховки. — И снова рыдания. — Завтра буду у тебя.

Новость потрясающая. Я боялся поверить своему счастью. Но утром оно явилось в образе моей дорогой женушки — похудевшей, с обветренным лицом, с огромными серыми глазами, наполненными слезами радости. Смеясь и плача, она рассказывала, как на попутных добиралась сюда, в Скадовск.

Она целыми днями пропадала в госпитале. А друзья-летчики стали наведываться реже. Из газет я знал, что на морских коммуникациях черноморские летчики непрерывно бьют по кораблям врага, приводились цифры потопленных кораблей. В газете «Черноморский летчик» как-то прочитал о Николае Крайнем. Они с ведомым Борисом Крыловым вылетели на поиск катеров, которые, по данным разведки, вышли из Севастополя на Констанцу. Обнаружили шесть катеров, шедших на запад без воздушного прикрытия. Истребители решили атаковать. После нескольких атак один катер замедлил ход, его взяли на буксир другие.

— Еще раз атакуем! — скомандовал Крайний.

Эта атака закончилась печально: зенитным снарядом был поврежден мотор его самолета. Со снижением Николай пошел на север, но до берега дотянуть не смог, пришлось садиться на воду. Самолет сразу затонул, а Крайнего удержал на плаву спасательный жилет. Борис Крылов покружился над ним, передал на аэродром место нахождения, попросил выслать катер. Горючего оставалось мало, нужно было возвращаться. На смену Крылову вылетели Александр Карпов и Алексей Гавриш. На подходе к указанному квадрату увидели немецкий гидросамолет «Гамбург-140», который ходил галсами. Видимо, его вызвали катера, чтобы подобрать советского летчика. Карпов и Гавриш с двух сторон атаковали вражеский самолет, и после нескольких пулеметных очередей он плюхнулся в воду. Начали искать Крайнего, но, видимо, во время воздушного боя отклонились далеко в сторону, а ориентиров, чтобы скорректировать свое местонахождение, в море нет. В воздух снова поднялся Борис Крылов. От береговой черты он взял курс на точно отмеченный квадрат и вскоре обнаружил Крайнего. А недалеко от него — и резиновую лодку с экипажем «Гамбурга-140». Вдали уже виднелся наш катер. Крылов вывел его точно на Крайнего, затем катер подобрал и немцев.

Крайний четыре часа пробыл в холодной апрельской купели. Второй раз за последние полгода — ранее несколько часов «купался» в ноябре в Керченском проливе. И хоть бы чихнул! Богатырь-парень!

Встречал я в газетах заметки и о полетах Шабанова и Григорова, других знакомых летчиков. Значит, летают, воюют, а я тут валяюсь без дела.

Штурм

На второй или третий день после Первомая в госпиталь зашел Миня Уткин. Он старался выглядеть бодрым и веселым, но я сразу заметил, что парень чем-то расстроен. Не умел он надежно скрывать свое душевное состояние.

— Что случилось, Миня? — спросил я напрямик.

— Да ничего…

— Рожков?

— Нет, Рожков, слава богу, обгорел только чуть-чуть. Никакой опасности.

— А кто?

Он внимательно посмотрел мне в глаза, потом отвел взгляд в сторону, глубоко вздохнул.

— Ну?

— Плохи дела, друг, — с дрожью в голосе сказал Уткин.

— Не вернулся кто-то?!

— За последние дни — половина экипажей не вернулась. Володя Шабанов с Ваней Кочерженко, Володя Григоров с Пашей Кругловым, экипаж Хохлова… А вчера — и Саша Емельянов.

— Емельянов?!

— Да.

У меня сжалось сердце. Не знал, что говорить. Мысли вихрились в голове, мешались. Володя Шабанов! Только недавно ходили с ним на Севастополь… А многострадальный экипаж Сазонова! Дважды не возвращался с задания, мы долго и терпеливо ждали их — Сазонова, Емельянова, Бутенко, Ярового, — и они все же возвращались, преодолев все испытания. Неужели мы их больше не увидим? А Паша Круглов — наш звонкоголосый соловей! Как же его баян?…

А Миня продолжал:

— И что обидно — с простого задания не возвратились: с разведки морских коммуникаций, где, казалось бы, и истребителей не должно быть. Долго не могли понять, в чем дело. Только вчера немного прояснилось: Ваня Ковальчук с капитаном Ивченко далеко в море встретили «Фокке-Вульфов-190» с подвесными баками. Еле ушли от них. Вот оказывается в чем дело: истребители с дополнительными баками! А из штаба ВВС предупредили: «Остерегайтесь «фоккеров», они оборудованы локаторными установками». Представляешь, разведчик уходит от истребителей в облачность, считает, что скрылся, идет себе спокойно, беды не чует, а «фоккер» — за ним! И на экране видит все, как на ладони. Подходит вплотную в облаках и бьет в упор. Сегодня всех нас предупредили: в облачность от «фокке-вульфов» уходить только в крайнем случае, и то ненадолго и обязательно с резким маневрированием, чтобы сбить с толку локатор… Вот такие-то дела, друг. Дорого мы платим за Севастополь…

Я не знал, что ответить. Потом сказал зло:

— Они заплатят еще дороже! — Но на душе скребли кошки.

— Не сегодня-завтра фрицев попрут из Севастополя, — говорил Миня, — они кинутся наутек в Констанцу, а в нашей эскадре по существу летать некому.

— Мордин поможет.

— Мордин-то поможет, да не нам от того честь.

В словах Уткина мне послышался упрек, будто я виноват, что валяюсь в этом проклятом госпитале, и я сказал сдержанно:

— Честью потом сочтемся, дай только отсюда выкарабкаться! Может, еще на Севастополь успеем!

— Дай-то бог, — примирительно сказал Миня.

Мы надолго замолчали.

К освобождению Севастополя я не успел. Утром 5 мая земля содрогнулась от разрывов тысяч снарядов и бомб. Два часа длился огневой налет. А потом началось наступление наших войск в районе Мекензиевых гор, на правом крыле фронта. Двое суток не утихали бои.

Но главные сражения разыгрались на другом участке. В девять утра 7 мая огненный смерч взметнулся над Сапун-горой. Яркая синь крымского неба померкла в тучах дыма и огня: началась артиллерийская и авиационная подготовка к главному штурму. Плотность огня небывалая — 300 орудий и минометов на километр фронта, кроме того, самолеты непрерывными эшелонами шли на вражеские позиции. В 10.30 у подножия Сапун-горы раздалось многотысячное «ура!» — начался штурм. «Даешь Севастополь!» — этот клич катился из одного конца в другой, и его не могли заглушить ни пушки, ни пулеметы.

Весь день 7 мая шло ожесточенное сражение за Сапун-гору. Только к вечеру, когда уже наступали сумерки, на гребень горы почти одновременно ворвались бойцы 32-й гвардейской, 77-й и 417-й стрелковых дивизий.

Путь на Севастополь был открыт. 9 мая над городом заполыхали победные знамена. Комсорг роты разведчиков Илья Поликахин водрузил знамя на одном из самых высоких зданий города на Историческом бульваре. Над Панорамой обороны развевалось красное полотнище, укрепленное лейтенантом Николаем Гужвой, над Графской пристанью поднял военно-морской флаг матрос Пивоваров.

Поздно вечером 9 мая город был полностью освобожден. Тысячи гитлеровцев сдались в плен. Но основные силы врага бежали на мыс Херсонес.

