Ульяна Гицарева

Спичечная фабрика (сборник)

Спичечная фабрика

Истории на основе четырех настоящих уголовных дел

Посвящается моей маме Ирине Петровне

Все описанное ниже происходило на самом деле в одном из городов Свердловской области в течение последних четырех лет. Изменено название города, имена и персонажи подлинные.

Дело № 1

Спичечная фабрика

Действующие лица

Андрей Петрович, 46 лет

Петр Иваныч, 72 года, его отец

Андрей Петрович. Здравствуйте! Меня зовут Андрей Петрович. Мне сорок шесть лет. Я не женат и никогда не был. И детей тоже нет. Как-то никто не подошел. Я живу в городе Новоиветск. Нашему городу четыреста семьдесят лет. Сюда цари ссылали государственных преступников. А еще у нас как-то Радищев менял лошадей. В честь этого события на железнодорожном вокзале установлен памятный знак. Актер Илья Савченко у нас родился. Он работает в Москве, в ТЮЗе. Снимался в нескольких сериалах. Он ни разу не приезжал в Новоиветск, он только родился. Его мать прихватило здесь на гастролях. Она тоже была актриса. Родила и уехала… (С гордостью.) Но в свидетельстве о рождении мы у него значимся! В день города Илье Савченко присвоили звание почетного жителя города Новоиветск. Выслали ему письмо об этом в Москву. Он не ответил. Город стоит на реке Ива. Не Ива, как дерево. А Ива… Это, кажется, татарское слово, а может, и нет. Я уже не помню. Хотя, конечно, знал. Знал. Население нашего района, то есть города и всех близлежащих деревень и поселков, двадцать четыре тысячи. В самом городе четырнадцать тысяч. Три тысячи из них работают на градообразующем предприятии – спичечной фабрике. Нет, что вы… Она и сейчас работает. И что зажигалки? Спички – это сувенир. Это по-русски. Это же почти матрешки. Мы выпускаем большие спички, как лучины, с гравировкой «Новоиветская спичечная фабрика». Такую спичку можно зажечь. Но их не жгут. Нельзя жечь сувениры. Я филолог. Я, как все, закончил школу, съездил в областной центр, отучился в вузе и вернулся. Возвращаются немногие. Но мне там ничего не подошло. …В школе работать было нельзя… Это смешно просто – учитель русского и литературы в школе. В школе, где даже трудовик – женщина с дипломом местного ПТУ. Но ничего другого не было. А! Я еще не сказал вам важное. Мой папа Петр Иваныч – директор нашей фабрики. Был. Был! Уважаемый человек. Вся трудоспособная часть города в подчинении.

Петр Иваныч. Сыну уважаемого человека стыдно не работать. Это мой позор. Ты пойдешь на фабрику. И я не посмотрю на твое высшее! Рабочим пойдешь. И поднимешься! Как я поднимался! С рабочих.

Андрей Петрович. И я пошел в серозамешивающий цех. Я – контролер машины. Машина работает (делает жест рукой, изображая работу машины), а я ее контролирую.

Петр Иваныч. И отлично! Ты ее хозяин! Ты – начальник машины! Это пока! А потом…

Андрей Петрович. …А «потома» не было. Потом мы с папой остались без мамы. И никто не напоминал ему больше, что я – филолог. Что я не обязан достигать чего-то там на спичечной фабрике. Что я для другой жизни учился!.. Филолог в Новоиветске… это ж даже не сумасшедший, это просто слабоумный. И я встаю в шесть тридцать десятилетиями, чтобы делать два через два вот так (делает тот же жест рукой). И знать… что ничего и никого больше в этой жизни не случится. А папа, даже когда на пенсию вышел все никак не мог утихомириться. Нет, было мало, что он на каждом юбилее, каждых похоронах выступает свадебным генералом! Что его ждут так, как ждали его всегда. И говорит он:

Петр Иваныч. Ребятки! Мы собрались здесь из-за Настоящего человека!

Андрей Петрович. Это подходило на все случаи! Настоящего! Конечно! Мы ж из-за игрушечных-то собираться не будем! У нас только спички игрушечные! Но люди-то их делают ого-го… Настоящие! Настоящие! Спички бы делать из этих людей – крепче бы не было в мире спич… спич… Спичек… А потом он женился.

Петр Иваныч. Дорогая, знакомься! Это Рюша! Мой сын. Непутевый, но ничего-ничего. Не злой.

Андрей Петрович (истерично). Папа, это бред. Это в твои годы, папа…

Петр Иваныч. Это в твои годы, Рюша, таскаться с фабрики домой к телевизору – бред, в мои годы – это жизнь!

Андрей Петрович. Пожалуйста, не называй ты меня Рюшей.

Петр Иваныч. А чего наш Рюша сегодня хмурющий? Дорогая не нравится? Или завидуешь? Ай да папка? Да? Во выдал! (Хохочет.)

Андрей Петрович. Ну почему… мы все друг друга заслужили. Я заслужил быть свободным. Ты заслужил… дорогую.

Петр Иваныч. Сорок шесть лет… Он тут свободой козыряет! В пятнадцать – это свобода… А ты уж… Ладно. Я не затем пришел.

Андрей Петрович. Зачем?

Петр Иваныч (поет). «Повстречалась я с бравым военным на скалистом, крутом берегу…»

Андрей Петрович. Ну?

Петр Иваныч. Я замок продал!

Андрей Петрович. Ну… все… Какой еще замок???

Петр Иваныч. Да я же замки из спичек клею… Ну, так, когда не спится. Тут делегация из центра на фабрику. Собрали ветеранов! Я – хвать! И мэру в подарок – вот мол, развлекаемся на досуге. Патриотически, можно сказать… Спичками. Он мужик нормальный. Туда-сюда поговорили. Короче, он говорит – собирай своих ветеранов. Клейте вручную на фабрике, отведем вам комнату и пустим на вип-сувенир. Ручная работа! Ин пашив! Ты, Рюша, тямаешь чего или нет? Это ж деньги! Это ж на каждом замке моя гравировочка! Тямаешь, чем пахнет?

Андрей Петрович. Я сказал: «Тямаю», а потом взял банку сгущенки и со всей силы опустил ему на голову. Потом он хрипел. Я испугался, что опять начнет орать, и я опустил банку на голову еще несколько раз. Потом я погрузил папу в папину машину и сел за руль. Я ехал за рулем, и все видели меня. Все думали, что это моя машина. Приехал на фабрику. У нас нет охраны уже полтора месяца. Предыдущего уволили за пьянку. Нового не взяли. Я пронес папу в цех и положил его в замешивающую машину. Засыпал серой и… (делает жест рукой, изображая работу машины). А потом мы выпустили партию спичек. И если бы они прошли техконтроль, никто бы ничего не заметил. Кому нужны эти замки из спичек!

Памятник

Двор в центре города между двух пятиэтажек, (выше домов в Новоиветске нет). Виталик с ребятами ходит сюда посидеть на спинке лавки, спустив ноги на сидение. Это чтобы не замараться, ведь все делают так же. Сам он живет в частном секторе, сидеть там скучно. К вечеру все стекаются сюда. Ему девятнадцать лет, работает сторожем крана на стройке. Мама говорит «непыльная работа». Кому надо воровать кран? Его даже не спрятать. Хотя и платят Виталику немного. Но зачем ему много? Хватает. Он лузгает семечки и стреляет ими в бутылку из-под пива, зажатую между кроссовок. Пока еще ни разу не попал.

Виталик. В нашем городе три памятника. Зоя Космодемьянская в парке. Недавно ее кто-то после дискача отколол и сдал в цветмет. Два осталось. Ленин на площади. Он большой, в пальто. Когда я мелкий был, думал, это самый сильный пацик в Новоиветске. У него вручают грамоты спортсменам, которые первого мая бегут. У нас все бегут: и детские сады, и бабки-дедки, и от каждого класса по человеку, и от фабрики… А еще есть памятник неизвестному солдату. Он ваще огромный. Вот возле него я и мечтал стоять. У нас есть центр военный, туда многие пацаны из училища ходят. С пятнадцати лет можно. Только тем, кто стремается учиться. Ну, чтобы те, кто хорошо, не отвлекались. Там, как в армии маршируют, одеваются на время, винтовки разбирают. Это мужик один сделал в ангаре у школы. Ну… чтоб к армии готовились. И чтоб хотели в армию. Из-за центра этого у нас все из училища служить идут, чтоб показать – чему научились. Там все строго по уставу. Вот сматерился – отжимайся. Сматерился на товарища – отжимайся на щебне. Подрался – отжимайся на щебне с поднятыми ногами. И форму сами себе пошили. Двадцать второго июня и девятого мая парни из центра стоят караулом у памятника. С раннего утра до поздней ночи. Шевелиться нельзя. Как на Красной площади. Пацаны, девчонки, да и взрослые прибегают смотреть на них и цветы неизвестному солдату приносят. И я стоял. И знаешь… Не было в моей жизни дня круче.

Дело № 2

Пятница

Действующие лица

Нюся, 18 лет

Диана, 18 лет, ее подруга

Виталик, 19 лет

Диана и Нюся.

Нюся. Городок у нас маленький, как пуговица, приличной девушке кроме как замуж и выйти-то некуда.

Диана (со взрывом смеха). Офигеть прикольно! Ты где это взяла?

Нюся. Мать сказала.

Диана (продолжая хохотать). Пьяная?

Нюся. Да иди ты в ж. у! Трезвая так-то.

Диане клево! У нее нормальные предки. Вот она после школы так же, как я, нигде, и не корячит нигде, и не учится, а им пофиг. А меня мать достала: когда работать пойдешь? Нахера, шмарь, училище кончала?? Но я не поддаюсь. Мне и так нормалисян.

Диана. Базару ноль – нормалисян. Я вообще считаю, что женщина создана для любви. Вот мы обе созданы для любви. И говорим мы только про любовь. Вот сегодня понедельник, и мы собрались обсуждать дискач пятницы. Че было, кто с кем да почем. Во вторник и в среду я сплю до обеда.

Нюся (хохочет). О!.. Клево… Стихи…

Диана. Надо, чтобы красота восстановилась, потом встаем и смотрим до вечера повторы «Дома-2», ну и всякой такой интересной фигни.

Нюся. То-олько повторы! Вечером только авоськи смотрят. Нам некогда. Мы вечером идем гулять!

Диана. В четверг мы у девок красимся. Не-не, мы, ясен пень, и в остальные дни без мэйкапа не ходим, но в четверг мы репетируем для пятницы.

Обе: В пятницу дискач!!

Диана. А в выходные мы отдыхаем. В пятницу же дискач был… Ну а в понедельник опять собираемся обсуждать. Смайл!

Начинается дискотека. Появляется Виталик.

Диана. На дискаче свои правила. Правило номер один. Девочки танцуют на пятаке! Мальчики на них смотрят на клетке! У каждой будет только один медляк. После медляка надо сразу валить с дискача с тем парнем, который тебя на него позвал. Чтобы подругам не мешать. И чтоб за одну лишний раз драки не было.

Нюся. Правило номер два. Если ты отказалась от медляка, то к тебе больше не подойдет ни один мужик в этот вечер.

Виталик. Ну… А че она нашего пацана обижает, я не понял?

Нюся. Тогда следующий шанс у нее будет только в следующую пятницу…. А это еще неделя…

Диана. Правило номер три. Если ее увели с дискача после медляка и это все видели…

Нюся. А это понятно, что все видели! И запомнили!

Диана. То в следующую пятницу она должна придти с тем же парнем уже не на пятак, а на клетку. И танцевать уже только с ним или с его друзьями, если он позволит.

Виталик. Он может танцевать с любой. Она должна его ждать на клетке.

Диана. Но если она придет в следующую пятницу без него, это пипе-ец… Это полный пипец! К ней не подойдет никто. Ни парни, ни подруги.

Нюся. И так пятницы три. А это… это почти месяц никакой жизни!

Дискотека продолжается.

Виталик (Нюсе). О… А ты клевая… Пошли?

Нюся. Пошли! Ты тоже классный!

Танцуют. Все смотрят на них. Уходят вместе. Все расходятся. Остается одна Диана.

Диана. Мы говорим вот так: клетка – место окружающее танцпол. Клетка, потому что дискотеки проходят в парке, а он окружен чугунной изгородью. Пятак – сам танцпол. Медляк – танец парами. Корячить – работать. Чекулдыкнуться – выпить с тостом. Обсинячиться – умереть от передозировки алкоголя или наркотиков. Бычиться – нарываться на конфликт. Защемиться – избегать конфликта. Например, надо было в рожу бить, а он защемился. Крендель – любимый мальчик. Например, Виталик будет только мой крендель! Зазнобить – начать встречаться. Например, Виталик Нюсю зазнобил. Пойти за гаражи – вступить в половой контакт. Например, Нюся с Виталиком ушли за гаражи. Скреб – аборт. Например, придется теперь Нюсе идти на скреб.

Входит Нюся.

Диана (Нюсе). Придется тебе, Нюся, идти на скреб.

Нюся (со смехом). Тебе че, завидно?

Диана. Он ведь тебя с этим кинет.

Нюся. Куда кинет, оттуда и поднимет… Коза! (Плачет.)

Диана (обнимает ее, гладит по голове). Нюська, ну ты че… ты че, как эта-то… ну ваще…

Нюся (продолжает плакать). Он говорит: рожай да отдавай матери, как все… Раз так рожать охота… Я-то, говорит, тут при чем?

Диана. А тебе че? Рожать охота?

Нюся. Не, ну а че… Так лялька будет… Ну, какой-то смысл…. И мать отстанет. С лялькой можно не корячить же нигде…

Диана. Так-то да… Я б тоже с пузиком походила. Прикольно… Тока рожать неохота…

Нюся. Тебе можно… У тебя ж мать не такая… Я не знаю, че делать, Диан…

Диана. А с ним-то че?

Нюся (резко просияла). Я его люблю… Он такой был суперский…Ну, прям вообще… Не то что другие… Добрый…

Диана. У тебя не бьет, так сразу добрый. Не, Нюсь. Мать тебя убьет… Ему пофиг, полюбасу. Надо идти на скреб… Ты с этим не парься. Я тебя отведу, знаю я там одну…

Нюся. И мы сходили. Мне было очень херово. Но Дианка меня за локоть до дома довела. По дороге мы купили пива и белую шоколадку. Я так люблю белый шоколад. Он такой… ну особенный. В общем, ляльки нет. Убрала. Но у меня есть парень и настоящая подруга. Матери я не стала рассказывать. Жаль только, в следующую пятницу не смогла пойти. Ну, ничего. Пропустила по уважительной причине.

У нее за спиной начинается дискотека. К Нюсе и Диане подходит Виталик.

Виталик (Диане). А ты сегодня клевая… Пошли?

Диана (радостно). Пошли!

Нюся. Виталь, ты че? Я так-то здесь!

Диана. Ты прости. Тебя в прошлую пятницу не было. Он со мной теперь.

Нюся. Ах ты сука!!

Крики-драки. На первый план выходит Виталик.

Виталик. Не, ну а че… Жжем, я считаю. Вот че она такое устроила? У четких пацанов есть понятия. У меня лично есть… Я б женился! Какая разница? У нас и женатые пацаны на клетку ходят. Нормально. Ну а если она убрала, то тогда че… какой спрос-то? Даже не побазарили нормально… Мне пацаны говорят: ты че – дебил? Твою там видели! Ты ее че, убирать заставил? Я че, после такой подставы с ней на медляк пойду… Не-не… Нюся взяла бутылку и сделала розочку и Дианку всю исполосовала. Я ушел. Мне этих проблем не надо. У нас чуть не на каждом дискаче летом такая фигня. Даже ментов никто не вызывает, просто скорую. Дискач из-за такого не останавливают… Че пацанов зря бесить? (Уходит.)

Нюся. В показаниях я написала:

Женщина должна быть загадкой:

Маленькой, миленькой, сладкой.

Кокетничать, строить глазки,

Верить во всякие сказки.

Оставаться святой и грешной,

Быть красивой душой и внешне.

Обаятельным, хитрым бесенком,

Нежным, мягким, пушистым котенком.

Шалуньей веселой, игривой,

Любить и всегда быть любимой!

Каток

Дом детского творчества стоит в самом центре Новоиветска. Здесь есть три этажа. Саша ходит на второй, единственный бесплатный. На третий он бы и сам в жизни не пошел, там учат играть на баяне и пианино. На первом – танцуют девчонки в сарафанах и кокошкниках. А вот на втором он учится мастерить полки, и подставки для цветов из «подручного материала». Там есть телевизор и видеомагнитофон. В магнитофоне кассета с записью нескольких передач «Очумелые ручки». Ее смотрели много раз, и много чего благодаря ей сделали полезного. Саше девять лет. Он лежит всем телом на перилах, между первым и вторым этажом.