10 мая 1944 года Москва салютовала войскам, освободившим Севастополь. «Правда» писала: «Здравствуй, родной Севастополь, любимый город советского народа, город-герой и город-богатырь! Радостно приветствует тебя вся Советская страна!»

И миллионы советских людей повторяли: «Здравствуй, родной Севастополь!».

В 1941–1942 годах гитлеровской армии понадобилось 250 суток, чтобы овладеть Севастополем. Советские же войска в боевом содружестве с Черноморским флотом взломали оборону врага в 35 дней. Гитлеровцы дрались с упорством обреченных, надеясь спасти остатки разбитой армии, но путь к спасению был только один — море. А оно, тихое, спокойное, было в эти дни грозным. Каждый караван, каждое вражеское судно, выходящее из Севастополя, встречали наши подводные лодки, торпедные катера, самолеты. Никогда еще так активно не работала на морских коммуникациях авиация — она стала основной ударной силой флота. Бомбардировщики, торпедоносцы, штурмовики и топмачтовики при поддержке истребителей и при помощи воздушных разведчиков перехватывали корабли на переходе и отправляли их на дно.

В эти дни особенно эффективным способом борьбы с кораблями показало себя топмачтовое бомбометание. Сущность его в том, что самолет идет в атаку на судно как торпедоносец — на бреющем полете (15–30 метров). Не доходя до объекта 200–300 метров, летчик сбрасывает бомбы, которые, ударяясь плашмя о воду, рикошетом отскакивают, летят над водой, пробивают борт и разрываются внутри судна. Летчик едва успевает взять ручку на себя, чтобы проскочить над кораблем. Такое бомбометание позволяет топить транспорт почти наверняка, поскольку удар производится с близкого расстояния. Но и самолеты при топмачтовом бомбометании подвергаются огромному риску, поскольку по ним с близкого расстояния бьют все зенитные средства. Чтобы отвлечь огонь от топмачтовиков, выделяется несколько самолетов для бомбометания с пикирования и подавления зениток.

Первыми освоили топмачтовое бомбометание летчики 13-го гвардейского Краснознаменного (бывшего 119-го АП, перевооруженного с МБР-2 на А-20G) полка под командованием подполковника Н. А. Мусатова. Особенно активно внедряли новый метод майоры И. И. Ильин и В. А. Дегтярев. Они не только мастерски наносили удары, но и учили этому сложному искусству других. Вот два примера. 23 апреля майор Ильин повел свою эскадрилью на удар по транспорту. Первым лег на боевой курс. Ме-109 пытался преградить ему путь, пошел в лобовую атаку, но Ильин не дрогнул, не сошел с боевого курса, выдержал его до момента сбрасывания бомб и метким ударом потопил транспорт. И хотя самолет Ильина был поврежден, он под прикрытием ведомых довел его до своего аэродрома.

Через несколько дней на вражеский конвой повел группу майор Дегтярев. И снова путь им преградили истребители. При заходе на цель самолет командира был поврежден. Отвернуть? Но выход из атаки ведущего мог сорвать задание. И тогда Дегтярев передал по радио ведомым: «Делай, как я!». Он развернул самолет на боевой курс и двумя бомбами точно поразил цель. Транспорт затонул.

Комбинированные удары авиации и флота по судам противника в мае наносились ежедневно. Особенно результативными были удары 10 мая, когда немцы все свои суда бросили на спасение войск, прижатых к берегу Херсонеса. Массированные удары наносились непрерывно, в них участвовали полным составом 11-я штурмовая, 13-я пикировочная, 2-я минно-торпедная и 4-я истребительная авиадивизии. И самое активное содействие им оказывали воздушные разведчики 30-го РАП. В итоге за один день было потоплено 25 судов, в том числе два крупнейших на Черном море вражеских транспорта — «Тея» и «Тотила».

Всего за время Крымской операции авиация Черноморского флота произвела 4500 самолето-вылетов. В результате было уничтожено и выведено из строя 120 транспортов и других кораблей врага. По данным штаба 17-й немецкой армии, только при эвакуации морем из Крыма погибло около 42 тысяч солдат и офицеров. А всего в Крымской операции фашисты потеряли более 170 тысяч человек. Двухсоттысячная армия гитлеровцев перестала существовать.

* * *

Севастополь освобожден. Пошли разговоры, что нашему госпиталю придется перебраться поближе к фронту — в Одессу. Ждали приказа. А у меня вдруг резко подскочила температура, столбик градусника подбирался к цифре 40. Врачи всполошились. Сняли гипс и увидели, что ткань вокруг разрезов затвердела и потемнела. Началось омертвение.

Меня немедленно положили на операционный стол, сделали обезболивание (слава богу, появился новокаин!), удалили все пораженные участки мышц, забинтовали ногу, но гипс уже не накладывали.

Скоро у открытого окошка появилась Лида, глянула на меня и ахнула: за одну ночь я стал неузнаваемым.

Ее пригласили к главврачу:

— Положение тяжелое. У нас нет сульфидина, которым, возможно, удалось бы предотвратить развитие гибельного процесса. Главный госпиталь, где есть медикаменты, далеко, в Тбилиси. В данных условиях один выход — ампутировать ногу.

— Сколько еще можно ждать? — спросила Лида.

— Не больше суток.

— Подождите немного. Я постараюсь…

И она кинулась к Мордину. Нашла его на аэродроме, он только что вернулся из полета на разведку. Думала, не узнает, ведь после Ленинграда не виделись целую вечность — с весны 1940 года. Мордин, человек на редкость спокойный, широко открыл глаза:

— Лидочка? Откуда?

Вид у нее, видимо, был не очень бодрый, потому что Вася сразу запнулся, спросил:

— Что с Володей?

— Ему плохо. Кажется, гангренозное воспаление.

— Что же делать?

— Нужен сульфидин. Его можно получить только в Тбилиси, в центральном черноморском госпитале.

— В Тбилиси? Не близкий свет… Но успокойся, что-нибудь придумаем. Сейчас только позвоню.

И убежал куда-то. Вернулся быстро, сказал: «Лечу!» — и снова убежал.

Через час Мордин на По-2 уже держал курс на Кавказ. Поздно вечером, в тот же день, он возвратился в Скадовск и вручил главврачу пакет с порошками сульфидина.

Главврач удивился:

— Как вам удалось его получить? Вы даже рецепт не взяли второпях…

— Иногда, доктор, слово убедительнее рецепта, — сказал Мордин.

Всю ночь Машенька пичкала меня этими порошками, не отходила от моей кровати. А утром меня снова положили на операционный стол, сняли повязку, засыпали раны сульфидином и, кажется, еще чем-то, зашили и… продолжали «кормить» все теми же белыми порошками.

Через день температура резко понизилась.

— Пронесло! — сказал главврач после очередного обхода. — Благодарите своего друга за спасение. Надежный мужик.

А Мордин появился в палате как ни в чем не бывало, спокойный, неторопливый, присел на табуретку, чуть заметно подмигнул, улыбнулся:

— Ну как, брат Владимир, скоро полетим?

— Теперь уже скоро! — ответил я и почувствовал, как теплая волна неудержимо захлестнула меня, перехватило дыхание. И я дрожащим голосом сказал:

— Спасибо, Вася.

— Ну, еще чего… — смутился Мордин.

Но на этом мои злоключения не закончились. Через день пришло официальное распоряжение: перебазироваться в Одессу. А я лежал обессиленный, лицо — с кулачок, восковое, без единой кровинки. Как быть?

— Мы его на этих чертовых «студебеккерах» до Одессы не довезем, — говорила Машенька Лиде. — Проси главврача, чтобы выписали…

— У него в Токмаке родители, там и госпиталь рядом, в школе расположен, — вспомнила Лида.

Но главврач на выписку не соглашался.

— Слаб очень. Если б под присмотром медработника, тогда еще куда ни шло…

— Товарищ майор, так у него жена медсестра, — соврала Машенька. — Перевязки классно делает.

И главврач сдался. Написал записку в Токмакский госпиталь с просьбой взять меня на амбулаторное лечение, снабдил Лиду перевязочными материалами, какой-то мазью, выдал на всякий случай и порошки сульфидина — и выписал.

Мордин перевез меня на квартиру, где остановилась Лида. Через несколько дней меня уложили на матрацы и довезли до станции Партизаны, там перенесли в санитарный вагон, и через несколько часов я был в Токмаке.

Были, конечно, мамины слезы, и была огромная радость встречи с моими дорогими стариками, пережившими два года фашистской оккупации.

Наступило лето, на ветвях уже зеленели абрикосы, во дворе паслась коза. А через дорогу возвышалось трехэтажное здание школы — там размещался госпиталь. Мама оборудовала мне «палату» под раскидистым абрикосом, потчевала козьим молоком и кукурузными лепешками (с хлебом было трудно). И я почувствовал себя на седьмом небе. Запоем читал книги, которые приносила из библиотеки Лида. Нога быстро заживала.

Встреча над Констанцей

18 августа 1944 года наша разведывательная авиаэскадрилья вылетела из Евпатории и взяла курс на Одессу. Цель перебазирования из Крыма была понятна всем: временному затишью конец, не сегодня-завтра наши войска двинутся на юг, в Румынию и Болгарию, потребуется помощь авиации, в том числе, конечно, разведывательной.

Фронт проходил по Дунаю, где пролегала румыно-советская граница, от Одессы это совсем недалеко. Но город жил сравнительно спокойно. На малой высоте мы прошли над зелеными улицами, уже заполненными людьми, над живописными одесскими площадями и парками. Свежие следы войны еще, конечно, были видны во всем; в пустоглазых коробках домов, в затопленных кораблях у портовых причалов, во всем облике города, пережившего трагедию фашистской оккупации. Но Одесса быстро оживала, прихорашивалась. В этом жизненном пульсе не чувствовалось того напряжения, в котором еще год-полтора назад находились прифронтовые города, когда опасность массированных налетов вражеской авиации и даже артиллерийских обстрелов постоянно висела над ними дамокловым мечом. Сейчас — другие времена. Горожане уже не шарахаются при появлении самолетов, поднимают головы, машут руками. Знают — свои.

Аэродромы Одессы забиты нашими самолетами.

Командующий ВВС ЧФ генерал-лейтенант авиации В. В. Ермаченков создал специальную авиагруппу для уничтожения плавсредств противника в портах Румынии, в основном в Констанце и Сулине. Авиагруппа внушительная: 70 самолетов 2-й гвардейской минно-торпедной авиадивизии, 100 самолетов 13-й дивизии пикирующих бомбардировщиков, 40-23-го штурмового авиаполка, а для прикрытия — 40 самолетов 6-го истребительного авиаполка и 48-4-й истребительной авиадивизии. В эту же группу включен и 30-й разведывательный авиаполк. Наша эскадрилья первой вылетела в Одессу, остальные ждали команды на вылет в Евпатории.

Да, мощь нашей авиации чувствуется. Над Одессой плавно кружат «яки». Попробуй, «мессер», сунься!

Миня Уткин кивает головой вниз, говорит:

— Съездим в Одессу-маму? Никогда не был.

— Видно будет.

Ни он, ни я прежде в Одессе не были. Интересно пройтись по улицам знаменитого города. Хоть и израненного, но все равно, говорят, прекрасного.

У Мини Уткина настроение хорошее, он, видимо, рад моему возвращению в строй, а я все еще никак не могу опомниться. Встреча с родной эскадрильей была тяжелой. Из «стариков» остались командир эскадрильи Виноградов и Миня Уткин, да еще ждали из госпиталя возвращения Саши Рожкова, вот и все. Меня встретили молодые розовощекие юноши — совершенно незнакомые: новое пополнение эскадрильи, выпускники авиаучилища, того самого, которое пять лет назад заканчивали и мы. Пять лет. Целая вечность! Ребята славные — все молодые, горячие, одного боялись: что война скоро кончится и они не успеют фашистам «дать по зубам».

Но… Слишком многих друзей не досчитались мы в битве за Севастополь. В Одессу из «стариков» привели машины только двое — Уткин и Рожков, два закадычных друга, всю войну пролетавшие в одной части, бок о бок. Остальные самолеты пилотируют молодые.

Едва мы приземлились, как наш экипаж вызвали в штаб. Приказ: произвести фоторазведку Констанцы. Задание проще простого. Пока шли до траверза Констанцы, набрали высоту 8000 метров, развернулись, зашли на порт, «щелкнули» — и отворот в море! Зенитки даже «не тявкнули».

Утром 20-го нам вручили наш же фотоснимок: изучайте! Судов в порту много: транспорты, миноносцы, баржи, катера. Надо снова пройти над портом на высоте 5000 метров, внимательно посмотреть, не изменилась ли их дислокация, и результаты визуальной разведки передать немедленно после прохода над портом. Ударную авиацию интересуют прежде всего крупные суда. Группа уже готова к вылету, вылетает по сигналу разведчика. Нас будут прикрывать 16 «яков» и «аэрокобр» — защита надежная, под таким прикрытием мы еще ни разу не летали.

Над Одессой — ни единого облачка. Как только взлетели, восемь пар истребителей пристроились к нашему самолету. Мне отлично видно, как слева, чуть сзади «приклеились» две пары, справа — еще две. Это непосредственное прикрытие. Выше и на отдалении «дефилируют» вправо-влево еще четыре пары «ястребков» — в их задачу входит отсечь истребители врага, связать их боем, не подпустить к разведчику. Как говорят истребители — «костьми лечь, но разведчика сберечь!» Приятно идти в таком сопровождении.

Надо проверить связь с истребителями. Нажимаю кнопку радиопередатчика:

— «Сокол-один», «Сокол-один», я «Зоркий-пять», как слышите?

В наушниках раздается бодрый и очень знакомый голос:

— «Зоркий-пять», я «Сокол-один», слышу отлично!

И потом таинственно и тихо:

— Не дрейфь, я рядом, сам дрожу.

Я не поверил своим ушам: Захар! Захар Сорокин! Откуда ты взялся, дорогой друг, ты же больше двух лет воюешь на далеком Севере!

Но это он, он! — это его любимая поговорка!

* * *

Еще в авиаучилище я впервые услышал эту присказку. Возвращался из увольнения, торопился, не шел — бежал, поглядывая на часы. У проходной меня догнал высокий курсант, подмигнул лукаво, сказал: «Не дрейфь, я рядом, сам дрожу!» Протянул руку, пожал мою ладонь, словно в тиски взял:

— Захар, сын Артема.