Саша. Хуже всего то, что у нас нет катка. Зимой же ни дискача в парке, ни в Иве покупаться… Летом Ива разливается так, что топит полгорода. Все привыкли. Овощи из погребов перетаскивают в дом, а сами к родственникам в другую часть города переезжают, вместе с кошками и собаками. А мы купаемся, наперегонки, плаваем от дома до дома. Зимой Ива замерзает, и ее не видно под снегом. Так сторож нашей школы Геннадий Семеныч как-то взял и расчистил часть реки, огородил ее на зиму забором и пускает теперь, как на каток, кататься. Вход – десять рублей. Это за то, что сторож расчищает каждый раз, когда снегом заносит. Мы всем классом сдали деньги Геннадию Семенычу. Он съездил в соседний город и купил нам коньки. И нам хорошо, и он сказал: бизнес расширяется. Многие к этому кусочку Ивы приезжают на машинах, открывают двери и включают музыку. Так и катаются под музыку.

Дело № 3

Караоке

Действующие лиц

Михаил, афганец

Оля, его жена

Саша, их сын, 9 лет

Вера Степанна, соседка

Эпизод первый

Михаил (очень громко поет)

С покоренных однажды небесных вершин

По ступеням обугленным на землю сходим,

Под прицельные залпы наветов и лжи

Мы уходим, уходим, уходим, уходим, уходим.

Прощайте, горы, вам видней,

Кем были мы в краю далеком,

Пускай не судит однобоко

Нас кабинетный грамотей…

Оля. Мишенька, я тебя прошу – замолчи. У меня голова болит.

Михаил

…До свиданья, Афган, этот призрачный мир.

Не пристало добром поминать тебя вроде,

Но о чем-то грустит боевой командир:

Мы уходим, уходим, уходим, уходим, уходим…

Оля. Миша, я со смены… Ай да… делай что хочешь. Я ушла.

Михаил (резко обрывает песню). Куда?

Оля. К Вере Степанне. Телевизор посмотрю.

Михаил. Сядь. Знаю, куда ты ходишь… Сядь!

Оля. Ну, куда я хожу? С фабрики да на фабрику…

Михаил. Врешь! Я кожей чую предательство. Поняла? Кожей!

Оля. Совсем с ума сошел ты!

Эпизод второй

Оля и Саша нарядные. В руках у них коробка с бантом.

Оля и Саша (поют)

Хэпибе-зда-ай!

Хэпибездае ту йу-у!

Хэпибездай, Мишаня,

Хэпибездае ту йу-у!

Михаил сидит на том же месте.

Саша. Папа! Мы поздравляем тебя с днем рождения! Желаем крепкого здоровья и…

Оля (подсказывает). … и успехов!

Саша. И успехов!

Михаил. В чем, Саня, успехов-то?? В труде, балин? Или в личной жизни??

Оля. Миша… Ну, что ты…

Михаил. И здоровья, конечно!.. Папка-то, Сань, от большого здоровья как этот… Мать его… Емеля на печи дома сидит!!

Оля. Миша, замолчи! Че ты его пугаешь-то? Мы, думаешь, тобой не пуганые?

Саша (громко). Папа, мы тебе тут дарим…

Михаил (не слышит Сашу). Че значит пуганые, я не понял, Оля?? «Аисты черные» мной в Афгане пуганые! Поняла? Ты хоть знаешь, кто такие «черные аисты»??

Оля (с вызовом). Нет.

Михаил. Дура ты! Идиотка! Вообще плевать на меня хотела!!.. Саня, кто такие аисты?

Саша. Это боевики во всем черном и в белой чалме, которые пошли ради мести на войну, а не ради войны. Их надо убивать.

Оля. Миша, ты сдурел? Зачем ему-то это знать? Ребенку девять лет!

Михаил. А что, если сыну не плевать на отца, это плохо? Мало того, что по другим мужикам таскаешься, как шалава последняя, так еще мне своего ребенка не даешь воспитать!.. А может, не своего?

Оля. Хоть заорись. (Уходит.)

Саша. Папа, подарок-то открой.

Михаил. Че там?

Саша. Караоке. Чтобы ты любую песню мог спеть и без гитары.

Михаил (довольно). Ого… ничего вы… потратились…

Эпизод третий

Михаил поет в караоке ту же песню. Оля занимается работой по дому. Саша клеит аппликацию из спичек.

Эпизод четвертый

Михаил поет ту же песню. Квартира пуста.

Михаил. Когда мы шли на зачистку, мы всегда думали одно: господи, пусть мне голову лучше прострелят, чем оторвут руки или ноги. Мне не надо жизни, если я буду покалеченным… И это словами говорить хорошо. А на самом деле… На самом деле мы каждый день прощались с жизнью. Каждый день и каждый из нас на этой пустой войне, где мы не защищали родную землю, как мой дед. Где нас просто кинули неизвестно куда и сказали: «Убивай, это враг». И мы не задавали вопросов. Мы убивали. Были у нас сутки без воды. Мы шли по горам, где укрепления «духов». Я не мог идти. Я за неделю потерял уже килограммов пять, но командир приказал нам идти в самое логово… Мы обстреливали их несколько часов. Моему другу Сашке, который со мной еще со школы, оторвало ноги, а меня только ранило. Когда с «духами» было уже почти все, когда на нас, раненых, но живых! Живых! уже кровь запеклась до черноты, мы увидели вертушки. Прилетела пехота. На помощь. Все в брониках, касках… Как в кино… Я вообще там часто думал про кино… Что когда ты видишь что-то на самом деле страшное, то всегда думаешь: это не со мной, это слишком уж, это ведь как в кино… В касках… Нам даже смешно стало. И Сашка стал хохотать!.. (Плачет.) Я говорю: «Сашка! Друг! Мы ведь живые! Сашка! Наши пришли! Ты чего?» А он отвечает: «Меня сейчас сгребут вместе с тряпьем этим и патронами, и отправят домой. Посылкой. А вот там, на гражданке, где вообще этого всего не знают, я сдохну!» Я ему: «Тебе там не дадут! Мать не даст, Нинка твоя не даст! Я не дам! Ты живой теперь насовсем». А он, знаешь, что ответил? «Мы им не нужны после Афгана, мы мараные». Так и было. С Сашкой мать еще малость повозюкалась, как с дитем, а Нинка-то вот ушла к другому. Никто ее не осудил. Он же безногий. А ведь это предательство! Пре-да-тель-ство! Сашка мне все обещал, что в Иве утопится. Нет, он не утопился. Че как баба-то… Он этих своих порошков от боли напился. И все-таки умер. А я сына в честь него назвал.

Эпизод пятый

Кухня. Оля чистит картошку. Входит Вера Степанна.

Вера Степанна. Оля, встречай! Я пришла!

Оля. Проходи, проходи, Вера Степанна. Сама чай себе наливай. Я, вишь, ужином занялась.

Вера Степанна. У тебя уж курица размерзлась… Гляди, чтоб не пропала.

Оля. Да, сейчас разделывать начну, только дочищу.

Вера Степанна. Оль, я тут хотела тебе сказать… Твой-то поет все…

Оля. Да, никакого сладу с ним… Думала, успокоится… Щас! Певец!

Вера Степанна. Он тут моему Николаю сказал: «Я не могу остановиться. Мне стрелка приказывает…» Ты не знаешь, что за стрелка-то?

Оля (смеется). Да это на экране стрелка, которой с пульта песню в списке песню выбирают. Караочные дела…

Вера Степанна. Оль, может, у него голова повредилась…Ты б его отвела к этому… по голове который врач… который еще парней в армию проверяет.

Оля (замерла, строго). Я, Вера Степанна, узнавала уже. Тот врач уехал в центр. Другого нет. Да и Мишу не заставить куда-то идти. Я, знаешь, че подумала? У него пройдет. Тут не о чем говорить.

Вера Степанна. Ну, смотри сама… Дело это уж твое… А где он? Твой-то? Ведь месяц не выходил, а тут нет.

Оля (довольно). Стричься пошел. Пусть. Хоть воздухом подышит.

Вера Степанна. Батюшки… Хорошее дело, хорошее… Пусть. И я пойду. Сериал у меня. Пока. (Уходит.)

Оля достает курицу. Входит Михаил.

Михаил. Ну? Как? (Показывает прическу.)

Оля. Хорошо. Не жарко будет. Молодец.

Михаил (неожиданно целует Олю, она смеется). Курица?

Оля. Да, Миш. С картошкой пожарю.

Михаил. А че это за роскошь такая? Ты где деньги взяла?

Оля. Как где? Из кошелька. Вопросы какие-то странные у тебя… (Смотрит на него, улыбается.)

Михаил (молчит, потом резко). Странные?? Тварь! От своего, да? Деньги у него брать стала уже? Моих тебе мало??

Оля. От кого от своего? Достал уже…

Михаил. Думаешь, я не вижу, когда по улице иду, как на меня все зыркают и ржут?! Да лучше б я в «тюльпане» вернулся…

Оля (зло и тихо). Может, и лучше.

Михаил. Тварь! (Швыряет со стола чашки об пол.)

Оля. Ах ты!.. Да я не могу уже! Сколько можно с этой войной! Я не на войне! Я не хочу на войну!!

Михаил (хватает ее за волосы). Да что ты знаешь про войну?? Немараного себе нашла??

Оля. Да отпусти ты! Больно! (Хватает со стола курицу и бросает ему в лицо.)

Михаил вырывает нож из ее руки. Оля падает замертво.

Михаил. Я ударил ножом ей в грудь. Когда мы отрабатывали приемы, нам сказали: надо чтобы защитный прием был рефлексом. Чтобы на удар вы рефлекторно отвечали ударом. Я ничего не подумал. Я ударил тринадцать раз. До полного поражения.

Входит Саша. В ужасе смотрит на труп. Молча пятится.

Михаил. Саня! Саня! (Бросает нож, хватает Сашу за руку.)

Саша мотает головой, слабо пытается вырваться.

Михаил (ласково). Нагулялся уже? Ну, все. Все. Ты сытый? Ну и хорошо. Пошли спать. (Тащит его в постель, ложится рядом, укрывает обоих одним одеялом, Саша не шевелится.) Ты, сын, давай спи. Тихо-тихо. Спи давай… Сегодня воскресенье. Завтра рано вставать.

Эпизод шестой

Вера Степанна. Я утром пришла. Мне Оля обещала показания счетчика списать, я сама-то не вижу уже ничего. Она лежала на кухне, и было столько крови… Я даже не думала, что в человеке столько бывает. Вызвала милицию. У нас быстро приезжают. Все ж близко. Они на кухне посмотрели и в комнату прошли. А в комнате-то Сашенька с этим убийцей рядом лежит… Десять часов ребенок промаялся… Ужас какой! Я ж говорила. Нельзя молодому мужику без дела сидеть. Вот и свихнулся. Чего их после войны-то молодых на пенсию сажают?.. У нас в Новоиветске всего афганцев было двенадцать человек. Так двоих жены убили, со страху видимо… А семеро, наоборот, жен своих порешили. И Мишка еще. Восьмой получается. Допелся… Все пел и пел…

Подъезд

На подоконнике в подъезде сидит мальчик. Ему пятнадцать лет, фамилия его Сивчик. Сифа. На почтовых ящиках, которыми сроду никто не пользовался, ведь всю почту последние сто лет по квартирам разносит лично Сифина бабушка, жжеными спичками написаны номера квартир. Просто так, для порядка. Двух ящиков не хватает, и в том месте, где они висели когда-то, цифры вычерчены прямо на стене. Сифа смотрит на эти проплешины и курит, пепел стряхивает в стеклянную баночку. Потому что это его подъезд, в соседнем он бы уже не стал заниматься такими глупостями.

Сифа. Я ночью возвращаюсь поздно. Ну, иду по подъезду, темно. И тут вижу – со стен свисают венки. Я думаю – все… Галюны начались… Я быстрей-быстрей до квартиры. Дверь закрыл и скорей спать бухнулся. А утром просыпаюсь, бабка моя вся разохалась. Я спрашиваю: «че с тобой?» Она, говорит, вышла, венки увидала, с сердцем плохо стало. Испугалась. Вот капли отсчитывает… Двадцать, тридцать… Выходит, не галюны. Я выскочил и вижу при дневном свете: это не венки, а цветы искусственные… Знаешь, такие гроздьями, как в больницах, в процедурных кабинетах… По всем пяти этажам. И еще из журналов вырезки приклеены картин всяких… и мишки в лесу, и княжна Тараканова, как в учебнике по литре… А между первым и вторым этажом на окне стоит в рамке портрет Штирлица… Не… Ну, понятно, не самого. А того мужика, который его играл. И записка лежит: «Дорогие жильцы третьего подъезда и их гости! Не срывайте эту красоту. Это Галины Михайловны с третьего этажа вещи. Она когда умерла, сын хотел все выбросить. А я прибрала и повесила для культуры нашего подъезда. Если сорвете и опять все испоганите, у вас отсохнут руки. С уважением, ваша Нелли Иванна из 23 кв.». И знаешь, че? Никто не сорвал. Так и висит. И в других подъездах украшать стали. И к Нелли Иванне, бабка говорила, еще советоваться ходят, как лучше.

Дело № 4

Собачий кайф

Действующие лица

Макс, 13 лет

Муха, 13 лет, его одноклассница.

Сифа, 15 лет, его друг.

Макс.

Макс. Короче, я скажу о себе только две вещи. Первая – я никому ничего не должен. Вторая – я сделал себя сам! Знаешь, как в игре – ты не создашь персонажа престиж-класса, если не соответствуешь требованиям, заданным игрой. Мой персонаж – темный эльф. Модификатор атаки плюс шесть. Мой уровень харизмы не соответствует этой местности. Мне сейчас тринадцать. Я – президент своей параллели. Я свободно владею английским. Я играю на гитаре. Я уже сейчас круче всех… Что дальше-то? Еще пять лет я буду жить в Нью-Иветске… Пять лет! Это пол моей жизни. У нас инет два года как появился… И если б не инет, я бы, как все, ходил в штанах «абибас» и на моей стене висел бы ковер, а не плакат моих божеств – Evanescense… Я здесь даже потолок в черный покрасить не могу… Хай, кризис личности, давно не виделись…

Звонок в дверь. Макс открывает. На пороге Муха, потрепанная и зареванная.

Макс. Муха! Что за ботан-смайл, я не понял?

Муха (резко). Ты можешь заткнуться? Я пришла поорать «Sos!», а не чтоб ты пропихивал мне свои гребаные телеги!

Макс (смеется). Сурово. Ну?

Муха. Сифа тиснул мой сотик.

Макс. Риали? На каких условиях?

Муха. На желание!

Макс (смеется). Щас! (Звонит по телефону.) Сифа, пригони-ка сюда с Мухиным сотиком… Да понятно, что в курсах… Ну… Давай. Ща будет. Ну, че у тебя с ним, траблы?

Муха. У меня нет с ним проблем! Да пошел он!

Макс. …Ты с ним сосалась?

Муха. Да так… На дискаче… Минут семнадцать…

Макс (громко и нервно). Засекала что ли?

Муха (с оживлением). Ну, я посчитала! Песня где-то минуты три, а мы где-то песен пять! А потом его вырубило!

Макс (отвернулся). От любви?

Муха. Да не! Просто он перепил там чего-то. Но это было круто! Как в «Сумерках»! Как будто я – вампир и жизнь высосала из него!

Звонок. Пришел Сифа. Длинной надуманной комбинацией жестов здоровается с Максом.

Сифа. Хай, шелкоперы!

Макс. Муха няшная, но Сифа – мой гуру. Сифа рассказал мне все, что я знаю.

Сифа. Первое, я объяснил: будешь жить по понятиям, станешь таким же гопом, как одноклассники или твой отчим.

Макс. А отчим говорил, тыча пальцем в плакаты Билли-Джо Армстронга с белыми и с черными волосами: «Ну, как там твой Джо? А как там этот Билли?» Ему просто не понять, что человека могут звать и Билли, и Джо одновременно! И что он лидер лучшей панк-рок группы в мире «Green Day»! В ответ я молчал. Или говорил матери: «Убери его».

Сифа. Второе, что я объяснил, это «Новоиветский крокодил» – это тебе не вишневые листья с бабушкиного огорода курить. Это тебе штука похлеще дезаморфина. Покупаешь в аптеке «Коделак», берешь бензин, серную кислоту, йод, растворитель и, главное, толчешь в стакане серу, которая аккуратно срезается со спичечных головок. И все. Дешево. И смертельно.

Муха. Сам Сифа никогда не колол «крокодил». Он стоял на учете, и вены его были чисты, как в рекламе «Johnson’s baby». Но приторговывать им умудрялся.

Сифа. Дешево брали. На карманные мне хватало. Последнее, что я объяснил – ни одна игра на компе, ни тысячный просмотр очередного концерта «Evanescense», никакое пати даже с крокодилом и даже если твои предки свалили на пол-лета копаться в своих гребаных огородах, не взъерошит тебя так клево, как…

Макс (радостно). Твое собственное сознание!!!

Все трое надевают на глаза шарики для пинг-понга на резинке и ложатся в ряд. Звучат пустые шумовые волны.

Сифа. Это называется метод Ганцфельда. Нужны шарики для пинг-понга на глаза, расслабиться и слушать пустую радио-волну. И начинаются конкретные галюны.

Макс. Сначала мы пробовали не спать по пять суток….Днем ходили в школу, а ночью сидели в инете… Да, галюны начинались, но предки думали, что мы под наркотой… На пятый день даже ложку в руках невозможно держать…

Сифа. Это не вариант. А с пинг-понгом можно было просто включить для предков в соседней комнате любую музыку, а в наушниках радио… И все.

Лежат. Молчат какое-то время.

Муха. Все… Меня торкнуло…

Сифа. И че там?

Муха. Я вижу цвет так ярко, что даже чувствую его на вкус. Я знаю какие на вкус эти обои… Они соленые… как вкусно… Я никогда не ела ничего вкуснее…

Лежат. Молчат. Потом встают, снимают шарики с глаз.

Муха. Сифочка, я тебя люблю! (Повисает на нем.) А че ты еще знаешь, кроме пинг-понга?

Макс (весело). Еще мы знаем большой теннис и ушу!

Сифа (обнимает Муху). Мы знаем собачий кайф…

Макс. Класс! Давно не играли… Давай!

Муха. А че это?

Сифа. Берешь полотенце (снимает с Мухи шарф), делаешь жгут, и все… Летающие пони окружают твою голову, детка… (Слегка придушивает Муху шарфом.)

Муха. Ай-яй! Грабли убери!! Я не хочу! Мне страшно!

Сифа. Макс, ну, я не могу… Опять… Ну че она хочет?

Макс. Сотик она свой хочет назад. Отдай, Сиф… Нахера тебе розовый-то?

Сифа. Ну, на, (достает телефон и отдает Мухе) за желание! Поиграешь со мной в собачий кайф!

Макс. Не! А я че делать буду? Вы так-то у меня на хате!

Сифа. Ок! А потом с Максом, поняла?

Муха. Я не хочу! Я пошла… Мне еще геометрию делать…

Сифа (резко хватает за шею и вытаскивает телефон из кармана). Тогда не заслужила!

Муха (чуть не плачет, пытается вырвать телефон). Отдай! Че я маме-то скажу…

Сифа (смеется). Так и скажешь: поняла, что не заслужила, и в Иву кинула!

Макс. Сиф, да ладно. Сами справимся!

Сифа. Нет, я хочу, чтоб она!

Муха. Ладно! Только меня не душить! Я сама лучше.

Сифа. Вот и умница! Пятерка! Давай!

Муха душит Сифу. Макс с интересом наблюдает. Муха отпускает. Сифа постепенно, подрагивая, приходит в себя. Садятся в ряд. Все громко дышат и смотрят на Сифу.

Сифа. Охереть… Супер… Там потолок был как воронка с водой… Чуть не засосала… Ай, молодца!.. (Целует Муху в губы.)

Макс (нервно). Ну все! Теперь я!

Муха уже веселее вцепляется в Макса.

Макс. Че-то я не чую ниче!

Сифа. Давай! Давай сильнее!

Муха. Я не могу! (Макс начинает хрипеть.) Ай, он хрипит! Я отпущу!

Сифа. Тяни, дура!!

Макс стихает. Садятся в ряд. Все громко дышат и смотрят на Макса.

Муха. Я изо всех сил… Я уже не могла!

Сифа. Дак так и надо. Кислород перестает поступать в мозг. Мозг думает, что он в обмороке, паникует и впадает в эйфорию!

Макс. Сначала мне казалось, что стены дышат на меня. Я боялся пошевелиться. Как будто, если я вздрогну, мой мозг коснется черепа. Я точно знал, что от этого мне будет очень больно. Потом я видел радужные круги, как в луже капли бензина. Мы весной как-то играли бумажными кораблями у школы. Будто лужа – это море, а капли бензина – острова… А потом я задохнулся. И умер.

Площадь

Очередь в районной больнице. Узкие синие кушетки вдоль стен и вскрытый в нескольких местах линолеум, обнажающий цементную крошку. На стене нарисованный вручную врачами плакат о здоровом питании: помидор – фломастерами, а капуста – цветным карандашом. Вера Степанна – пенсионерка. Она любит здесь встречать знакомых, посидеть в очереди, поговорить, а потом вместе выйти и прогуляться до площади.

Вера Степанна. Я родилась здесь. В войну знаю, каким был Новоиветск, и после… В нашей школе преподавали краеведение – учили историю города… Уж ничего не помню, только то, что старше мы всех городов на Урале… да что сюда на ярмарку ездили на центральную площадь еще четыреста лет назад за матрешками да ложками. У нас все на дереве стоит, раньше матрешки, теперь спички… И слава Богу… Когда война закончилась, обещали на этой нашей главной площади построить фонтан. Мы тогда думали: уж не мы, так дети наши будут у фонтана гулять… А уж школу внуки кончили, а про фонтан ни слова. Но зато пенек есть. Да. Не выжила я из ума. Не думайте. Просто у нас посреди города пенек. Сначала один из-под елки новогодней остался. На следующий год еще один. Елку в асфальт втиснут, а потом лень убирать, срубили к февралю, и ладно. Что ж так города-то не придумывают, что б в центре каждой главной площади елку садить? Вот у нас за четыреста лет выросла б… Я зятя попросила – он с работы, с фабрики, большой деревянный круг принес. Мы его гвоздями на пеньки, как на ножки, насадили – лавочка получилась. Зимой снимаем с гвоздей, место под новую елку освобождаем, а летом мы с бабками на круге сидим, голубей кормим. Очень у нас голубей в городе много. Перекармливают их. Пшено по полкило покупают да детям кидать дают. Вся площадь в пшене.

Окно

Зимний вечер. За окном давным-давно темно. Андрей уже сделал уроки и не может найти себе места. Так и ходит из комнаты в комнату. Смотрит в тысячный раз то на сервиз в шкафу, из которого ни разу не пили, то на стул с обвязанным бабушкой сидением, чтобы не протереть сидение настоящее, покупное, то на эту темноту в окне. Папа не включает телевизор. Он молча пьет чай с облепиховым вареньем и улыбается чему-то своему. Андрею скучно.

Андрей Петрович. Папа, а почему у нас в городе фонари не горят?

Петр Иваныч. Ну… потому что городские власти, Рюша, экономят электроэнергию. Это же очень дорого – весь город освещать…

Андрей Петрович. А почему в больших городах все улицы освещены?

Петр Иваныч. Потому что в больших городах снег серый и звезд не видно от дыма. А у нас, погляди в окно, как светло! Звезды в снегу отражаются, а снег в звездах. Нам и фонари не нужны.

Андрей Петрович. Папа, а почему про нас в прогнозе погоды не говорят? Про другие города говорят, а нас как будто и нет…

Петр Иваныч. Как это нас нет? Мы есть! Про нас каждый человек в России знает.

Андрей Петрович. Да откуда, папа??

Петр Иваныч (возмущенно). Как же?? А зачем, по-твоему, папа всю жизнь на работу ходит? А спички? Вот захотел человек в Самаре чаю выпить – пошел на кухню, взял коробок, чтоб плиту зажечь, зажег… стоит, задумчивый, ждет, пока чайник вскипит, и коробок в руках вертит. А потом глянул в руку, а на коробке написано: «Новоиветская спичечная фабрика». И человек подумал: «Значит, где-то есть город с таким красивым названием – Новоиветск. Там живут люди, которые выпускают спички».

Андрей Петрович. Нет, папа. Человек взял и нажал кнопку на плите, потому что у него электроподжиг.

Петр Иваныч. Вот какой ты умный у меня вырос… А вот пошел человек в поход… где-нибудь в Челябинской области…

Андрей Петрович. И взял с собой зажигалку на бензине, потому что спички в походе промокнут под дождем!

Петр Иваныч. А вот выключили в доме свет… да хоть в Москве! И никого курящих нет, а если и есть, то зажигалка его куда-нибудь за диван завалилась и в темноте не найти. И зажгли люди свечки, наставили их в чашки, так что свечки туда-сюда болтаются. И ходят как в средневековье… В туалет и то со свечкой.

Андрей Петрович. И им смешно так ходить. И смотрят они на огонек. А огонек сделали мы. В нашем городе.

Петр Иваныч. А огонек сделали мы. В нашем городе.

Занавес

Февраль 2012 г.

Птичье молоко

История одного ток-шоу в восьми сценах, двух песнях и двух снах

«Каждому свои сопли солоны»

(моя бабушка Евдокия Ивановна о превратностях любви)

Действующие лица

Бабушка, 75 лет

Зоя, 80 лет

Люда, 40 лет

Юра Грыжев, 50 лет

Телевизор, почти новый

Сцена 1

Редакция районной газеты. За письменным столом сидит журналист Люда, напротив нее Грыжев.

Грыжев (раздельно, диктуя). … Потом мы проводили различные наградительные мероприятия по награждению спортсменов.

Люда (записывает). Чем награждали?

Грыжев. Грамотами от экспертов.

Люда. Каких экспертов?

Грыжев. Из экспертного совета. И от меня лично – каждому по авторучке. Можно у вас на принтере фотографии для стенда распечатать?

Люда. У меня чёрно-белый.

Грыжев. Нормально.

Печатают. Грыжев смотрит на Люду. Люда смотрит в окно.

Грыжев. Я вам не нравлюсь?

Люда. Нравитесь.

Грыжев. Не нравлюсь, значит. Это из-за фамилии?

Люда. Какая разница, какая у вас фамилия…

Грыжев. Всё гораздо хуже. Вам на меня наплевать. Потому что если женщину не интересует фамилия мужчины, значит, она её на себя не примеряла.

Люда. Новая мысль. Зачем мне ваша, Грыжев? Мне и моя не жмёт.

Грыжев. Люда-Люда… знаю я таких женщин. И ничего-то вам не нравится… Что вам нравится, Люда?

Люда. Мне нравится кашпо.

Грыжев. Что?

Люда. Кашпо. В киосках продаётся такой журнал «Собери дом мечты». Кукольный в смысле. К каждому выпуску журнала прилагается то маленький пуфик, то маленький столик… Даже ложки, вилки, унитаз…

Грыжев. Унитаз?

Люда. Да, крохотный. Размером с ластик, но совершенно действующий. Всё в английском стиле. Очень красиво. Я почти всё собрала. В сегодняшнем выпуске – кашпо.

Грыжев. Какое-то кашпо… Слово-то какое противное… как пшёнка недоварённая.

Люда (смеется). Я больше всего люблю пшённую кашу с изюмом. Мне мама такую варила. Пока гоняешься за изюминками по тарелке, глядишь, и кашу прихватишь и поешь.

Грыжев. А я не люблю пшённую. Вот в детстве она была жёлтая, зёрнышко к зёрнышку. А сейчас… белая, вязкая… чёрт-те что.

Люда. Это не каша побелела… Дети же все цвета ярче видят.

Грыжев. А старики что ли как чёрно-белый телевизор?

Люда. Просто чем ты старше, тем меньше ты вообще думаешь о цвете. В садике же вечно спрашивают: какого цвета мандарин? Принеси красную машинку. Старше всё это уже неважно. А если уж о чём-то перестаёшь думать, то это перестает существовать…

Грыжев. Наверно, старики поэтому как попало одеваются.

Люда. «Как попало» у нас от бедности одеваются. Всё, допечаталось. Забирайте.

Грыжев. И, так понимать, идите вон. Ладно-ладно. Мы люди не гордые, можем и вон сходить…

В двери стучат. Входит Бабушка.

Бабушка. Можно к тебе, девочка?

Люда. Здравствуйте. Присаживайтесь. Вы свои стихи печатать принесли?

Бабушка (косится на Грыжева). Я не мешаю?

Люда. Вы помогаете.

Грыжев. Я посижу… (открывает окно по-хозяйски, садится в стороне курить).

Бабушка. Я сегодня по другому делу, по важному. Люда… я всё ваши статьи про хороших людей читаю… И знаете, по правде говоря, зачем…

Люда (улыбается). Зачем?

Бабушка. Я выбираю себе дочь.

Люда. Как же?.. Зачем?

Бабушка. Видите ли, мне ведь уже семьдесят пять лет. И жизнь прошла так, что у меня не осталось близких. То есть та семья, которая даётся человеку при рождении, к большому горю, не вечна. А свою семью я не успела завести… Хотела всё, да жизнь такая оказалась стремительная. Вот я и подумала, читая вас, столько хороших и добрых женщин… Вы не подумайте, что я хочу к кому-то крестягой на шею навязаться. Я наоборот хочу помогать, силы ещё есть. Я с детками маленькими сидеть могу, обед могу сготовить – первый сорт… Я вообще человек весёлый до невозможности (вздыхает).

Пауза.

Просто нужной очень хочется быть. А вчера я узнала, что вы живёте одна. Думаю, так чего же-то я? Вот девочка же добрая, хорошая, одинокая…

Люда. Ой… это вы к чему клоните?

Бабушка. Людонька… (косится на Грыжева, он не шелохнётся) давайте я буду вашей мамой.

Люда. …Вы очень большая молодец…

Бабушка (радостно, с облегчением). …спасибо!

Люда. Но вы так говорите, как будто я нуждаюсь…

Бабушка. А разве человек в человеке не нуждается?

Люда. Но ведь не самый я одинокий на свете человек…

Бабушка. Да как же не одинокий? Вы же одна, все знают.

Люда (с обидой). Ну знаете ли…

Грыжев. Вовсе она не одна (многозначительно). Здесь я.

Бабушка. Ох!

Люда (бабушке). Не обращайте внимания, это наш автор внештатный. Он так шутит.

Пауза.

Бабушка. Люда, ты не молчи. Я ж волнуюсь. Согласная ты?

Люда. Вы извините. Это лишнее.

Бабушка. Значит, и тут я лишняя получаюсь…

Люда. Ну почему… Давайте я вам по-другому помогу, давайте напишу об этом?

Бабушка быстро мотает головой.

Грыжев. Всем будет интересно…

Бабушка. Да я не хочу, чтобы интересно…

Грыжев. А чего? Городок маленький, далеко не разнесут. А вдруг найдется кто-нибудь, прочтёт и скажет: «Вот моя родная душа!» и позвонит вам. Это как «Жди меня» будет. Соглашайтесь!

Бабушка. Я прямо не знаю…

Люда. Можно попробовать.

Бабушка. Да? И в самом деле, люди добрые… не станут же за это обижать. Я и так всю жизнь людей пробоялась…

Грыжев. Последний-то раз в жизни, бабушка, можно и рискнуть!

Песня 1

Люда

Когда в переулке играют мандолины,

А в моём дворе воет пёс,

Я закрываю все окна,

Чтобы мои кошки не слышали звуков

И не рвались на улицу.

Да! Да! Да! Пусть я не слышу, как поют мандолины,

Лишь бы мои кошки были спокойны!

Когда Горан касается моей руки,

Моё сердце не бьётся чаще.

И я говорю ему: Горан, иди к своей матери,

Ведь я никогда не полюблю тебя,

Так как она.

Да! Да! Да! Пусть я не слышу, как поют мандолины,

Лишь бы мои кошки были спокойны!

Когда меня зовут танцевать,

Я говорю, что сердце моё не хочет танцев.

Оно тяжело, потому что занято.

Я вру, моё сердце свободно,

Но очень тяжело.

Да! Да! Да! Пусть я не слышу как поют мандолины,

Лишь бы мои кошки были спокойны!

Да! Да! Да! Моё сердце свободно,

Потому и тяжело.