Так мы познакомились. Летом летали с разных аэродромов, только зимой жили в одном авиагородке. Встречались все больше в спортзале или на стадионе. Захар был высок, мускулист, очень развит физически. Но что особенно привлекало в нем, так это необыкновенная доброжелательность, общительность. Ему достаточно было перекинуться с незнакомым человеком парой слов, чтобы через полчаса стать его «корешем», как говорил он. Мне казалось, что все курсанты училища — его «кореша».

Позже я узнал, что Захар родом из Сибири. Но с селом Глубокое под Новосибирском расстался в восемь лет, когда семья переехала в Тихорецк. Кубань стала его второй родиной. Здесь он пошел в школу, вступил в комсомол, записался в планерный кружок. Учился в ФЗУ на кузнеца-молотобойца, а в свободную минуту бежал в аэроклуб, где в итоге стал тренером-общественником. На всю жизнь «заболел» небом. А в 1937 году по специальному комсомольскому набору был зачислен в Ейское военно-морское авиационное училище.

Там мы и познакомились. Вместе кончали училище осенью 1939 года. Еще больше подружились, когда одно время стояли на соседних аэродромах. Я тогда близко узнал Захара, его щедрую, бескорыстную натуру, его отзывчивое, открытое людям сердце. И искренне привязался к нему. Правда, немного завидовал ему — летчику-истребителю, мне казалось, что судьба несправедливо обошла меня, забросив на МБР-2.

Началась война, и вскоре Захара Сорокина перевели на Север, в истребительный полк, которым командовал Борис Сафонов.

Издали я следил за судьбой Захара, но после двух-трех безответных посланий тоже замолчал. Не обижался — знал, что он не любитель переписки, да и время горячее, не до писем. Но о славных делах сафоновцев нередко писали газеты, и не раз среди героев воздушных сражений встречалось имя Захара Сорокина.

У каждого воина есть бой, который остается в его памяти навсегда. У Захара Сорокина таким днем было 25 октября 1941 года.

По боевой тревоге он поднял в серое северное небо свой «миг». Следом взлетел ведомый — старый друг, летчик-черноморец Дмитрий Соколов. Парой понеслись над сопками. Мелькали под плоскостями самолетов замерзшие озера и реки, в беспорядке разбросанные валуны… Вскоре истребители вошли в облачность. Пробив верхний ярус кучевых облаков, оказались на высоте более шести тысяч метров. И вдруг чуть пониже возникли контуры вражеских самолетов. Нет сомнения — идут к Мурманску. Сорокин и Соколов немедленно пошли на сближение. Это были «Мессершмитты-110».

— Дима, за мной, в облака! — передал Захар ведомому.

— Понял…

— Иду в атаку. Прикрой…

— Есть прикрыть!

Прямо с высоты Сорокин бросился на ведущего. Вот «мессер» уже в перекрестии оптического прицела. Сорокин нажимает на гашетку и дает длинную пулеметную очередь — по правой плоскости, по мотору, по кабине летчика. «Мессершмитт» загорелся, начал терять высоту. Один готов!

Похоже, что остальные растерялись, надо использовать удобный момент для нападения, пока они не пришли в себя. Захар рванул самолет влево и пристроился ко второму «мессеру», за третьим погнался Соколов. Но только Сорокин успел поймать врага в сетку прицела, как из облаков вынырнул еще один, четвертый. Захар резко доворачивает на него, нажимает гашетку: короткая, до обидного короткая очередь — и пулеметы захлебнулись. Что случилось — осечка, кончились патроны?…

Раздумывать некогда, надо выходить из атаки. И в этот момент пулеметная очередь хлестнула по плоскости и кабине самолета, острая боль пронзила правую ногу.

«Ранен!.. Уходить?» Решение созрело в долю секунды: «Таранить!». Сорокин дал полный газ, и его «миг», весь изрешеченный, устремился наперерез врагу. Теперь уже ничто не спасет фашиста. Рули «мессера» отлетели, и он врезался в скалы.

Но «миг» тоже получил повреждения: машину вдруг залихорадило, она начала забирать влево и наконец сорвалась в штопор. С большим трудом Захар вывел «миг» из опасного положения. Но куда посадить истребитель? Глянул вниз: в длинном, извилистом ущелье мелькнуло небольшое замерзшее озеро. Скорее туда! Чтобы предупредить пожар, Сорокин выключил зажигание и перекрыл краны бензобаков. На всякий случай поднял очки на лоб и левой рукой уперся в край приборной доски. Кажется, все меры предосторожности приняты, можно садиться. Не выпуская шасси, Захар осторожно посадил самолет «брюхом» на поверхность озера. Пробороздив в снежной целине глубокую рытвину, «миг» замер. В кабину ворвался горячий пар из водяного радиатора, порядком помятого во время приземления.

Летчик остался один на один с искалеченной машиной… Что предпринять? Пурга неожиданно утихла, словно оборвалась по мановению волшебной палочки. Отстегнув лямки парашюта, Сорокин начал вылезать из кабины и вдруг замер: откуда-то со стороны внятно донесся заливистый собачий лай. Захар резко обернулся и увидел, что к нему несется огромный пес… Он поспешно захлопнул колпак кабины. И вовремя: через мгновение пес бросился на самолет, за плексигласом оскалилась свирепая морда дога в ошейнике с медными бляхами. «Откуда здесь дог?» — недоуменно подумал Захар. И тут же вспомнил: товарищи рассказывали, что некоторые немецкие летчики летают со служебными собаками. Он вытащил из кобуры пистолет, осторожно приоткрыл колпак и два раза выстрелил. Дог взвыл и забился на снегу…

Летчик огляделся. Справа — сплошные скалы, слева — тоже. Но сзади!.. От неожиданности Захар вздрогнул: у подножия сопки на льду озера лежал, зарывшись левой плоскостью в снег, двухместный «Мессершмитт-110». Сразу все стало ясно: подбитый в начале боя фашистский самолет приземлился в том же месте, что и он. Вот так случай! Впрочем на войне и не такое бывает. Но где фашистские летчики — погибли? Словно в ответ, морозный воздух прорезал выстрел. К самолету, проваливаясь в снегу, неуклюже двигалась темная фигура в летном комбинезоне. Раздалось еще несколько выстрелов. Сорокин выскочил из кабины и, присев за плоскостью «мига», прицелился в гитлеровца. Выстрел — и вражеский летчик схватился за живот, но устоял на ногах. Еще один выстрел — немец упал.

Теперь надо пробираться к своим. Но как идти по такому снегу? И далеко ли до наших позиций? Раздумывая, Захар бросил рассеянный взгляд в сторону «мессершмитта» и… инстинктивно пригнулся: перебегая от валуна к валуну, к нему приближался второй гитлеровец. Поняв, очевидно, что незаметно подойти ему не удастся, он открыл огонь первым. Завязалась перестрелка. В сумраке полярной ночи не так-то легко попасть в цель… Пули со скрежетом ударялись о скалы и рикошетом отлетали в мягкие снежные сугробы…

Неожиданно гитлеровец замолк. Кончились патроны? Из-за валуна на ломаном русском языке прозвучало:

— Рус, сдавайс!

Не помня себя от злости, Сорокин двинулся навстречу врагу. Идти по глубокому снегу было тяжело, к тому же мешала раненая правая нога — она нестерпимо ныла и подворачивалась на ходу. Все же они хоть и медленно, но верно сближались. Уже отчетливо видно лицо фашиста, на пальце его руки, сжимающей рукоятку финского ножа, блеснул золотой перстень. Почему-то этот перстень вызвал у Сорокина приступ бешенства.