Когда моя мать говорит,

Что Горан и его сломанная машина

Очень пойдут нашему двору,

А мне уже сто миллионов лет

И он – уже чудо, я отвечаю:

Да! Да! Да! Моё сердце свободно,

Потому и тяжело.

Да! Да! Да! Пусть я не слышу, как поют мандолины,

Лишь бы мои кошки были спокойны!

Когда умирают мои кошки

И я хороню их в цветочных горшках на балконе,

А Горан давно уж уехал за Карпаты,

Я закрываю окна при звуках мандолин.

Мне так спокойно.

Да! Да! Да! Мама, ты была не права!

Лучше сидеть в тишине,

Чем Горан и его сломанная машина!

Да! Да! Да! Моё сердце свободно,

Потому и тяжело.

Да! Да! Да! Мне так спокойно.

Сцена 2

Комната с плотно закрытыми шторами, сквозь которые солнце почти не пробивается, темно и душно. В углу без звука моргает телевизор. На кровати под одеялом лежит Зоя. Стук в дверь.

Голос Бабушки. Зоя! Я пришла! Открывай!

Ничего не меняется. Стук начинает сопровождаться звонками с птичьей щебечущей мелодией.

Зоя! Ты оглохла? Зо-ой-а! Отпирай! Я пришла!

Зоя не шевелится. Слышны удары ногой в дверь.

Зойка! Родненькая! Открой! Ты живая там?! Зойка, помычи хоть! Скорую вызвать? Зоенька! Миленькая, отопри!

Слышен уже другой звонок, очевидно в соседнюю дверь.

Помогите! У вас соседка не открывает. Я боюсь, плохо ей.

Голос соседа. Так её, может, дома нет.

Голос Бабушки. Она там. Я ж к ней шла, она дома. Помогите.

Голос соседа. Да чё я вам, бабушка, сделаю-то?

Голос Бабушки. Выломайте дверь! Вы же мужчина!

Голос соседа. Ага, а кто потом будет платить за порчу двери? А ну идите отсюда, уберите руки.

Звук закрывающейся двери. Снова щебечущие звонки и удары в дверь.

Голос Бабушки (уже жалобно, не так громко). Зоя! Открой, Христа ради! Зоя, я не могу уже… Зоя…

Молчание. Третий звонок в другую соседскую дверь.

Помогите! Ваша соседка не открывает!

Голос пожилого соседа. Зоя Константиновна? Боже мой. А у меня и телефона-то нет позвонить. И сами, видите, не ходячий.

Голос Бабушки. Позовите кого-нибудь!

Голос пожилого соседа. И детей дома нет. Ой, беда… Внук только. Пашенька! Дружочек! Выйди сюда. Помоги. Тётенька не может до бабы Зои дозвониться. В окно постучи. Постучи, Пашенька! Сбегай скоренько.

Снова звонок Зои и удары в дверь. Потом стук в окно. Зоя встает. На ней хлопчатобумажное нижнее бельё в жизнерадостный цветочек, пояс из верблюжьей шерсти, затейливо связанные яркие носки. На голове огромные наушники, вверх торчит антенна. Зоя похожа на космонавта. Она подходит к окну, стучит пальцем по подоконнику.

Зоя. Я тебе, Пашка, тресну по лбу! Ты меня слышишь? А не слышишь? А и не надо. Зато почуешь.

Снимает наушники. И слышит звонок в дверь. В чём есть неожиданно быстро бежит к двери. В двери падает Бабушка, обнимает Зою, плачет.

Бабушка. Боже мой!.. Живая! Боже мой… Что за дура ты! Что ты не открываешь-то!?

Зоя. Да лежу я. Не ори. Наушники вот купила на уши, чтобы не дуло. Диван около окна ж. Из окна дует.

Бабушка. Что тебе там дует? Лето на дворе, старая дура!

Зоя. Ты чё выражаешься тут! Пришла ко мне и ещё на меня же выражается. Поглядите на неё, люди добрые.

Бабушка (примирительно). Да это на тебя людям добрым нельзя смотреть. Стыд-то прикрой (подаёт ей халат). И корвалола мне накапай. (Зоя всё послушно выполняет). Господи, какое счастье… ты живая. Вот шла и не думала, что сегодня такое счастье. Я конфеты ж тебе несла. Вот (достает коробку «Птичьего молока»).

Зоя. Нет, я с этим делом в завязке. Убери подале с глаз.

Бабушка. А чего ж так?

Зоя. Диабет у меня. Я тебе не говорила. Думаю чего? Удивлю организм, всё равно буду конфеты есть.

Бабушка. А зачем?

Зоя. Для счастья. А теперь чую – не потяну я такое счастье.

Бабушка (убирает коробку назад в сумку). Ну как хочешь… Всё ты мне настроение испортила. Думаю, такой день будет. Конфеты поедим, я тебе почитаю. А ты… только пугать умеешь.

Зоя. Ты читать-то своё хотела? В газету печатать понесла? Так давай. Послушаю, куда тебя девать.

Бабушка. Я одной загадке посвятила стихотворение.

Зоя. Ерунда. Стихи надо людям или там событиям посвящать. Путчу там или королеве какой.

Бабушка. Были б люди да события, посвятила им бы, а так – загадке. «Сидит дед, в сто шуб одет. Кто его раздевает, тот слёзы проливает».

Замолкает и хитро смотрит на Зою. Зоя молчит и напряженно смотрит на Бабушку.

Ну?

Зоя. Чё?

Бабушка (очень громко). Не отгадала? Лук же это! Лу-ук!

Зоя. Тьфу. Язви тя… Ну и чё с того? Это не ты сочинила.

Бабушка. Знаю. Я вот что сочинила (достает из сумки тетрадный весь исписанный простым карандашом листок, читает):

Бабушка Старая Лучиха

Пеленает внучонка тихо.

Надела распашонку,

Ползунки, завернула в пелёнку.

Прибежала мама Лучина

И тоже запеленала сына.

Показалось Лучинке, сестренке,

Что братец её без пелёнки.

Закрутила Лучок в пелеринку

И положила спать на перинку.

Подрастает лук-сынок,

Лук-братишка,

Лук-внучек!

Зоя. Да. Ничё так. Молодец. А они тебе хоть прибавку какую за это к пенсии дадут или ты опять… для души?

Бабушка (беззаботно). Конечно, для души. И ещё я написала сказку «Галина Бланка буль-буль».

Зоя. Какое странное название.

Бабушка. Как белая волшебная курочка Галина Бланка из заграничного королевства спасла тридесятое царство, в котором перевелись все куры.

Зоя. И зачем ты её назвала так? Так же сейчас нельзя. Это ж реклама. За это так-то деньги платят.

Бабушка. Это с остротой. Метафора это. Про то, как мы в 90-ые жили голодно, как в войну, и как стали продавать нам эти кубики из Америки. Как мы пили бульон, а не воду, и были счастливы. И сказка как вот эта птица из заграницы спасла всех.

Зоя. Не знаю… ворошить… Ты как маленькая девочка. Сколько тебе лет? Какие-то сказки… Забот нет у тебя, вот что. Потому что забота – это всегда о ком-то. Потому что «за». За кем-то, ради кого-то. А о себе – это не заботы. Занять себя нечем, вот ты по газетам бегаешь.

Бабушка. Так это ведь я как раз для всех, я напишу, все прочитают. Я о них забочусь.

Зоя. Да славы хочешь, небось… Бабушкины сказки…

Бабушка. Я никому не бабушка. Так пусть им хоть… А ты, Зоя, злая.

Зоя. Я не злая. Я жалею тебя и говорю то, что другие не скажут. Ты не видишь, что за нас неловко, что стыдно, когда старуха в поэтессы заделалась.

Бабушка. Я зря пришла.

Зоя. Тьфу на тебя! Я ж от всей души… Доставай конфеты. Давай. И вообще… давай-ка почитай мне. Газета-то с собой? Узнаем кто в этот раз хороший человек.

Сон 1

Бабушка. Когда мне было восемнадцать лет, меня преследовал один и тот же сон. Как будто мы сидим с папкой на кухне. И там совсем не тепло, как бывает на кухне от готовки еды или закипающего чайника. На кухне холодно, шмелём гудит холодильник, и окна запотели. И тут из духовки к нам выходит моя, уже умершая тогда, бабушка. Выходит и говорит: «Безобразие, хоть бы тесто на пироги поставила. Какая из тебя вырастет мать». Я во сне не пугаюсь бабушки, а пугаюсь её слов. Какая ж из меня вырастет мать? И стыдно, стыдно. Даже рассказывать сон никому не стала. Так он мне всё и снился, и снился. Пока мы не переехали в новый дом, с новой кухней и папка мне не сказал: «Надо выбросить твою старую кровать, ты на ней уже семь лет спишь, и бабушка твоя на ней до этого двадцать спала. Пока не умерла, прямо на этой кровати. Старая уже кровать. Пора выбросить».

Сцена 3

Небольшое помещение, столы рядами, на которых разложены всевозможные спортивные снаряды, фотографии. Люда фотографирует, почти не прицеливаясь, всё подряд. Грыжев ходит за ней следом между столов.

Грыжев. Вот такой, значит у нас музей спорта. Пока что при школе, но я через мэрию, хочу перевести его в статус городского.

Люда (останавливается напротив сухого дерева, воткнутого в кадку). А это здесь к чему?

Грыжев. Вот (показывает на рядом висящую черно-белую фотографию, где изображен мужчина рядом с деревом.) Это то самое дерево. На фотографии мы видим нашего великого легкоатлета Валерия Терентьева рядом с этим самым деревом.

Люда. А как оно здесь оказалось?

Грыжев. Я его вырвал и принёс в музей, как экспонат.

Люда. Живое?

Грыжев. Живое. Но я земли вот ему в кадку подсыпал.

Люда. А засохло почему?

Грыжев. Не прижилось.

Люда. Вы один его вырвали?

Грыжев (с удовольствием). Один.

Люда (себе под нос). Браконьер.

Грыжев. А еще я думаю расширить тематику музея. Сделать музей музыки и спорта!

Люда. Боже мой…

Грыжев. В музеи ходят в основном школьники. Нужно их вдохновлять на изучение второстепенных предметов. Пусть не думают, что если физкультура и музыка раз в неделю, так можно прогуливать!

Люда. А вы же, кажется, на преподавателя физкультуры учились?

Грыжев. Неважно. Важен не предмет, а масштаб личности. Я же не стал простым учителем, я стал директором спортшколы. Директором! Школы! А теперь и директор музея!

Люда. Спорт.

Грыжев. Неважно. Важна сила… (Видит, что Люда отвернулась к дереву.) Вы, Люда, согласны?

Люда. Я не знаю, что важно… Бедное, бедное дерево. Пострадало за то, чтобы умасштабировать чью-то личность. Обреченно здесь гнить, пока Вы не соберётесь на пенсию. Так и жило незачем, не стало ничем полезным, только от того, что какой-то спортсмен рядом с ним сфотографировался. Никогда не быть ему даже табуреткой.

Грыжев. А я не трудовик, чтоб вам из деревьев табуреты делать!

Люда. И я о том же (Гладит дерево.) Я люблю жухлые деревья, ноябрьские, на которых почти не осталось листьев. Они так влажно колышутся на ветру, как водоросли в воде. Можно идти, задрав голову, и представлять себя утонувшей, лежащей на дне, под водой среди водорослей.

Грыжев. Чаю хотите? У меня здесь есть чайник. Правда, это экспонат, из него раньше пил чай один хоккеист областного масштаба, но я кипячу в нём тайком. Хотите?

Люда (улыбается). А давайте. Почему нет…

Садятся за один из столов. Грыжев раздвигает руками экспонаты, достает чайник.

Грыжев. Вы на счет масштаба правы. Мне всё хочется сделать больше. Больше этой комнаты, больше нашего городка. Раздвинуть стенки, подняться над всем.

Люда. А мне хочется нагородить много-много стенок и спрятаться в них. И выговориться. Нет… наоборот. С одной стороны, хочется говорить, говорить, и говорить, а с другой – даже и говорить-то не хочется.

Грыжев. Я бы нагородил для вас множество огромных, высоченных стен. Так много, что вы кричали бы: достаточно! Не вари, горшочек! А я бы всё варил, и варил! Городил бы и городил!

Люда. Опять вы всё раздуваете до небес (улыбается). Такой смешной.

Грыжев. Вот видите! Видите! Я вам совсем уже нравлюсь!

Люда. С чего вы взяли?

Грыжев. А вы, женщины, всегда так! Сначала смеетесь, потом влюбляетесь, потом плачете. Но сначала – всегда смеетесь. Я смешной, значит, уже немножко ваш.

Люда (скривилась). О… я заметила, что вы – великий знаток… Я пойду.

Грыжев. А чай?

Люда. Нет, я передумала. Какой чай? Нужно сегодня ещё написать о вашем музее. Что, кстати, здесь добавится, когда музей станет ещё и музыкальным?

Грыжев. Об этом не пишите, это планы. Мужчина не говорит о незавершенных делах.

Люда. Так вы же мне сами сказали.

Грыжев. Это другое. Вам, это всё равно, что себе. А так… тссс! (подносит палец к Людиным губам, она уворачивается и бьёт его по руке). Да что ты! Дикая такая!

Люда. Я не привыкла.

Грыжев (ласково). Девочка…

Люда (не поняла). Да, не девочка, а вот дикая! Я к доброму не приучена. Я сама привыкла быть доброй, без чужого добра, без ответного. Очень хороший музей! Спасибо! Отличная выйдет заметка! Небольшая только! Но отличная! Маленькая такая заметочка! Я пойду, а Вы, Грыжев… не забудьте на место убрать чайник. Экспонат всё-таки! (убегает)

Песня 2

Грыжев

Однажды, отец сказал мне:

«Горан, стреляй болотных бекасов,

Лови осетров в Дрине, пой и пляши, Горан.

Будь мужчиной. И помни: твой отец

Должен успеть сплясать на твоей свадьбе.

Ведь мужчина – не мужчина,

Если на него не смотрит женщина».

Бум! Бум! Бум! Я стреляю бекасов!

Бум! Бум! Бум! Я ловлю осетров!

Но на это никто не хочет смотреть!

Я самый несчастный в Карпатах!

Однажды спускаясь с гор, я увидел красивую девушку.

У нее глаза с поволокой, у нее юбки цвета воды.

И мое сердце как на аркане потащилось за ней.

И она увидела меня, и закричала от страха.

И я закричал: не бойся. Я просто мужчина,

Посмотри ж на меня, женщина!

Бум! Бум! Бум! Я стреляю бекасов!

Бум! Бум! Бум! Я ловлю осетров!

На меня посмотрела самая красивая женщина!

Я самый счастливый в Карпатах!

А потом мы сорвали голос и замолчали,

И я пошел к ее отцу и попросил руки его дочери, он сказал:

«Горан, бери ее в жены, ты меткий стрелок,

Ты знатный ловец. С тобой моя дочь не умрёт от голода!»

Бум! Бум! Бум! Я стреляю бекасов!

Бум! Бум! Бум! Я ловлю осетров!

И всё это для самой красивой женщины!

Я самый счастливый в Карпатах!

Но однажды утром я не нашел жены в доме.

И юбок ее цвета воды не нашел.

Только записку: «Женщине не надо рыбы и птицы.

Женщине надо стихи. Я ухожу».

Какой я теперь мужчина, если на меня

Не хотела смотреть даже моя женщина!

Бум! Бум! Бум! Я стреляю бекасов!

Бум! Бум! Бум! Я ловлю осетров!

Пью ракию и реву! Это всё, что я умею!

Я самый несчастный в Карпатах!

Три дня и три ночи я бегал по горам

И пьяный стрелял в небо. Бум! Бум! Бум!

И тут я увидел женщину в юбках цвета травы.

И моё сердце вновь стало биться! Бум! Бум!

Она сказала мне: «Будь мужчиной,

И прекрати стрелять!»

Бум! Бум! Бум! Я не стреляю бекасов!

Бум! Бум! Бум! Я не ловлю осетров!

Я сижу подле этой женщины и молчу, как болван!

Что ж мне сделать, чтобы стать

Самым счастливым в Карпатах?!

Сцена 4

Зоя с Бабушкой сидят на табуретах и очень медленно катают голыми ступнями клубок ниток от одной к другой.

Зоя. Двенадцать!

Бабушка. Тринадцать!

Зоя. Нет!

Бабушка. Тьфу ты! Двенадцать… Одиннадцать!

Зоя. Молодец! Десять!

Бабушка. …Я не знаю.

Зоя. Думай.

Бабушка. Десять.