— Гад! — Он поднял пистолет для решающего выстрела. Осечка! В тот же миг гитлеровец прыгнул, взмахнул финкой. Удар пришелся прямо в лицо, в стиснутые зубы. Падая, Сорокин успел выбить финку из рук фашиста и увлек его за собой на лед. Началась борьба. Напрягая последние силы, Захар оторвал руки гитлеровца от своей шеи и двинул его коленом в пах. Немец дико взвыл и отвалился в сторону. Пистолет! Превозмогая нестерпимую боль в шее, Захар повернул голову: чуть в стороне тускло поблескивал в снегу его «ТТ». Всего лишь три шага… Три-четыре секунды… Жизнь или смерть?! Фашист уже пытается подняться, опирается на локоть…

Несколько раз перекатившись боком, Захар преодолел роковое расстояние, отчаянное усилив — и вот спасение в руках. «Осечка!» — вспомнил он и, перезарядив пистолет, не целясь, выстрелил прямо в надвигающуюся фигуру.

— Все! — сказал сам себе.

Сразу стало необыкновенно тихо.

Он прислонился спиной к холодному граниту скалы. Тело била противная, мелкая дрожь. В голове калейдоскопом мелькали картины пережитого воздушного боя, вынужденной посадки, рукопашной схватки… Мучительно ныла раненая нога, сильная боль ощущалась в залитой кровью правой части лица. Теперь он видел только одним левым глазом. Ветер рвал полы расстегнутого реглана, леденил грудь. Неужели теперь, после всего, придется погибнуть в снежной пустыне?

Мало-помалу пришел в себя. В кармане пальто нащупал патроны, положенные туда механиком — предусмотрительным Мишей Дубровкиным. Негнущимися, словно чужими пальцами, зарядил пустую обойму пистолета. Мало ли что еще ждет! Горсть снега, приложенная к пылающему лицу, немного освежила, прояснила сознание.

Надо идти. Достал из кабины самолета бортовой пакет и ракетницу. Превозмогая боль, еле-еле ступая на раненую ногу, пошел по глубокому снегу. Вокруг все тот же унылый пейзаж: сопки, гранитные валуны, ущелья, неглубокие промерзшие речки, чахлые карликовые березки. И снег, снег… Лицо пылало от раны, от мороза так, что забывал о боли в ноге. Он старался не думать о своем положении, повторял одно и то же: «Надо идти!»

…Сколько он прошел — два, пять, десять километров? Вокруг ни одного сколько-нибудь заметного ориентира, определить пройденный путь нет возможности. Но сил истратил много, даже захотелось есть. Он достал из кармана плитку шоколада, отломил небольшой кусочек, положил в рот. И тут же вскрикнул от боли — верхние и нижние зубы, в которые пришелся удар финки фашиста, почти не держались в кровоточащих деснах. Зачем ему теперь печенье, галеты, консервы? Только лишняя тяжесть… Оставив себе на всякий случай немного шоколада, он бросил в снег все остальное. Идти стало легче.

Наступила ночь. Захар ощутил невероятную усталость, смертельно хотелось спать. Стоило остановиться, как сознание начинало уплывать куда-то… Метель убаюкивала, как колыбельная песня: ляг, вытяни усталые ноги… Но он хорошо знал, что если уснет, то уже никогда не проснется. Нет, надо идти!

…Кажется, он идет уже четвертый день. Все чувства притупились. Даже чувство голода. Добрался до незамерзающей горной речки, напился, черпая пригоршнями ледяную воду. Речка впадала в озеро, покрытое льдом. Машинально ступил на лед, прошел несколько шагов… И не успел опомниться, как очутился по пояс в студеной воде… То и дело оступаясь на скользких камнях, с трудом выбрался на берег. Бурки и брюки мгновенно превратились в обледенелый панцирь. Придется разводить костер. Собрал кучу сухого валежника и выпустил в нее последние ракеты (спичек не было). Валежник не загорелся, все старания были напрасны…

Что было потом — помнит смутно. Продолжал идти, осторожно переставляя ноги, так как ступни уже накрепко примерзли к фетру подошв. Потом уже и идти не мог — передвигался ползком. На шестые сутки услышал отдаленный звук сирены боевого корабля. А затем, словно мираж — широкая темная полоса залива, вдали дымок корабля, на берегу небольшая избушка, возле нее прохаживается человек. Он вынул пистолет и, зажав его в правой руке, пополз к домику. Все ближе, ближе… Возле самого домика сделал попытку подняться. Человек в полушубке повернулся, вскинул автомат:

— Стой! Кто идет?

Захар сорвал с головы шерстяной шарф и через застилавший глаза туман увидел в разрезе башлыка часового бескозырку, а на ней горевшие золотом слова: «Северный флот». И тут же упал без чувств.

Это и был самый памятный полет в его жизни.

Потом месяцы госпиталя, ампутация обмороженных ступней и категорическое заключение врачей: «К строевой не годен». О возвращении в авиацию не могло быть и речи. Но Захар Сорокин думал иначе. В одном из писем пришла весть о гибели командира полка Бориса Сафонова, в годы Великой Отечественной войны первым удостоенного звания дважды Героя Советского Союза. И Захар поклялся: теперь у него путь один — только в полк Сафонова.

В декабре 1942 года он пробился на прием к командующему ВВС Военно-Морского Флота. Затем к самому наркому ВМФ. Оказалось, что легче взлететь к небу, чем на земле доказать свою правоту и свое право. Но Захар доказал.

Снова тренировки, как в былые годы в аэроклубе, провозные полеты, самостоятельные вылеты на патрулирование, и наконец, первый после возвращения в строй боевой вылет. В воздухе, в бою с «мессером» позабыл даже, что ноги «обуты» в протезы. Шесть вражеских машин он сбил до ранения, получив за это первый орден Красного Знамени. Этим, седьмым, открыл новый счет — счет за славного товарища, любимого командира Бориса Сафонова.

В августе 1944 года, за несколько дней до нашего полета на Констанцу, был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении Захару Артемовичу Сорокину звания Героя Советского Союза. Всего он уничтожил, летая с протезами, двенадцать вражеских машин и довел общий боевой счет до восемнадцати воздушных побед!

…Все эти воспоминания вихрем пронеслись в моей голове, когда в наушниках раздалось знакомое: «Не дрейфь, я рядом, сам дрожу!» На миг даже позабыл, где я и что я… Из оцепенения вывел возбужденный голос стрелка-радиста Виктора Бондарева:

— Слева вижу «худых»! Слева вижу «худых»!

Не успел я ответить, как послышался спокойный голос Захара:

— Пор-р-рядочек, вижу «худых». Сейчас встретим!

Восьмерка непосредственного прикрытия даже не шелохнулась, строго выдерживая курс. Я выглянул в левое окошко: со стороны солнца на нас круто планировали два «мессера», еще пара держала высоту, не снижалась, ожидая удобного момента. Наперерез пикирующим «худым» уже кинулась пара наших «яков». Самолеты стремительно сближались.

— Атакую! Следите за верхними! — слышу голос Захара.

Значит, это он идет наперерез. Ну, фашистам несдобровать!

Но немцы даже не решились сблизиться, резко отвернули, взмыли в сторону солнца…

Да, враг теперь уже не тот, каким был прежде — нахальным, уверенным в своем превосходстве, спесь давно сбита с фашистских асов.

Впереди Констанца. Еще чуть-чуть — и можно ложиться на боевой курс.

— Миня, приготовиться, — говорю Уткину.

— Есть, — обычным, чуть глуховатым голосом, отвечает он.

Быстрый разворот, чтобы поближе подойти к порту, а потом крутым виражом выйти на боевой курс, сократить время нахождения на прямой. Под правое крыло уже подползает знакомый мол Констанцы.

— Разворот! — бросаю я.

Окидываю взглядом порт, сравниваю с фотоснимком, который до деталей изучил вчера. Как всегда, вслух обрисовываю обстановку, чтобы слышал весь экипаж:

— Два транспорта — на месте, миноносцы, баржи — в том же положении, катера…

Впрочем, катера уже роли не играют. Еще несколько секунд, и можно отворачивать. За воздухом смотреть некогда, полагаюсь на Захара и его товарищей. А вот как зенитки — ведь высота всего 5000? Как бы успокаивая мою тревогу, — голос Виктора Бондарева:

— Бьют зенитки, но разрывы далеко. В воздухе спокойно.

— Где наши? — спрашивает Уткин.

— Вот они, рядышком, — отвечает Виктор.

А я смотрю, не отрываясь, за портом. Покосился на фотоаппарат: лампочка мигает — порядок. Но фотоснимки будут готовы через час, не раньше, а мне надо сразу, как только пройдем порт и отвернем в море, передать по радио, что я видел в порту: в Одессе на аэродроме ждет целая дивизия бомбардировщиков, она поднимется в воздух, как только поступит сигнал от нас. Армада пойдет на небольшой высоте, поэтому должна точно знать, куда направлять удар — на боевом курсе рассматривать и менять направление некогда.

…Порт медленно проплывает под самолетом. Все! Конец фотографирования!

— Отворот! — командует Уткин.

Снова головокружительный вираж, и мы со снижением уходим в море.

Пора давать радиограмму. Докладываю коротко, открытым текстом (шифровать-расшифровывать некогда):

— Дислокация без изменений. Дислокация без изменений.

Приглушенный расстоянием голос отвечает:

— Принято: дислокация без изменений. Счастливого возвращения.

— Теперь — домой! — говорю Уткину.

Впереди вижу остров Змеиный, слева плывет знакомый берег. Самолет наш снижается, и берег словно уходит в сторону — все дальше, дальше. Все 16 истребителей не «отлипают» от нас, идут на своих местах. Над целью и позже, когда я работал с аэродромом, они молчали (нельзя было засорять эфир), теперь Захар не выдерживает, подает голос:

— Все слышал. Молодцы, чисто сработали!

И в это время словно проснулся эфир над Одессой: мы поняли — взлетают бомбардировщики. А вскоре увидели в воздухе всю армаду. Это было незабываемое зрелище! Плотный строй бомбардировщиков величественно и грозно плыл вдоль побережья. Над ними, словно рой шмелей, кружились истребители. Бомбардировщики шли встречным курсом, чуть левее нас. Сколько же их — 60, 70, 100? — я даже не пытался сосчитать. Представил лишь, какой грозный удар они обрушат сейчас на вражеские корабли, на нефтехранилища, которые расположены на окраине города, на портовые сооружения. Да, на что уж массированно бомбили фашисты Севастополь в сорок первом — сорок втором — с утра и до темноты не утихал грохот, — но и тогда столько самолетов одновременно в воздухе я не видел! В душе шевельнулось злорадное чувство: «Это вам, гады, за сорок второй год!».

В наушниках раздается радостный голос Захара:

— «Зоркий», «Зоркий», видишь наших? Сейчас начнется веселый разговор!

Да, «веселый разговор» предстоит в Констанце!

Через несколько минут наш самолет коснулся колесами бетонки аэродрома Одессы. «Ястребки» прикрытия сделали «горку» и ушли на свой аэродром. «Дома» мы узнали: в ударе участвует 150 бомбардировщиков, их прикрывают два полка истребителей.

…Еще не успела просохнуть наша фотопленка, как пришлось проявлять новую: бомбардировщики вернулись с задания, сфотографировали результаты удара. Они таковы: потоплены танкер, миноносец «Налука», несколько барж, подводная лодка, три торпедных катера, много судов повреждено. Все самолеты вернулись без потерь. Истребители не только надежно прикрыли «бомберов», но «попутно» сбили несколько гидросамолетов «Гамбург-140», которые встретились над морем в воздухе.

В этот день наши самолеты еще раз вылетали на удар по корту, довершали дело, начатое при первом налете.

А всего за шесть дней — с 19 по 25 августа 1944 года — авиация флота совершила 1880 самолето-вылетов на базы противника и караваны судов. Было потоплено в общей сложности 64 плавединицы, в воздушных боях сбито 13 вражеских самолетов.

Наши войска перешли румынскую границу. Началось освобождение от фашистского ига стран Юго-Западной Европы.

Память

На Сапун-горе — весна… Щедрая, дружная. Веселые рощи дубков, гледичий, софоры зеленым шумом ласкают слух. По обе стороны асфальтированных дорожек полыхают тюльпаны, приветливо кивают головками нарциссы, на небольших изумрудных полянках желтеют одуванчики. А над головой — чистая голубизна мирного неба.

Казалось бы, ничто среди великого праздника пробуждающейся жизни не напоминает о великой скорби и боли, пережитой этой землей. Но стоит оглянуться, и взгляд наталкивается на купол диорамы, повествующей о штурме Сапун-горы в мае сорок четвертого. На это полотно, запечатлевшее апогей штурма 7 мая, невозможно смотреть без волнения. Тихо в зале диорамы, но кажется, что вокруг гремит бой: грохочут пушки, ревут в воздухе самолеты, льется горячая кровь…

Рядом с диорамой устремился ввысь шпиль гранитного обелиска — памятник тем, кто своей кровью обильно полил каменистую землю Севастополя. У подножия, на мраморных плитах — наименования частей, особо отличившихся в боях за город-герой. И среди них — 30-й Краснознаменный Севастопольский разведывательный авиаполк. Мой родной полк.

Черноморские соколы покрыли себя неувядаемой славой в боях за Отчизну. За годы войны в воздухе и на аэродромах они уничтожили 2149 самолетов врага, вместе с кораблями флота потопили 800 и повредили 500 плавединиц противника. 61 авиатору было присвоено высокое звание Героя Советского Союза. Девять из них — воспитанники нашего авиаполка: Василий Александрович Мордин, Василий Андреевич Лобозов, Владимир Антонович Скугарь, Владимир Гаврилович Василевский, Дмитрий Максимович Лебедев, Иван Иванович Ковальчук, Иван Тимофеевич Марченко, Александр Дмитриевич Карпов, Александр Евгеньевич Рожков.