Зоя. Было! Дальше! Ну? В обратную же сторону! Если по порядку так мозг не тренируется. Мне Геннадий Петрович сказал: Зоя, считать надо только в обратную сторону, только тогда мозг у тебя, у пожилого человека тренируется.

Бабушка. Это какой еще Геннадий Петрович?

Зоя. Малахов. Из телевизора. Мы с ним дружим. Правда, только через телевизор, но зато стабильно. Никогда не ссоримся. Интересный мужчина. Правда?

Бабушка. Да так себе. На Семёна твоего похож чем-то…

Зоя. Да тьфу на тебя! Сенька кислогубый был, а Геннадий Петрович такой импозантный, при костюме, в самом соку. Отвлеклись. Давай. Я говорю, значит, девять.

Бабушка. Десять. А долго мы так считать будем?

Зоя. Каждую неделю по десять прибавлять. На этой неделе от двадцати. На следующей – от тридцати. Пока до тысячи не дойдем.

Бабушка. Как-то долго. Только раз в неделю добавлять, может каждый день?

Зоя. Нет, он сказал, что так будет цель и стимул жить. Есть же смысл – надо дойти до тысячи.

Бабушка. Так я и сейчас могу до тысячи.

Зоя. Валяй!

Бабушка. Тысяча!

Зоя. Ну?

Бабушка. Девятьсот.

Зоя. Нет. Не девятьсот. А девятьсот девяносто.

Бабушка. Нет, погоди. Что-то не то… Я проверю. Тысяча рублей вычесть один рубель… будет девятьсот девяносто… девять рублей.

Зоя. Ага. Давай дальше.

Бабушка. Значит одна тысяча, две тысячи… Ой, нет… назад же… Одна тысяча, ноль тысяч… Как-то не так. Погоди, не подсказывай!

Зоя. Тысяча. Девятьсот девяносто. Восемьсот… Тьфу!

Бабушка. Ох ты ж…

Зоя. Мы не тренированные потому что! Давай нормально, как Геннадий Петрович сказал. Я говорю десять!

Бабушка. Одиннадцать!

Зоя. Было одиннадцать! И десять было. Дальше.

Бабушка. Погоди, не подсказывай… десять… Десять минус один значит. Девять!

Зоя. Не хитри, язва! Надо просто считать. Вычитать любой дурак может. Надо слова вспо-ми-нать, а не вычислять!

Бабушка. Дальше давай!

Зоя. Так… девять говоришь… Восемь! Во! Выкуси!

Бабушка. Семь!

Зоя. Семь… Я всё время забываю… Семь… минус…

Бабушка. Нельзя!

Зоя. Так… семь. Ёлки моталки… ну неужто забыла… Дай я квасу попью, подумаю.

Бабушка. Не прерываемся.

Зоя. Семь… Слово какое-то ещё круглое.

Бабушка. Ш…

Зоя. Шесть! Зараза! Нельзя подсказывать!

Бабушка. Я автоматически. Пять!

Зоя. Четыре!

Бабушка. Меня клубок отвлекает.

Зоя. Это специально, чтоб и физически размяться и умственно! Давай.

Бабушка. Три!

Зоя. Два!

Бабушка. Один!

Зоя с Бабушкой останавливаются, жмут друг другу руки, надевают носки.

Зоя. Так! Продолжаем разминку. Сжимаем и разжимаем кулаки.

Бабушка. Ты уморила меня!

Зоя. Нет! Хочешь жить, старая! Сжимай кулак!

Бабушка. Ладно.

Зоя. А когда сжимаешь кулак, называешь одно мужское имя!

Бабушка. Зачем?

Зоя. Чтоб слова вспоминать.

Бабушка. Ладно. Володя!

Зоя. Семён!

Бабушка. Так… ну пусть будет Ваня.

Зоя. Ой не знаю…

Бабушка. Пушкина давай!

Зоя. Сашка!

Бабушка. Сергей!

Зоя. Геннадий Петрович!

Бабушка. Петр Геннадьевич!

Зоя. Хитрая.

Бабушка. А то!

Зоя. Всё. Не знаю больше.

Бабушка. Ой… ну давай… как там Есенина?

Зоя. Было уже Сергей. А как Ленина?

Бабушка. И Володя было.

Зоя. А Путина?

Бабушка. Тоже Володя. Я его первым назвала.

Зоя. Заладила: Володя-Володя. Вспомнила своего что ли?

Бабушка. Нет, всё забыла, Зоя.

Зоя. Молодец!.. Заклинание и всё.

Бабушка. Не хочу заклинание, я устала.

Зоя. Без заклинания считай всё остальное без толку.

Они с трудом садятся на пол, одной рукой упираются в пол, другую кладут на лоб, закрывают глаза.

Зоя (протяжно). Помоги, сила земли…

Бабушка. …И соседа Виктора Степановича, живущего этажом ниже…

Зоя. Перестань. Представляй, что мы на земле сидим.

Бабушка. Ладно-ладно. Давай дальше, не рассусоливай.

Зоя. Я мысленно обращаюсь к семи дочерям моря, плетущим нити долгой жизни. Пусть две смерти от меня они заберут…

Бабушка. Почему две?

Зоя. А сколько у меня инфарктов было? Не отвлекайся. Пусть три жизни одни мне дадут. Пусть будет ограда Святого Духа на мне.

Бабушка. Пусть.

Зоя. Пусть во мне пребудет сила, пусть далеко моя могила.

Бабушка. Пусть во мне пребудет сила, пусть далеко моя могила.

Зоя. Пусть я – неприступная крепость, неподвижная скала. Пусть я – драгоценный камень.

Бабушка. Я – драгоценный камень.

Зоя. Ложимся.

Бабушка. Пол студёный. Простынем.

Зоя. Ложимся.

Обе легли.

Зоя. Пусть будет сильной моя муладхара.

Бабушка. Кто?

Зоя. Чакра корня жизни.

Бабушка. Это в зобу где-то?

Зоя. Не знаю, в телевизоре сказали. Я записала. Молчи и сосредотачивайся. Я спокойна, я верю в себя, тело моё легко и здорово. Пусть я буду сотенным, столетним. Пусть каждому свой черед. Но мой черед оттяни, сила земли. Всё. Выдох.

Пауза.

Ты уснула что ли? А… ну спи, спи. Значит, подействовало.

Сон 2

Зоя. Когда мне было восемнадцать лет, мне приснился вот такой сон. Я сижу ночью на унитазе в благоустроенной квартире. Дверь упирается почти в нос. Я ещё во сне подумала: как странно. Мы жили тогда в своём доме и ходили в уличный, деревянный, просторный туалет. А тут, значит, снится, что дверь упирается. И на мне ситцевая застиранная ночнушка. Я вижу только свои коленки и даже, кажется, что ночнушка кое-где прохудилась. Думаю: а чего ж я такую пакость, как старая бабка, нацепила. И начинаю снимать ночнушку и тут вижу свои ноги и руки, а на них чужая, морщинистая, лишняя кожа. И тут понимаю, что я и есть – старуха. Что жизнь моя, видимо уже прошла. Причём я её напрочь не помню. Даже хуже. Я её не заметила. И сижу я в этой своей коже, ночнушке, туалете, квартире и задыхаюсь. И судорожно пытаюсь жизнь вспомнить, а вспомнить-то не могу. Мне ж самой-то восемнадцать, и ничего ещё не было. Так я всю жизнь и пробоялась, вот так очнуться в туалете в лишней коже.

Сцена 5

Люда идёт домой с работы, в руках сумка и целлофановый пакет с трёхлитровой банкой молока. Грыжев провожает её, курит на ходу. Они идут дворами, скашивая дорогу по траве, переходя через канавы по деревянным доскам, нагибаясь под теплоизолированными трубами.

Грыжев. У вас всё будет хорошо, Люда.

Люда. У меня и так всё хорошо. У всех всё хорошо, просто они не знают об этом.

Грыжев. Я вас совсем не осуждаю.

Люда. А за что меня осуждать?

Грыжев. За то, что вы не приняли эту старушку.

Люда. Мне даже когда место в автобусе уступают, я стараюсь поскорее выйти. Я, понимаете, не привыкла, чтобы мне помогали.

Грыжев. Так неприятно, так не по-женски…

Люда. Ах, простите. Это у меня такой вид скупости души.

Грыжев. Вы не боитесь оказаться на её месте?

Люда останавливается, меняет в руках сумку с банкой местами, молча идёт дальше.

Грыжев. Это и понятно. Сколько нам с вами осталось до неё? Не так много, лет двадцать до первого инсульта. До того, как начнём путать слова «электросчётчик» и «телевизор». Метаться судорожно и слабо по всему дому, заглядывая даже в духовку, чтобы найти очки, пока случайно не пройдём мимо зеркала – очки на носу. До того, как станут мёрзнуть ноги, всегда, даже в самую жару. Как стыдно будет носить шерстяные носки вместе с сандалиями. Или до того, как нас резко окликнет кассир в магазине: «Не надо мне сдачи, вы, пересчитывая свои копейки, бабка, уже создали очередь. Уйдите!». Или до того как, останавливая прохожего, чтобы спросить дорогу, мы от волнения забудем все слова. От волнения, что на нас смотрит человек. От волнения, что нас заметили…

Люда. …Юра! Что Вам надо?

Грыжев. Я всё к тому, что вы ещё всё можете исправить, потому что когда с одним стариком другой старик, то они уже не старики. Они – пожилые люди. У вас есть выход!

Люда. Что?

Грыжев. Я!

Люда. Я люблю белую бумагу.

Грыжев. А я люблю нюхать шариковые ручки. И что с того?

Люда. Люблю сесть за стол, положить белый лист, трогать его руками… Когда планируешь жизнь, когда всё у тебя новенькое, и руки, и ноги, и голова, то представляешь, что будет она красивая и аккуратная, как почерк на новом листе.

Грыжев. С новым все всегда аккуратны, и что же?

Люда. И то, что я хотела тоже красиво да аккуратно, не вышло. Так зачем же тогда белую бумагу кляксами-то марать?

Грыжев. Ну и дура.

Люда. Ага.

Грыжев. Не стыдно?

Люда. Очень. Очень мне стыдно, что я этой бабушке отказала.

Грыжев. Конечно, стариков и детей… их всех надо любить и жалеть. А я ни то, ни другое. Мне место в автобусе не уступят.

Люда. Всех любить – это всё равно, что никого. Старики и дети – тоже люди, тоже разные. Всех подряд нельзя любить. Вы, Юра, идите. Простите меня.

Грыжев. Я приду завтра.

Люда. Зачем?

Грыжев. Поможем вашей бабке.

Люда. Я сама всё напишу. Не надо, Юра.

Грыжев. Нет уж, увидите ещё на что я способен.

Люда. Нет, не нужно мне ничего показывать. Говорите сейчас.

Грыжев. Я позвонил на ток-шоу «В шоке!»

Люда. Что?

Грыжев. «В шоке!». Вечером идёт, перед новостями. Вы что? Не смотрите?

Люда. Нет.

Грыжев. Посмотрите. Там приходит человек и говорит о своей проблеме, а потом все долго кричат и помогают ему, даже денег иногда дают.

Люда. Думаете, вам там помогут?

Грыжев. Нам помогут.

Люда. Боже упаси! Мы сами справляемся. Я же вам всё сказала. Мне неприятно повторять еще раз…

Грыжев. …Да не про нас, а про нас с бабкой!

Люда. Зачем? Вы же только напугаете человека… Или это вы не ради нее? Ради себя? Засветиться? Чтоб умасштабиться до телевизора?

Грыжев. Красивая женщина, а мысли кикиморские…

Люда. И что ж? Они к нам приедут?

Грыжев. Приедут, отснимут и нас повезут в Москву снимать. Гостиницу оплатят, проезд и сверху. Уже скоро. Сказали: держитесь! Хорошие, приятные люди. Ну что вы молчите, Люда! Ай да Грыжев! Не ожидали, да? Думали физрук со свистком, а я…

Люда. До свидания.

Грыжев. Да куда? Давайте банку помогу донести. Это вам Маркела Степановна на работу домашнее молоко носит? Да? Ну, давайте! Давайте!

Люда. Нет, спасибо. Мы уже почти дошли и потом… я прекрасно сама справляюсь. До свидания.

Люда ещё раз меняет местами в руках банку и сумку, разворачивается и уходит.

Сцена 6

Кухня Зои. Вечер. Бабушка сидит за кухонным столом, как за письменным, разложив газету «Новоиветские вести» поверх солонки и сахарницы. У подоконника сидит Зоя. Мочит руки в тазике. Тазик стоит на подоконнике, потому что обеденного стола в кухне нет, не поместился бы… Бабушка и Зоя похожи на двух школьниц, низко наклонившихся, каждая над своей партой.

Зоя. Вот как так… Ничего не делала, а сил нет.

Бабушка. А куда тебе силы. Сиди, слушай да на двор гляди.

Зоя. Двор – не телевизор. Чего я там не видела. Читай давай.

Бабушка (продолжает читать). «… и вот тогда Ирина Васильевна поняла, что именно педагогика ее призвание…»

Зоя (перебивает). Ишь ты! Я вот думала, что моё призвание песни петь, как Алла Пугачёва, и что с того? Никогда я песен этих не пела. Туфли только красные купила, на том и остановилась. А теперь уж точно никогда не буду петь, и никогда мои ноги в эти туфли не влезут.

Бабушка. Так ты ж петь-то не умеешь. И не того ты вовсе хотела.

Зоя. Что ж я хотела по-твоему… Да, хотела я замуж.

Бабушка. Вот видишь, какой ты, Зоя, счастливый человек. Хотела – и вышла. А Алла-то Пугачёва, наверное, мечтала быть Аллой Пугачёвой. У меня отец говорил: главная мечта всегда сбывается. А если что-то не сбылось, то значит, не главное это было.

Зоя. А моя мать говорила: «Полюбится сатана пуще ясного сокола». Да чего уж теперь. Сижу вот, руки в зверобое с марганцовкой мочу.

Бабушка. У тебя артрит что ли ручной нашли?

Зоя. У меня обручальное кольцо вросло в кожу. Так же как у тебя серёжки в ухи. Вот мне по телевизору рецепт сказали. Мочу. Может, снимется.

Бабушка. А зачем? Ты ж его потом не наденешь? Жалко. Память.

Зоя. Нет уж. Тебе не понять. Я как представила, что меня в нём хоронят, думаю: фиг тебе, муж дорогой Семён Леонидович, помру я свободным, отдельно взятым, независимым от тебя, кровопийцы, человеком! И когда выйдет на суд Божий душа моя в белом платье…

Бабушка (смеется). Ой, аж в белом?

Зоя. В белом! Сейчас вон каждая лярва в белом замуж выходит. А никогда белого не носила. Это ж непрактично считалось. Даже в завещании не напишешь: похороните в белом. Скажут: сдурела баба, на старости лет в невесту заделалась.

Бабушка (продолжает смеяться). Ой, уморила! Так не всё ли равно, что тогда скажут.

Зоя. Так я ж сверху всё буду слышать и краснеть, и дети, и внуки на земле краснеть будут. Ты одна. Тебе не понять, как это за своих краснеть. Тебе никто не свой.

Бабушка (резко прекратила смеяться). И что ты, Зоя, скажешь в белом платье Богу?

Зоя. Я скажу: Боженька, вот я вся твоя грешная. Суди как хошь, только суди как отдельную бабу, не как жену чью-то. Прожила я весь свой век, Сёмке прислуживая, его детям задницы подтирая, да портки его, незабвенного, стирая. А Сёмка прожил жизнь свободную и была у него просто жена. Как у всех мужиков. И не думал сроду Сёмка, что живёт он жизнь свою, и я – его. А потом ты, Боженька, Сёму к себе забрал. И проводила я его, не попрекнув ни словом. Спросила только: что ж мне делать-то теперь без тебя? Ведь не умею я без тебя жить, не привыкла, янтарный ты мой, желтобородый красавец. И знаешь, что он мне ответил?

Бабушка (хмуро). Что?

Зоя. Ты, Зойка, говорит, баба живучая. И меня вот пережила. Береги детей за меня и внукам обо мне рассказывай, когда подрастут. И заревел.

Бабушка. И умер?

Зоя. Нет, конечно, не сериал чай. Ещё с полгода умирать прособирался. А потом уж всё. Только я одни эти слова его запомнила. И слёзы эти. Себя жалел, не меня. В жизни не ревел. Всё у него хорошо было, а умирать стал – пожалел себя.

Бабушка. Глупая ты, Зоя. Это он семью жалел, а не себя. У меня отец тоже один раз только в жизни при нас заплакал. Очень сильный был мужчина, белый офицер. Так он во время гражданской не сдался, не перешёл на сторону красных. Говорил: пусть наши проиграли, но в сердце моём они всегда будут крепко сидеть в седле. И в партию не вступил. А потом когда началась… та самая война… в сорок первом папу забрали на фронт. Еды почти не было, да как-то и не хотелось. Воды накипятишь, попьешь тёпленького, вроде сытый. Денег тем паче особо не водилось, но мы старались, экономили, копили ему на сапоги. Мы хоть и малые были, а понимали. Я однажды по дороге в школу, в соседнюю деревню ходила учиться, показала одному человеку куда идти, так он мне в благодарность дал сахара несколько кусков в носовом платке. Я сахар не съела, а продала его одной однокласснице из зажиточной семьи. Деньги маме принесла. Мама обрадовалась, целовала меня с головы до ног и всё повторяла: «Ты моя! Ты моя девочка! Моя!» Не поняла я тогда этого. Папка скоро пришёл на побывку. Мы дали денег и он пошёл на базар за сапогами. И вот приходит он с базара. В дом не заходит. К воротам прислонился, за сердце держится, мы – к нему. Видим – плачет. Я никогда прежде не видела, как плачут мужчины, только мальчишки и старички. Плачет папа и говорит: «Родные мои, всё зря. Горе я в дом принёс… Украли деньги, стянули на базаре»… Так неужели ты думаешь он о себе плакал? Он о нас плакал.

Зоя. Ну, ты хватила. У тебя отец на войне героем был. И без сапог. А Сёмка-то мой чего… и войны-то не видал, как сыр в масле катался.

Бабушка. Так и ты благодаря ему не бедствовала, Зоя. Всё общее, семья у вас была. И есть. Дети его, говоришь, так это и твои дети. Грех на старости лет раздел с покойником устраивать.

Зоя. Да… ты права. Только удобно и красиво рассуждать, когда всю жизнь сама для себя жила.

Бабушка сворачивает газету, молчит.

Зоя. Ты чего? Ревёшь, что ли? Ну прости ты меня. Дура я, знаешь же. Дурой всегда была, дурой и помру. Да прости ты. Опять я на тебя кидаюсь. Чё? Встать, подойти и обнять тебя, что ли? Знаешь, не люблю я этих нежностей телячьих. Не сериал, чай. И руки в зверобое… Ой, беда. Ну сейчас-сейчас встану, раз ты такая упрямая подлюга.

Бабушка. Да не вставай. Не сердитая я.

Зоя. А молчишь чё?

Бабушка (строго, с расстановкой). Ты знаешь, Зоя, я такой жизни для себя не планировала. Просто не знала я по молодости, что это жизнь последняя. И год каждый – он в своём роде последний. И шестнадцать тебе один раз, и сорок два. Старики всегда говоря так, молодые всегда такому не верят. И я не умней других была. Только с каждым годом убеждаешься, что правы старики. Заворчишь по их и сам себе поражаешься: что ж, и я – старик, раз понимать стал. Сложилось так, Зоя. У тебя иначе. Не счастливей, не несчастнее, иначе.

Зоя. Да чего уж теперь (вытирает руки полотенцем, встает). И так неплохо ж живём. Была я молодой, не болела у меня спина, но ведь и другого чего не было. Газет вот не было. Да и молодая я боялась всё. То войны боялась, то – что мама умрёт, то боялась, дети захворают – не выхожу, то Сёмка, думала, бросит. А сейчас ничего не боюсь. Смерти разве что… так её всю дорогу боишься. Ты не серчай. Хочешь супу из щавеля? Свежий, утрешний.

Сцена 7

Комната Зои, пусто. Один телевизор работает. По нему идет ток-шоу. Весёлая музыка. Огромный экран, перед которым раскинулись на прозрачном подиуме несколько диванов. Полный зал людей всевозможного пошиба. В глубине студии стоит стеклянный куб, внутри которого сидит Бабушка.

Ведущий. Здравствуйте! Здравствуйте! Здравствуйте, мои дорогие, любимые! Мои самые близкие люди – мои зрители!

Аплодисменты.

И вновь с вами властитель вашей судьбы и прайм-тайма ток-шоу «В шоке». Ток-шоу «В шоке»: я обещаю, вы будете в нём!

Аплодисменты.

Итак. Тема сегодняшнего эфира: «Одинокая старость: почему?». Встречаем нашего первого гостя. Директор спортивной школы города Новоиветск, мастер спорта Юрий Грыжев! Встречаем его бурными! Бурными, друзья, аплодисментами!

Аплодисменты. Выходит Грыжев, усаживается на диван.

Именно Юрий рассказал нам о вгоняющей в шок истории. В его родном городе Новоиветск живёт одинокая старушка, которую жизнь и местные власти довели до того, что она вынуждена была обратиться в редакцию местной газеты. Юрий, что поведала вам это несчастная женщина?

Грыжев. Она сказала, что хочет найти себе через газету дочь, которой у неё никогда не было.

Ведущий. Итак. Она собралась искать человека, которого не существует. Давайте обратимся за комментарием к психологу. В нашей студии неподражаемая, блистательная Элеонора Ибрагимова. Она оказывает психологическую помощь всей нашей элите. Итак, Элеонора, как вы прокомментируете сложившуюся ситуацию?

Психолог. Я скажу, что это неудивительно. Человек, проживающий один, в принципе, ощущает невероятное эмоциональное давление как среды, так и внутреннее давление.

Ведущий. То есть на него давят со всех сторон?

Психолог. Да, вы верно меня поняли. А с возрастом это давление всё сложнее выдержать, поэтому человеку нужно переложить на кого-то этот непосильный груз, поделиться им. Единственный выход…

Ведущий (перебивает). …У нас мало времени. Большое спасибо за комментарий. Как же случилось, что человек остался совершенно один? Давайте спросим у близкой подруги героини – Зои Константиновны. Встречайте!

Аплодисменты. Выходит Зоя, усаживается на диван рядом с Грыжевым. На ней оранжевые брюки и новая леопардовая кофта, в руках она теребит кружевной, вручную обвязанный платок, она очень нарядная.

Здравствуйте… (смотрит в карточку) Зоя Константиновна, объясните нам, что же случилось? Что же произошло?

Зоя. Здравствуйте, я очень люблю вас и вашу передачу. Мне было очень обидно, что вас перенесли на другое время. Я вот даже новости не смотрю, а вас смотрю. Вы такой красивый и умный мальчик!

Аплодисменты.

Ведущий. Да, Вы правы! Надеюсь, руководство канала это слышит! (смеется, подмигивает камере.) Но вернемся к главному вопросу на сегодня – что же произошло?

Зоя. В том-то и дело, что ничего. Ничего не произошло. Как жила, так и живёт. Одна. Вы уж помогите человеку.

Ведущий. Давайте поинтересуемся у представителя местной службы опеки, почему в городе Новоиветск нет соответствующего ухода за пожилыми людьми? Куда катится наша страна, если мы не бережём самое дорогое, что у нас есть – ветеранов?

Представитель службы опеки. Мы производим регулярно соответствующие мероприятия. Данная единица…

Ведущий. Единица? В этом городе называют человека единицей! Мы в шоке (разочарованное «оу» в студии.) Что скажут об этом гости в студии?

Гость в студии. Возмущённая женщина 1. Я просто в шоке!

Ведущий. Мы все в шоке!

Гость в студии. Возмущённая женщина 1. Как можно так жить!? Почему у нас упавшему на улице не подают руку? Я уверена, что на Западе ситуация совершенно другая.

Гость в студии. Возмущённая женщина 2. Да что вы понимаете? С чего Вы взяли, что на Западе лучше? У них же у всех не улыбки, а оскал фальшивый!

Гость в студии. Возмущённая женщина 1. А вы там были, чтобы рассуждать?

Гость в студии. Возмущенная женщина 2. Я лично не была, но все образованные люди это знают.

Гость в студии. Возмущенная женщина 1. Это кто это тут необразованный?!

Ведущий. Мы уходим на рекламу. Оставайтесь с нами. Не переключайте. Дальше будет ещё интереснее.

Реклама очень важного, полезного и экономичного.

И мы снова с вами! Тема сегодняшнего эфира: «Одинокая старость: почему?». Это история о несчастной, покинутой всеми женщине, которая даже не требует защиты, – умоляет о ней. В нашей студии мэр города Новоиветск. Что вы можете сказать обо всём происходящем? Вы в шоке?

Мэр. Я и мой заместитель потрясены случившимся. Мы примем меры. Возможно устроим для бабушки сиделку…

Зоя. Да ей не надо сиделку. Она ходячая.

Мэр. Извините, а вы, как подруга, почему не приняли меры и не поставили власти вовремя в известность?

Гость в студии. Возмущенная женщина 1. Я в шоке! Как власти перекладывают ответственность на пожилого человека.

Ведущий. Я сам в шоке. (Мэру.) Вам не стыдно?

Мэр. Я ещё не разобрался.

В зале крики возмущения. Ведущий жестом останавливает всех.

Ведущий. Вся страна в шоке. Сейчас мы познакомимся с журналисткой местной газеты, которая раньше всех занялась освещением этого возмутительного и шокирующего дела – Людмила Зорина в студии!

Аплодисменты. Выходит Люда, усаживается на диван рядом с Грыжевым и Зоей.

Люда, можно я буду называть вас Люда? Мы ведь коллеги. Так вот, Люда, мой главный вопрос – вы в шоке?

Люда (возмущённо). Я в шоке. Что вы тут устраи…

Ведущий (перебивает). И мы! И мы, дорогая Люда, в полном шоке! Давайте послушаем комментарий нашего основного специалиста. Итак, эксперт моды, редактор журнала о красоте и гламуре «Вадим» – Вадим Флай. Здравствуйте, Вадим, мы так рады, что вы вновь посетили нашу передачу.

Аплодисменты.

Вадим. Привет всем! Я смотрю, вы изменили дизайн студии?

Ведущий. О, да, Вадим, я так рад что вы заметили. И как вам?

Вадим. Всё супер, вы в тренде.

Ведущий. И всё это благодаря нашему спонсору – мебельной компании «МегаАльянсФурнитур». «МегаАльянсФурнитур»: на нас сидится, как ни на ком!

Вадим. Я в шоке! Это российский производитель?

Ведущий. О, да, Вадим, мы поддерживаем нашу страну!

Вадим. Вау, это может стать новой национальной идеей!

Ведущий. О, да, Вадим, этому посвящено наше ток-шоу завтра. Тема: «Национальная идея: есть предложения?»

Вадим. Отличная тема, даже больше, её можно использовать как идею принта для футболки.

Ведущий. Спасибо, Вадим! Всегда рад тебя видеть.

Вадим. Лайк взаимен. Зови ещё.

Ведущий. О, но редакторы подсказывают мне, что мы отвлеклись. Что ты думаешь о нашей теме?

Вадим. Да я как-то не в теме…

Ведущий. Это простительно, ведь Вадим приехал только что на нашу студию со съемок недели моды в Милане!

Аплодисменты.

Пожилая женщина из города Новоиветск…

Вадим. О, май гат, где это?

Ведущий. Неважно. Она прожила всю жизнь одна и ищет через местную газету себе приёмную дочь.

Вадим. Вот за что я люблю твоё ток-шоу… Когда я изредка успеваю посмотреть эфир, я каждый раз говорю себе: «Оу, шит! Где они откопали людей с такими траблами?»

Ведущий. Спасибо, Вадим. Аудитория в шоке. Что же делать, Вадим?

Вадим. Покажите мне эту женщину! Я помогу ей!

Ведущий. Всё происходящее в студии наша героиня наблюдала из нашего секретного стеклянного куба. И вот сейчас мы приглашаем её к нам. Встречайте.

Аплодисменты. Открывается куб. Перепуганная Бабушка встает, к ней бежит Люда, помогает ей идти, они вместе доходят до диванов.

Бабушка. Здравствуйте…

Аплодисменты.

Ведущий. Сейчас наш эксперт поможет вам!

Люда. Да она сама может помочь вашему эксперту!

Дружный смех в студии.

Вадим. Скажите, у вас нет родственников… Но где ваши друзья?

Зоя. Я! Я её подруга!

Вадим. Так живите вместе и помогайте друг другу.

Ведущий. Сейчас наша героиня в прямом эфире узнает новость!

Вадим. Супер! Люблю, когда ты так говоришь!

Ведущий. Дело в том, что подруга героини Зоя Константиновна навсегда собирается переехать в другой город к своим детям. И героиня остается совершенно одна!

Бабушка. Зоя, это правда?

Зоя. Да, мне сказали раньше времени тебе не говорить.

Бабушка. Зоя, но зачем здесь-то…

Ведущий (Бабушке). Но ток-шоу «В шоке» не только разоблачает, но и помогает! Мы нашли вашего любимого мужчину!

Вадим. Я в шоке!

Бабушка. Так нет ведь его…

Ведущий. Но ведь был! В молодости вы встречались целый месяц с Володей!

Бабушка. Что?

Зоя (весело грозит пальцем Бабушке). А я-то всё помню!

Ведущий. Мы нашли его! Встречайте.

Аплодисменты. Появляется мужчина с невероятным букетом красных роз, он очевидно моложе Бабушки и Зои. Садится с ними на диван, смотрит на Ведущего.

Ведущий. Что вы сейчас чувствуете?

Человек, похожий на Володю. Я так счастлив, что ток-шоу «В шоке» помогло мне встретить свою любовь через пятьдесят лет.

Ведущий. Они были разлучены полвека! Аплодисменты! Скорее! Обнимите друг друга.

Бабушка. Я не знаю этого человека.

Человек, похожий на Володю. Это я!

Ведущий. Это он. И они узнают друг друга. А время нашего ток-шоу истекло. Смотрите нас каждый день. Ток-шоу «В шоке»: вы будете в нём! Берегите друг друга, мои любимые!

Аплодисменты. Телевизор гаснет.

Сцена 8

Комната Бабушки. Один стул. На одном стуле сидит одна Бабушка.

Бабушка. Главное жить полной жизнью. Или хотя бы заполненной чуть-чуть. У нас в библиотеке проводили очень хорошие вечера знакомств «кому за тридцать». На такие вечера обычно ходят пенсионеры. Там мы пили чай с конфетами «Птичье молоко» и слушали магнитофон. Это прекрасный повод выйти на улицу. Ведь ты идёшь не просто так, как старая бабка или тунеядец. Ты идёшь на встречу. А вчера нам сказали, что встреч больше не будет, потому что на встречи давала деньги одна партия. А теперь выборы прошли, и денег больше не дадут. Я не голосовала за них, если б знала, что это благодаря им, то обязательно бы проголосовала. А так зря они нам «Птичье молоко» покупали. Это у меня уже второй раз так. Пустой перевод конфет. Когда мне было девятнадцать, за мной ходил один парень. Как мне тогда казалось очень красивый. Володя. Он провожал меня каждый вечер до общежития, на прощание давал коробочку шоколадных конфет и целовал в щеку. Но однажды моя подруга Зоя сказала: «Ты знаешь откуда у него шоколадные конфеты? У него же мать – спекулянтка!». С этого дня я продолжала брать конфеты, но ни одной больше не съела. Раздавала всем в общежитии, кого встречу. И подставлять щеку на прощание не стала. Володя скоро перестал меня провожать. А потом я узнала, что его мама сидит в тюрьме, а сам Володя вскоре заболел воспалением лёгких и умер.

Звонит телефон.

Алё! Я слушаю! Кто там? А, Зоя! Здравствуй! Да вот сижу. А ты? И ты сидишь? Ну, хорошо. Как там ты устроилась? Не дует? На кухне живешь? А в комнате места нет? Ну-ну… Зато со своими… Не обижают? Ну, конечно, конечно. Свои-то они всегда хорошие. Каждому свои сопли солоны. Ладно. А зачем звонила? Проверить… А… ну спасибо. Спасибо. Пока. Всего тебе хорошего я желаю.

Весит трубку. Садится на прежнее место. Продолжает.

А «Птичье молоко» я люблю чрезвычайно. Самая красивая конфета. Никогда не знаешь какого цвета начинка. Я раньше загадывала – если жёлтая, то будет мне счастье. Зачем это я только на жёлтое загадывала? Жёлтое же реже всего попадается. Надо было на белое.

Звонит телефон.

Алё! Кто там? Здравствуй, Зоя. Забыла чего? Ты ж только что звонила проверить. А, это и забыла. Ну ничего-ничего. Да, всё прекрасно. Я сижу. Ага, ну и ты сиди. Всего тебе, Зоя, доброго. Не хворай. Пока!