Отсюда, с Сапун-горы, в голубой дымке просматривается мыс Херсонес. Сорок лет минуло с той поры, когда комиссар Михайлов поднял бойцов на прорыв вражеского кольца. На том месте, где он упал, сраженный взрывом, установлен бюст крылатого комиссара. Он остался для нас живым навсегда: честный и непреклонный, готовый в любую минуту выполнить трудное задание Отчизны. Имя Михайлова — в наших сердцах, в названии одной из улиц города. Другие улицы Севастополя тоже берегут имена севастопольских соколов: улица Генерала Острякова, улица Якова Иванова, улица Николая Саввы, улица Хрусталева…

Каждый раз, бывая в Севастополе, я прихожу на Приморский бульвар, где в грозные дни обороны мы встречались с Васей Мординым. Отсюда, с бульвара, от памятника затопленным кораблям видна бухта Матюшенко. Там был наш аэродром, там стояли наши фанерно-перкалевые «коломбины», призванные в ту грозную пору выполнять роль ночных (а порою и дневных) бомбардировщиков и разведчиков. Мы летали по пять-шесть раз в сутки и, возвращаясь с боевого задания, каждый раз видели под крылом самолета не только разрушенный, окутанный черным дымом город, но и изувеченную землю вокруг него. Изрытая бомбами и снарядами, иссеченная пулеметными очередями и осколками мин, она на многие километры лежала мертвой, желто-бурой, с черными пятнами обугленных кустов. Казалось тогда, что огонь войны сжег все и навсегда. И вдруг в мае сорок второго севастопольская земля вспыхнула алым пламенем: зацвели маки. Трудно было представить, как они выжили в том аду, но они выжили, выстояли и покрыли землю большими и малыми огненными полотнищами. Поэты утверждали, что это кровь погибших воинов залила землю и зовет к мщению. И это было похоже на правду.

А потом был другой май — сорок четвертого. Впервые после освобождения Малахов курган лежал притихший, словно обессиленный. Ничего живого на нем не оставалось, лишь на самой макушке торчал истерзанный ствол старого миндального дерева. На Малаховом металла тогда было, наверное, больше, чем земли, но и сквозь эти смертоносные посевы войны к солнцу тянулась первая травка, а из трещин коры старого миндаля пробивались свежие ярко-зеленые побеги. Нет, эта земля не была мертвой, она дышала, жила!

С тех пор минуло много весен. Рядом с тем старым, но уже ожившим и помолодевшим миндалем выросло много новых деревьев — платанов и каштанов, кленов и дубков, ив и акаций. Тут есть деревья Гагарина и Титова, Жака Дюкло и Пальмиро Тольятти, многих других известных всему миру людей. И на некогда голой, каменистой Сапун-горе зашумел зеленой листвой просторный парк, побежали по склонам ряды игольчатых сосенок. Приукрасился Исторический бульвар с обновленным куполом панорамы обороны Севастополя 1854–1855 годов. Да и вокруг самого Севастополя разлилось зеленое море. Настоящий лес, уже охвативший обширные площади некогда мертвых каменистых земель. С высокой Сапун-горы это особенно хорошо видно.

Косые лучи заходящего солнца освещают голубые бухты, белоснежный город, где-то вдали, в туманной дымке, вырисовываются вершины Крымских гор. В эту минуту припоминаются слова поэта Николая Тихонова:

Угасает запад многопенный,

Друга тень на сердце у меня…

Возможно, кому-то эти слова покажутся чересчур напыщенными. Тому, кто не терял в молодости друзей — тоже молодых, сильных, полных светлых надежд и дерзких стремлений. Мне приходилось терять друзей. И немало. Они сгорели в огне войны. Миша Иванов, Дмитрий Кудрин, Ваня Рыбалкин, Коля Кмит, Толя Куликов, Саша Емельянов, Саша Васильев, Гриша Шаронов, Паша Круглов, Леня Финагин, Женя Акимов, Алеша Пастушенко, Коля Косов — разве всех назовешь? Как-то достал я старую фотокарточку и долго разглядывал ее. Наша группа штурманов военно-морского авиаучилища.

Обычный выпускной снимок: в небольших овалах лица — совсем молоденькие пареньки. Все в летных шлемах, с большими предохранительными очками, сдвинутыми на лоб, все — очень серьезные. Для солидности, видимо. И слова по верхнему краю: «Если грянет бой, мы встретимся снова».

Бой грянул очень скоро. Теперь большинство лиц можно обвести траурной рамкой…

Но не всегда я терял друзей только лишь в боевых ситуациях. Во время перегонки самолетов, попав в снежную круговерть, погиб Константин Михайлович Яковлев. Уже после войны не стало Васи Мордина. Он был командиром полка, вылетел на проверку «слепого» пилотирования молодого летчика. В облаках летчик растерялся, свалил машину в штопор. Мордин дал команду бросить управление, хотел вывести машину из штопора, но ничего сделать не смог — новичок вцепился в ручку управления «мертвой хваткой». С земли приказали оставить самолет, но и на эту команду новичок не среагировал. Радист выпрыгнул с парашютом, а Мордин остался — все надеялся, что летчик бросит управление, и тогда он справится с машиной. Так и штопорили до земли вдвоем…

Но и тех, кто остался в живых, судьба так раскидала, что встречаться удается отнюдь не так часто, как хотелось бы. Редко, очень редко встречался с Сашей Толмачевым. В войну извилистые наши фронтовые дороги то пересекались, то надолго расходились. Иногда мы, воздушные разведчики, подолгу базировались на одном аэродроме с гвардейцами Токарева, взаимодействовали при выполнении боевых заданий, жили одной дружной семьей. Потом снова расставались, и только по сводкам из газет узнавали о потопленных токаревцами кораблях, об уничтоженных вражеских самолетах. И всегда рядом с именем командира Токарева стояло имя штурмана Толмачева. Вместе они летали до 1943 года, затем Герой Советского Союза полковник А. Ф. Толмачев был назначен флагштурманом военно-воздушных сил Черноморского флота. Еще не отгремели последние военные залпы на западе, а флагштурман уже принялся за обучение молодых. Начал с составления аэролоции Черного моря, для чего вызвал в штаб ВВС ЧФ двух штурманов-разведчиков, достаточно хорошо знающих весь обширный район. Так мы встретились снова. И проработали вместе несколько месяцев. По-прежнему он был молод, любознателен, неутомим. Рядом с ним мы всегда чувствовали, как много еще надо учиться, чтобы не отстать, быть на уровне растущих с каждым днем требований.

Вскоре он уехал в военно-воздушную академию, после которой были трудные годы штурмана-испытателя на новой, реактивной технике. Но и этого Толмачеву показалось мало — он поступил в Военно-морскую академию имени Ворошилова. Затем служил на Севере, был преподавателем Военно-воздушной инженерной академии имени Жуковского.

Но все чаще давали о себе знать старые раны, и в 1958 году полковник А. Ф. Толмачев ушел из армии. Было ему в ту пору всего 45 лет.

Он стал капитаном речных кораблей, водил суда по Москве-реке и Химкинскому морю, а тянуло по-прежнему в родную стихию, к самолетам. Летать нельзя? Что ж, он будет конструктором. И он пошел работать в конструкторское бюро известного всему миру ученого-самолетостроителя.

После долгой-долгой разлуки, через четверть века, мы снова встретились. Глянули друг другу в глаза и покачали головами: время, время… За эти годы у Толмачева многое изменилось: выросли дочери, которых я и не видел, когда-то молоденький врач Наташа Муромцева, супруга Толмачева, стала солидным ученым, кандидатом наук, сотрудником научно-исследовательского института.

Полковник в отставке Андрей Владимирович Чернов, с которым не раз летали в разведку, поселился в Пятигорске, активный общественник, возглавил совет ветеранов. Тоже не виделись более тридцати лет, встретились лишь на юбилейном слете ветеранов полка.