Занавес

2013 г.

Хач

Хач в переводе с армянского, турецкого, татарского, азербайджанского, персидского и других языков Ирана означает крест. В России «хачами» изначально называли только армян, потому что армяне являются первыми, кто в 301 году принял христианство и стал носить нательный крест. Таким образом, хачами можно называть все народы, исповедующие христианство.

Словарь кавказских языков

Хач – лицо кавказской национальности. Пример текста: вчера с хачами помахались. Происхождение: от армянского имени Хачик. Синонимы: чурка, грач, копченый, зверек.

Словарь молодежного сленга

Действующие лица

Катя, 27 лет, русская

Себастьян, 27 лет, ее муж, колумбиец

Мансур, около 20 лет, таджик

Тамаз, около 30 лет, абхаз

Ким, 30 лет, американка

Хелфрид, ее муж, 45 лет, чех, немецкого происхождения

Первый.

Второй.

Полицейский.

Продавец фонарей.

Действие происходит в России и в Австралии в наши дни.

Сцена первая

Улыбка

Хрущевка в среднем российском городе. Крохотная комната, прямо на полу огромный матрас, в углу стул, на котором свалена одежда. Больше ничего не поместилось.

Катя сидит на матрасе, переводит статью. Вокруг разложены маленькие и большие словари. Входит Себастьян.

Катя. Что ты такой злой сегодня, мужик?

Себастьян. Я сегодня русский мужик.

Катя. Русские мужики тоже иногда улыбаются своим женам.

Себастьян. Моя мама говорит, у вас не улыбают. Потому что вы – снежные человеки. В Колумбии все улыбаются, потому что солнце в нас бывает даже ночью.

Катя. У вас есть час, когда разрешают стрелять. Все улыбаются от страха. Любая старушка в аптеке может достать из авоськи ствол и выстрелить в неулыбающегося ей фармацевта, потому что ей так захотелось. На всякий случай лучше улыбаться.

Себастьян. А почему у вас на всякий случай не улыбают друг друга?

Катя. Улыбаться можно только своим. Если ты улыбаешься чужому, значит, ты смеешься над ним.

Себастьян. А почему без войны ты говоришь «свой» и «чужой»?

Катя. В России всегда война.

Себастьян. Потому что вас все хотят?

Катя. Потому что хотят нашу землю, а нас не хотят.

Себастьян. У вас слишком много земли, разной. Холодной и горячей. Вам много.

Катя. Сколько есть, вся наша.

Себастьян. Но ты же говоришь «свой» и «чужой» о своих, а не про тех, кто снаружи.

Катя. У нас очень много чужих хотели стать своими, поэтому теперь не разобраться кто свой, а кто чужой.

Себастьян. Катюшкинья, но ведь я не чужой?

Катя. Мне не чужой. А всем остальным… тебе надо стараться, мужик.

Себастьян. Что такое шурка?

Катя. Это имя.

Себастьян. Это чтоб обижать имя? Это для женщин имя?

Катя. Нет, это и для женщин, и для мужчин. Это не обидное имя, обычное. У нас в России так главного поэта зовут.

Себастьян. Шурка?

Катя. Да, Шурка – полностью Александр. Александр Пушкин. Он, кстати, тоже из приезжих. Из черных.

Себастьян. Очень черных?

Катя (смеется). Очень, из негров.

Себастьян. Он был раб?

Катя. Нет.

Себастьян. Нельзя говорить «нигер».

Катя. В России можно. У нас никогда не было рабов.

Себастьян. А как определить: кто на кого должен работать, когда у всех одинаковая кожа. Белый белому чистит бутс?

Катя. Если твой отец чистит бутс, то и ты чистишь бутс.

Себастьян. Белые рабы – это… Это еще хуже.

Катя. Нет, им платили, им давали землю.

Себастьян. Почему им плохо?

Катя. Они не хотели чистить бутс.

Себастьян. Никто не хочет чистить бутс. Но тогда все будут ходить в грязных бутс.

Катя. Ты прав. Поэтому пока ты чужой, придется этим заняться.

Себастьян. Да, в Колумбии я не таскал коробки. Но я люблю тебя. Люблю и таскаю коробки. Ты говоришь «свой» и «чужой», а главный этот ваш скривер…

Катя. Поэт.

Себастьян. Поэт. Афроамериканец. Он чужой, самый главный. У вас к нему, к чужому, гордость, а он – не ваш. Вот у нас в Колумбии гордость к Шакире.

Катя. Ну ты сравнил…

Себастьян. Стоп! Стоп! У нас гордость к ней, ее знает весь мир. И Пушкин знает весь мир. Но Пушкин – афроамериканец, а Шакира из Колумбия.

Катя. Ваша Шакира недавно опозорилась, потому что не могла спеть гимн Колумбии, ты сам говорил. Пушкин знал русский язык, как никто до него и после него не знал. Не зли меня, Себастьян! Ты знаешь еще мало слов и мне невозможно объяснить тебе, почему слова «Пушкин» и «афроамериканец» не могут стоять рядом.

Себастьян. Потому-то ты, как все русские, просто не любишь американцев. Потому-то всех к ним зависть.

Катя. Потому что у нас есть святое.

Себастьян. Я не понял. Бог?

Катя. Пушкин.

Себастьян. Но ты же говорила, любишь Броцки.

Катя. При чем тут мой любимый поэт? У каждого любимый поэт свой. Пушкин – не любимый, он главный.

Себастьян. Вы любите один, а главный у вас всегда другой. Вы любите белый, вы плачете над их песней, вы говорите, что царь теперь святой, а главный – Ленин! Вы любите Броцки, а главный – Пушкин. Вы не помощь старый, а главный праздник, не когда родился Иисус, а когда ваш старый победил в войне… Я не понимаю, почему я Шурка, если я Себастьян и почему смеются, когда бьют!

Катя (настороженно). Кто бьет?

Себастьян. Меня поймали сегодня в дырке…

Катя. В арке?

Себастьян. В арке. Сказали, что я – Шурка.

Катя. Чурка?

Себастьян. Да, что я – чурка и улыбались. Я тоже улыбнул их. У нас всегда, когда улыбают, в ответ тоже улыбают. А они стали бить. (Приподнимает футболку).

Катя (видит многочисленные ссадины). Мужик, ну как же так…

Себастьян. Так. Так. Каждую неделю так и вот так. (Машет руками, изображая удары).

Катя. Давай я буду тебя встречать с работы, они не подойдут, если мы будем вместе.

Себастьян. Потому что у тебя коса блонд?

Катя. Ну и поэтому тоже.

Себастьян. Я – мужик?

Катя. Ты – мужик. Ты самый лучший мужик. Ты мой любимый мужик.

Себастьян. Мужик должен встречать, чтобы не били.

Катя. Но меня никто не бьет.

Себастьян. Я не могу больше. Мне надоело, я всегда здесь слабый. Ты даже в автобус говоришь за меня: ос-та-но-вите здес, пожалу-уста… Потому что не хочешь, чтоб слышали, я говорю плохо. Я всегда буду плохо! За меня всегда стыд!

Катя. Ну, мужик, миленький, а куда ты хочешь? К тебе – нельзя. А в любой другой стране мы оба будем слабыми.

Себастьян. Мы поедем в Австралию.

Катя. А почему не на остров Пасхи? Это ж край света!

Себастьян. Когда нет дома, надо бежать на край. На нем стоят все бездомные.

Отрывок интервью

Первый – второе лицо единственного числа,

Второй – участник экстремистской группы, молодой парень.

Первый. Как вы их называете?

Второй. Мы никогда не говорим «чурки», «ары», «хачи». Только просто «черные». Как будто мы в гангстерской саге. Мы чистим улицы. И нужно делать это как можно быстрее.

Первый. Зачем быстрее?

Второй. Они сжирают нас, как в Штатах сожрали Детройт. Или как в Бельгии не поставили в прошлом году рождественскую елку, потому что большинство в городе мусульмане и это оскорбляет их религиозные чувства. У моей сестры в классе четверо белых, остальные черные. Ей пятнадцать, на уроках учатся читать. Я спрашиваю: а кем у них родители работают? На рынке? Сестра говорит: они не работают. Вот скажи мне, откуда деньги, чтобы тащить сюда всю семью? Мы оба понимаем, что лучше всего на их родине колосится конопля. Мы с ребятами сначала занимались в клубе ролевых игр по славянской мифологии. Я хотел чувствовать себя русским. А потом мы поняли, что нет смысла в кольчугах из консервных банок бить друг друга по воскресеньям в лесу, когда в городе такое. И мы вышли в город.

Первый. Ты думаешь, вы сможете прогнать их из города?

Второй. Я на дебила похож? Или на Гитлера, по-твоему? Гитлером только тупые малолетки прикрываются для красоты, для картинки, а не для дела. Просто они должны бояться. Они на чужой земле!

Первый. А если бы ты был вынужден поехать в другую страну и там уже тебя бы клали лицом на землю?

Второй. А я и не еду. Это честно. Вавилонской башни не построить никогда.

Первый. Зачем вы сначала им улыбались?

Второй. Мы проверяли, русский ли он. Есть много обрусевших черных. Они живут здесь давно, по-нашему. И мы против них ничего не имеем. Внешне не определить. У меня у самого волосы черные, потому что мама – украинка. Наших с детства учат не улыбаться чужим на улице и в глаза, по возможности, не пялиться. Чужой этого не знает.

Первый. Парень, которого вы били, из Колумбии. Он женат на русской.

Второй. И что? Мы смотрели за ним. Он плохо говорит. Много честно ему не заработать, мало – черный не захочет. Рано или поздно он бы сорвался.

Сцена вторая

Зимний банан

Полдень. Мансур и Тамаз обкладывают цветной плиткой крыльцо.

Рядом на асфальте листок в клетку с чертежом рисунка придавлен кирпичом, чтобы не унесло ветром.

Тамаз. Э, Мансур! Куда белый плитка кладешь? Не видишь, рисунок есть! Синий клади.

Мансур (вынимает из-под кирпича листок, смотрит). У тебя тут все синий. Зачем так?

Тамаз. Один синий ручка был, синий и нарисовал. Там написано: «как флаг». Цвета как русский флаг. Ты читать умеешь?

Мансур (обиженно). Умею! Я дома лучше всех читал!

Тамаз. Так и клади, как флаг.

Мансур. Я не помню, как флаг.

Тамаз. Белый плитка, синий плитка, красный плитка.

Мансур. Тамаз… некрасиво синий и красный. Надо синий, белый, красный.

Тамаз. Им не надо красиво, надо как флаг. Очень умный, да?

Мансур. Нет. Есть давай?

Тамаз. Давай.

Садятся рядом с крыльцом, прямо на землю, под балкон, чтобы укрыться от усиливающегося дождя. У Мансура – бутылка воды и хачапури, у Тамаза – бутерброд.

Мансур (протягивает хачапури). Будешь?

Тамаз. Нет. Их хачапур, как бумага. Лучше хлеб, чем ненастоящий хачапур.

Мансур. А настоящий в твоя Пицунда? Да?

Тамаз. Да.

Мансур. Так может ты никогда не будешь в твоя Пицунда, так теперь никогда хачапур не есть?

Тамаз. Это вы тут зубом за плиту хватаетесь, а я денег достану, и домой. Нас мало, нам нельзя разбегаться.

Мансур. Сильно хорошо в твоя Пицунда?

Тамаз. Только там и хорошо.

Мансур. Хачапур вкусный.

Тамаз. Там не надо хачапур. Там… (делает громкий вдох) и сытый.

Мансур. Грузин тоже твоя Пицунда дышать хочет. Грузин много, им своего воздуха не хватает. Пока ты (передразнивает вдох Мансура) из-за угла грузин тебе: баммм! (Тычет Тамазу указательным пальцем в висок.)

Тамаз (бьет его по руке). Заткнись, а?! У меня отца так. Заткнись, пока я ем – я глух и нем.

Мансур. А я, когда ем, нормальный… А ты грузину стал бы плитку класть?

Тамаз. Нет. Если б грузин нас не разбил, я бы дома сидел.

Мансур (с улыбкой). В Сухуми сидел в кожаный кресел, на фольтсфаген ездил, ногами не ходил?

Тамаз. Не Сухуми, а Сухум. Сухуми грузин Сталин придумал. Не мог сказать сам, всех переделать решил. Я б женился. Много сыновей и дочерей было бы. Растил мандарины, гранаты. Сок, вино делал. Пил бы, дышал бы. У меня дома невеста есть.

Мансур. Фотка есть?

Тамаз достает телефон, показывает.

Хорошая. А мне отец сказал: если русская женщина с тобой пойдет, ее убьют.

Тамаз. Не убьют… хотя не знаю… (Усмехается.) Ты для них слишком грамотный.

Мансур. Я дома лучше всех читал! Отец сказал: они там наркоманы, денег много, еда есть, работать не хотят. Но скажут если, что ты наркоманы, не отвечай. Беги быстро. Я дома лучше всех бегал. Меня первого сюда отправили, хоть я и второй сын. Нас восемь, мама восьмого рожала и – баммм! Все есть хотят. Я думаю, зачем таджичка? Все есть хотят и она захотит. Я думал, русская. На танцы хотел идти. Танцевать хотел. Не пустили, сказали «черный». А какой я черный? Душа-то белый. Аллах говорит, только у души цвет есть.

Тамаз. Да не говорил такого Аллах.

Мансур. Не говорил, так должен был говорить! Аллах же не знал, что Мансуру из-за цвет танцевать нельзя!

Тамаз. Кто в Аллаха верит, тот таких слов не говорит. Аллах тебе не начальник, чтоб ему жаловаться.

Мансур. Это тебе Аллах чужой! Я могу! Ты – нет! Я на тебе крест видел. Это ты в русского переделался? Да? Тамаз?

Тамаз. Мой крест. Подарок. Не твое дело.

Мансур (серьезно). А… Два бога получается. Аллах ночью спит, так тебя Иисус охраняет. Но боятся тоже двух богов нада. Боишься? А я вот не боюсь баммм. Отец сказал: у Аллаха все записано в книге, в какой день и в какой час тебе баммм. Книгу ж не переписать. Я и не боюсь. Я боюсь осень.

Тамаз. Очень?

Мансур. Нет, боюсь: осень придет, потом зима. Работа кончится, денег мала. Невеста не достал, домой нада денег слать. Чё делать будем? Плитка кончится. За снег мала денег дают.

Тамаз. Я думал. Знаешь такое банан?

Мансур (кивает). Ел.

Тамаз. Не, из резина. На нем верхом по воде едут. Сделаем его и будем катать всех.

Мансур. Я тебе говорю – зи-ма! Зимой тут воды нету. Тут тебе не Пицунда. Да? Тут зимой дышать никак. Тут зимой воздух стоит, как плитка.

Тамаз. Мы по льду сделаем. У меня лодка есть из резина, надуем. Привяжем веревкой к мотоциклу и по льду будем катать всех в лодке.

Мансур. Нельзя мотоцикл на лед, лед – баммм!

Тамаз. А мы к нему лыжи приварим по край. Из листа железа. Я на стройке лист видел.

Мансур. О! Это лучше, чем плитка! Это весело чтобы. Нас любить все будут. Я себе невеста возьму. Русская.

Тамаз. Только мотоцикла нет.

Мансур. И купить никак, денег нада.

Тамаз. Нада его из Абхазия гнать. Там есть. Там никому не нада, лошадь есть, а тут катать будем. Мансур, ты поедешь со мной? Туда на чужие машины подсядем, за бесплатно, а обратно на мотоцикле. Меняться будем. Один в коляска спит, второй в седле.

Мансур. Нас на чужие машины не садят. Мы черные. Ехать нада денег.

Тамаз. Делать нада, не делать – зима придет. Все равно ехать нада будет.

Отрывок интервью

Первый – второе лицо единственного числа,

Второй – старший сержант полиции, приятель первого.

Первый. Вот ты мне только одно скажи, зачем вы склад на оптовке прикрыли?

Второй. Туда хачей пускают ночевать, которые еще плитку кладут на проспекте Мира.

Первый. И что с того? Кому они мешали?