И с Миней Уткиным не виделись лет двадцать. Не знаю даже, как назвать историю нашей встречи — печальной или счастливой?…

Ранней весной 1945 года мы провожали Миню в Москву, в Военный институт иностранных языков (сказалась-таки давняя тяга к английскому). Два ордена Красного Знамени и орден Отечественной войны I степени украшали его грудь, но он совсем не был похож на грозного «воздушного волка». Может, потому-то мы с легкой душой и отпускали его, понимали — там он теперь нужнее. Да и сам Миня был счастлив: в Москве его ждали Тамара и маленькая дочурка.

Уткин блестяще сдал экзамены, закончил институт, стал работать за рубежом. И я потерял его из виду. Бывая в Москве, обращался в справочное бюро, отвечали — не проживает. Но однажды — странное дело — перед самым отъездом из Москвы в справочном бюро ответили, что Михаил Георгиевич Уткин, 1916 года рождения, в Москве действительно проживает — и дали адрес. По возвращении домой я тотчас написал письмо и через неделю получил ответ и фото. Письмо меня ошеломило: жена писала, что два месяца назад Миша умер.

Что поделаешь? Оттуда возврата нет. Одно меня смущало: письмо подписала Светлана, а не Тамара, но мало ли что могло случиться за 20 лет? Когда был опубликован очерк «Салют Михаила Уткина», я послал газету Светлане: будет память о Михаиле, тем более, что дети растут, пусть знают, какой у них был отец.

Вскоре получаю письмо от Светланы: ее муж, старший лейтенант Михаил Георгиевич Уткин, тоже воевал на Черном море, но он не летчик, а моряк-катерник. Из очерка она поняла, что произошла ошибка.

А на второй день у меня раздался звонок из Москвы. Звонил «мой» Уткин.

— Мне передали твой очерк, — чуть заикаясь от волнения, говорил Миня. — Ты же молодец, брат Володимир.

— Где же ты пропадал два десятилетия? — с обидой спросил я.

— За рубежом, дружище, за рубежом. А теперь обосновался в Москве. В отставку вышел.

Вскоре мы встретились, разыскали в Москве Виктора Бондарева, нашего стрелка-радиста, и, конечно, говорили — не могли наговориться.

С Захаром Сорокиным после войны мы много лет жили в одном городе, дружили семьями. Его основательно беспокоили старые раны, но он не унывал, был энергичен, жизнедеятелен. Как-то приехал к нему прославленный летчик Михаил Водопьянов — услышал, что такой необыкновенный герой живет в Евпатории, и решил познакомиться. Они долго сидели на пустынном, безлюдном берегу, вдали от людской толчеи. Их объединяло героическое прошлое, но надо было строить и будущее. «Дядя Миша» — Водопьянов — посоветовал Захару написать книгу, буквально «усадил» его за письменный стол. Помогла и жена Захара — Валентина Алексеевна, женщина волевая, она помогала мужу во всем.

Они переехали в Москву. Одна за другой вышли две книги Сорокина. Захар ездил по воинским частям, выступал перед солдатами и матросами. Встретившись с ним, первый космонавт Земли Юрий Гагарин оставил фотографию с такой надписью: «Мы все учились у Захара Сорокина».

У Захара хранилась географическая карта, густо исчерченная разноцветными линиями. Это маршруты его поездок: города и поселки Поволжья, Урала, Сибири, Дальнего Востока, Крайнего Севера… Везде его слушали затаив дыхание. Но после каждой такой поездки на ногах Сорокина открывались старые раны. Он ложился в госпиталь, как говорил с шутливой грустью — «на капитальный ремонт». Последний раз Сорокин ушел на лечение в начале 1978 года — это была двадцатая с 1941 года операция. А 19 марта его не стало. В госпитальной тумбочке осталась недописанная статья о героях-летчиках.

Да, время неумолимо. Но не стареют душой ветераны. «Неистовый грек» Дима Триандофилов не утратил своей неиссякаемой энергии. Он стал профсоюзным работником, на шестом десятке окончил высшую профсоюзную школу. Не погасило время и веселый нрав Николая Астахова. В молодости он доказывал, что веселые живут дольше, и, похоже, оказался прав. Белый, как лунь, он и после войны не расстался с военной формой, с фуражкой с «крабом».

Александр Карпов — ленинградец. Увиделись на юбилейном слете 30-го РАП. Все такой же крепкий, неторопливый, надежный. Приехал на встречу и Юлий Новиков — доцент Одесской партшколы. От него буквально не отходили бывшие летчики третьей эскадрильи — Карпов, Крайний, Крылов, Вороненко. И почти все механики третьей. А наших дальних разведчиков осталось совсем мало: Уткин, Ковальчук, Чернов да я… Летит время. С каждым годом — все стремительнее. А Севастополь растет, хорошеет, одевается в прекрасный изумрудный наряд лесов и парков. И бережет память о тех, кто мужественно, не жалея сил, сражался за него с ненавистным врагом, кто отдал жизнь за великое правое дело и навеки остался молодым.

Ни один генеральный конструктор не придумал еще машину, способную перемещаться во времени. Возвращался на аэродромы прошлого способна только человеческая память.

Иллюстрации

Н. Астахов

Летчики-истребители, совершившие воздушные тараны. Справа налево: В. И. Савва, Е. М. Рыжов, С. Е. Карасев

Офицеры 30-го разведывательного авиаполка. В верхнем ряду слева направо: Н. И. Климовский, В. И. Коваленко, второй справа флагштурман И. М. Панчишный, в нижнем ряду крайний справа Герой Советского Союза штурман В. Г. Василевский

Командование минно-торпедной авиадивизии. На переднем плане справа налево: флагштурман Герой Советского Союза А. Ф. Толмачов, командир дивизии Н. А. Токарев, командир полка В. П. Канарев

Справа налево: летчики 30-го рап М. Г. Уткин, Е. В, Акимов, начальник оперативного отдела полка Н. И. Климовский, летчик Герой Советского Союза А. Е. Рожков

Примечания

1

Редан — выступ на днище фюзеляжа гидросамолета, служащий для облегчения отрыва от воды при взлете.

2

САБ — светящая авиационная бомба.

3

ГСТ — гидросамолет транспортный.

4

Так из-за неубирающегося шасси прозвали наши летчики пикирующий бомбардировщик Ю-87.

5

ВНОС — служба воздушного наблюдения, оповещения а связи.

6

Гаргрот — грузовой отсек за кабиной пилота.

7

Триммер — подвижная часть элеронов горизонтальных и вертикальных рулей управления самолета, служащая для уменьшения усилия на штурвал.

Content

Владимир Игнатьевич Коваленко
Крылья Севастополя

О книге и ее авторе

Летим в Севастополь

Генерал ставит задачу

Первые полеты, первые утраты

На суше и на море

Испытание огнем

«Мы с вами, братья!»

Друзья-подводники

Комиссар

Вечерний звонок

Рождение гвардии

Черный день «Омеги»

Манюня

Внимание, торпедоносцы!

Крушение надежд

На дальних маршрутах

Сквозь грозу

Последний полет

Ожидание

Глаза флота

Подвиг Виктора Беликова

Наш «флажок»

Во власти стихии

Салют Михаила Уткина

Не хотелось верить…

Уж небо осенью дышало…

Расскажи, баян…

Накануне освобождения

Штурм

Встреча над Констанцей

Память

Иллюстрации

Примечания