Второй. Мы патрулировали площадь в два часа ночи. Тут смотрим, два хача на резиновой лодке с центральной горы катаются. Дебилы. Я решил остановиться, посмотреть. А то на прошлой неделе палатку с сахарной ватой у площади разнесли. Новый год, балин. Елка – самое опасное место в городе. Смотрю, эти катаются, а рядом другие чурки на раздолбанной «девятке» приехали. Они ж, знаешь, как воронье, где одни, там и другие. Ржут, а потом эти первые хачи прицепили свою лодку к их «девятке» и давай друг друга по льду туда-сюда катать. Не, ну ты прикинь? На тачке вокруг центральной горки! Я подкрепление вызвал, мы оцепили гору. А эти, прифигевшие, не останавливаются.

Первый. Как не останавливаются? Вас давят?

Второй. Не давят, конечно, но махач устроили. И их все больше и больше. Как в мультике. Наших ребят человек десять, а эти тучей черной. Я давай орать: бей их, мало с нас орды! Гони их по кишлакам! Те услышали, и началось. Это наши ментов боятся, а хачам менты – не менты, похер. Короче повязали их и – в обезьянник.

Первый. А склад?

Второй. Так чё? Мне капитан говорит: «Ну выпустим мы их, они опять по нашему району гонять будут, надо их выселить. Найди, где живут да и прикрой». Я нашел, эпидемку вызвал, нарушение подобрали, прочистили. Пусть теперь в соседнем районе и катаются, а у нас им жить больше негде.

Сцена третья

Downshifting[1]

Терраса в съемном доме в Австралии выходит на большой город, небоскребы, сквозь которые виднеется полоска океана.

Здесь живет Ким со своим мужем. Она сидит в кресле и пытается разобраться с бумагами, ветер теребит края ее записей. Рядом Катя натирает до блеска перила.

Катя. А почему ты не платишь за все по Интернету? Зачем все эти бумажки?

Ким. Мужу удобнее проверять мои расчеты на бумаге. Слушай, оставь уже эти перила.

Катя. Да нет, я еще потру, будут сверкать, как в кремлевском полку сапоги.

Ким. Сверкать, чтобы ослепить врага?

Катя. Нет, так положено. Традиция. Чтобы, глядя в сапог, можно было побриться… (смеется) топором.

Ким. Топором?

Катя. Неважно, это я шучу.

Ким. Сядь, я устала на тебя смотреть. На работе слежу, как ты лестницы натираешь, еще здесь… Выпьем.

Катя садится за стол. Ким пьет, Катя ест.

Катя. Я очень благодарна, что ты меня домой еще подработать взяла. Сейчас так трудно, мужа на работе обманули, не заплатили. Мы в этом месяце совсем без денег.

Ким. Так пусть подаст в суд.

Катя. Сказали, можешь подавать, все равно тебе никто не поверит. Он – колумбиец.

Ким. О, мой Бог! Еще и он колумбиец, мало того, что ты – русская! Да, здесь ему скорее подбросят наркоту и посадят, чем он выиграет дело. Русская и колумбиец тут… м…

Катя. Третий сорт?

Ким. Третий сорт?

Катя. Ну да, в России так говорят. Первый сорт – это отель пять звезд, второй – не рыба, ни мясо…

Ким. Бургер?

Катя. Да, так себе, средне, как отель в три звезды. А третий сорт – это как забегаловка… Чужое, плохое.

Ким. Знаешь, Катя, чужой – это везде третий сорт. Мой муж здесь третий сорт, потому что он – чех немецкого происхождения, европеец. Он недостаточно свободный для Америки и Австралии. Они его считают третьим сортом. У всех европейцев комплекс, они слишком мало места занимают на шарике.

Катя. Тесно.

Ким. Нет, не тесно. Просто комплекс. Как маленькая грудь. Вроде она и есть, и на жизнь хватает, а не круто. Они скажут: у нас культура, а Америка на это ответит: а у нас деньги и километры незастроенной земли. Европейцы для них – третий сорт. А русские… они бедные. Их уже европейцы считают третьим сортом за то, что у них есть километры, а денег нет. И ты трешь здесь перила.

Катя. Русские у себя перила не трут, у нас хачи есть.

Ким. Что есть хачи?

Катя. Это те, кого мы считаем третьим сортом. Таджики, узбеки.

Ким. Я не знаю, кто это. Они – мусульмане?

Катя. В основном, да. Так что же, мы все друг другу третий сорт и только Америка?

Ким. Штаты для всего мусульманского мира третий сорт. Мы – жирный кусок ненавистного им бекона. Их Аллах велит взрывать нас.

Катя. Ким…

Ким. Что?

Катя. Ты прости, но есть в этом какая-то справедливость. В том, что твои Штаты – не крыша мира, что их Аллах замкнул нас в круг, а не в пирамиду с верхушкой в Вашингтоне.

Ким. Ты очень русская.

Катя. Все русские – очень русские.

Катя. То есть их Аллах делает зло, и зло справедливо? Американцы просто пришли на работу, они не брали в долг денег и не были им ничего должны, этим смертникам! Их подняли на воздух! Они не должны денег! За что их подняли на воздух?

Катя. Но не все же измеряется деньгами.

Ким. А что? Надо было делиться? Вы русские хотите, чтобы не было богатых и бедных, чтобы все были средние. А я не хочу быть средней, Катя! Я хочу быть богатой! Почему вы не отдали Гитлеру землю, когда он хотел, чтобы вы поделились?

Катя. Да ни одна страна не хочет делиться, ни землей, ни деньгами. Деньги заработаны, земли отвоеваны.

Ким. Так почему тогда их волнуют наши деньги?

Катя. Тогда почему вас так волнуют их земли?

Ким. Ты плохо вымыла перила!

Катя встает и продолжает натирать перила.

Ты так хорошо говоришь по-английски.

Катя. Я знаю пять языков.

Ким. А я только свой, американский.

Катя. Английский.

Ким. Нет, английский я не всегда понимаю. Я никогда не хотела учить язык. Зачем? Все везде говорят на моем языке. А сейчас Хелфрид меня заставляет. Хочет, чтобы я с ребенком говорила по-немецки.

Катя. Он же чех.

Ким. Я же говорю, комплекс. Германия больше и величественнее Чехии, вот он и хочет немного приблизиться, кичится своими немецкими корнями. А ты знаешь немецкий? Может быть, выучишь меня?

Катя. Нет, но я знаю чешский, английский, испанский, итальянский и французский. Выбирай любой, еще одна подработка нам с Себастьяном не повредит.

Ким. А почему ты не выучила немецкий?

Катя. Мы сейчас снова поругаемся, Ким.

Ким. Говори.

Катя. Я ненавижу немецкий. Не немцев. А немецкую речь, видимо, это гены. Все сжимается. Я пробовала учить. Пришла к репетитору, немцу. Он улыбается. Спрашивает: а какие слова вы знаете на немецком? Я и выпалила: «Аchtung», «hände hoch!», «schneller» и «Hitler kaputt!». Он помолчал, а потом сказал: извините, найдите себе русского репетитора по немецкому. А я и правда других слов не знаю… Давай я вымою посуду?

Ким. Ты что? Тебе нельзя у нас мыть посуду.

Катя. Почему?

Ким. Посудомоечная машина – это не экономично, тратится много электричества и воды.

Катя. Я руками помою.

Ким. А руками ты включишь кран и начнешь мыть в проточной. Так еще больше воды уйдет. У нас няней как-то украинка была, Хелфрид, когда увидел, как она моет посуду, даже мне запретил. Сказал – только сам. А чашки он вообще только раз в неделю моет, чтобы лишний раз воду не тратить.

Катя. Бред какой.

Ким. Это тебе бред, а у него график. По этому графику мы каждые полгода должны тратить на пять процентов меньше, чем до этого.

Катя. Ведь так можно до воды и хлеба дойти.

Ким. Катя, иди домой. Хелфрид сейчас придет.

Отрывок из инструкции для работника клининговой службы в Брисбене, Австралия

«Работнику предоставляется несколько видов многоразовых тряпок. Красные тряпки предназначены для уборки пола душевых, черные – туалета, синие – для лестниц, коридоров. Зелеными тряпками нужно мыть пол на кухне, а желтыми – стены на кухне. Оранжевые служат для уборки рабочих поверхностей на кухне. Пол комнат, залов, прочих жилых и присутственных помещений убирается розовыми тряпками. Белыми одноразовыми тряпками очищаются зеркала и стекла несильного загрязнения, а голубыми – сильного. Поверхность унитаза протирается салфетками только из синей бумаги, раковины – только из красной. Дверные ручки протираются салфетками из оранжевой бумаги. Унитаз среднего загрязнения чистится жидкостью «Bathtoom Crew», сильного загрязнения – кремом «R 7». Генеральная чистка душа проводится кремом «R 7» и жидкостью «Bathtoom Crew», в пропорции один к трем черной жесткой губкой, если пол не белый, а если белый – губкой «Magic sponge». В этом случае крем и жидкость смешиваются в пропорции один к одному. Стекла и зеркала чистятся спреем «Glance», в случае сильного загрязнения гелем «Help». Столы, тумбочки и прочие поверхности жилых и присутственных помещений опрыскиваются спреем «Orange» и вытираются коричневой тряпкой, предназначенной только для спрея «Orange». Для мытья лестниц нужно использовать «Scale remover», для мытья полов в туалете – «Bathroom Crew», для мытья старинного паркета в комнате – «Fire Place». В домах работников офиса – «Glance», разведенный водой в пропорции один к четырем. Система штрафов. На работника налагается штраф в размере десяти процентов от оплаты труда, если он не выбросил в конце дня одноразовую тряпку и использует ее повторно, или выбросил многоразовую. В случае если работник использует тряпку не по назначению, например, моет пол в комнате тряпкой для уборки коридора, штраф пятнадцать процентов. Если поверхность чистится средством, не предназначенным для этого покрытия, и поверхности не нанесен вред, штраф тридцать процентов. Если поверхности нанесен вред, штраф может увеличиваться до восьмидесяти процентов, в зависимости от стоимости покрытия. В отдельном случае – увольнение. Также предусмотрены штрафы, во-первых, за нарушения порядка очистки поверхности. Например, пол в комнате убирается до уборки пола душевой, либо пол душевой убирается раньше очистки пола в туалете. Во-вторых, за разговоры с сотрудниками гостиницы / офиса, не входящими в клининговую службу, или с клиентами. В-третьих, за произнесение вслух любых слов не на английском языке, как адресно, так и нет. Контроль за работником ведется средствами видеонаблюдения».

Сцена четвертая

Третий сорт

Та же терраса. Ким одна. На столе убрано, перила блестят. Ветер усиливается, океан неспокоен. Штора, отделяющая террасу от комнаты, высоко полощется над ее головой. Входит Хелфрид.

Хелфрид. Здесь была русская.

Ким. Да.

Хелфрид. Я не спрашиваю, я говорю: здесь была русская.

Ким (смеется). Здесь чем-то пахнет?

Хелфрид. Я видел, как вы шли с ней в сторону нашего дома.

Ким. Почему ты не подошел?

Хелфрид. Вы не улыбались. Я подумал, что что-то случилось.

Ким. Тем более, почему ты не подошел?

Хелфрид. Ты тоже не улыбалась, ты шла по улице и не улыбалась, совсем как русская.

Ким. Она говорила мне о своих проблемах, я не могла улыбаться.

Хелфрид. Это ненормально, когда один человек говорит другому о своих проблемах.

Ким. А что же с ними делать?

Хелфрид. Решать, разумеется.

Ким. Где же ты был после того, как увидел нас?

Хелфрид. Ты забыла мое расписание? Сегодня последний четверг месяца. Я встречался с друзьями.

Ким. И как они?

Хелфрид. Всё успевают.

Ким. У тебя всегда готов ответ.

Хелфрид. Бог не допускает пустоты. Если есть вопрос, значит, есть ответ.

Ким. Мой милый железный Арни.

Хелфрид. Я не люблю это. Перестань. Я пошел мыть посуду, включи погромче новости.

Ким. Немецкие?

Хелфрид. Разумеется, тебе нужно тренироваться.

Ким. Я не хочу.

Хелфрид. Я спросил о твоем желании? Нет, я говорю о необходимости. Мы в чужой стране – это необходимость, нам нужно держаться корней – это также необходимость.

Ким. А желание?

Хелфрид. Твое желание – это делать все необходимое. Включи новости. Мы уже потратили много времени на этот пустой разговор. (Уходит.)

Ким (остается на месте, кричит). Сегодня к ночи обещали цунами!

Голос Хелфрида. Что?

Ким. На нас движется тропический циклон «Освальд»!

Голос Хелфрида. Что? Ким, я не слышу тебя.

Ким. Циклон называется «Осва-а-льд»!

Голос Хелфрида. Здесь шумит вода, если хочешь что-то сказать, подойди!

Ким. Я хо-чу-у умере-еть!

Голос Хелфрида. Здесь шумит вода, если хочешь что-то сказать, подойди!

Ким. Гитлер капу-ут!

Голос Хелфрида. Если хочешь что-то сказать, подойди!

Ким (подходит к перилам, кричит). А-а-а!!!

Входит Хелфрид, тщательно вытирая мокрые руки полотенцем.

Хелфрид. Что ты кричишь?

Ким. Я говорю, что ночью будет цунами, и мы все умрем! Умрем, потому что это самый маленький материк в мире! Потому что его просто накроет одной волной, как ладонью, и нас больше не будет. Нас не успеют спасти. А все знаешь почему?

Хелфрид (растерянно). Почему?

Ким. Потому что мы одни. Потому что рядом нет больше стран. Мы одни.

Хелфрид. Что ты несешь? Мы не в пустыне, это цивилизованная страна, есть служба безопасности и прочее. Все предусмотрено.

Ким. В пустыне есть края, здесь нет краев. Здесь только вода, а вода – это смерть.

Хелфрид. Ким, ты выпила? С русской, да? Я так и знал. (Уходит, возвращается с толстой тетрадью в кожаном переплете.) Вот послушай.

Ким. Что это у тебя?

Хелфрид. Это мой дневник. Ты разве не знаешь, что у меня есть дневник?

Ким. Я знаю, ты записываешь в конце дня все сделанные дела, а в конце недели пересчитываешь их, чтобы узнать сделал ли ты больше на этой неделе, чем на предыдущей, и не выбился ли из графика. Но это не тот… Я помню обложку.

Хелфрид. Все верно, это домашний дневник. Сюда я записываю все, что говорю тебе и все, что ты говоришь мне, все домашние дела.

Ким. О, мой Бог! А у тебя ведь есть диктофон… Ты записываешь? Записываешь меня?

Хелфрид. Нет, что ты.

Ким. А зачем? Тебе нужны материалы для развода? Ты хочешь отнять у меня ребенка? Имущество? Что?

Хелфрид. Не сходи с ума, Ким. Конечно, это можно использовать в суде, в случае чего, но я его держу для таких ситуаций как сейчас. Вот… сейчас. Послушай запись от двадцать седьмого мая прошлого года… «Сегодня суббота. В восемь утра мы направились проведать моих родителей. Ким собиралась в течение получаса, вместо запланированных двадцати минут, но мы не опоздали, потому что взяли такси… в итоге потратили…» Так-так-так… подожди. «Вес маминых кроликов в сумме составляет…» «Папино давление увеличилось на…» Вот! «В двенадцать часов дня я пожаловался родителям на проблемы Ким с алкоголем. На что Ким ответила, цитата: “Проблем нет, но если тебе кажется, что я выпиваю лишнее, клянусь, что впредь делать это буду только при тебе”. И тема была закрыта». Вот! Ты поклялась мне двадцать седьмого мая, больше года назад. И что же мы наблюдаем сегодня?

Она молча смотрит на него в упор.

Ну не молчи, Ким. Что ты можешь на это ответить?

Ким. Гитлер капу-ут!

Хелфрид. Как?? Вот, значит, что говорит тебе эта русская?! А знаешь ли ты, Ким, что такое Пражская весна? Что Советский Союз ввел свои войска в Прагу в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году для подавления наших реформ. Мы даже не могли оказать сопротивления.

Ким. Нашел чем гордиться.

Хелфрид. Что? То есть ты считаешь, что огромная страна может давить любую маленькую! Конечно, вы можете вместе с твоей русской придушить меня голыми руками. Да, у нас был Гитлер! Да, мы всю жизнь, поколение за поколением, каемся за него, а вы своими гигантскими странами душите нас! С одной стороны душите вы, с другой – весь Берлин заполонили турки! Они отгораживают свои лавки, улицы, районы! Они задавили нас! И все только потому, что после войны мы позволили им строить для нас дороги. Строить дороги, которые сломали твои русские. Те же русские, что свободно въехали на танках в весеннюю Прагу!

Ким. Если бы не твой Гитлер, эти дороги никто ломать бы не стал. Да они и помнить не помнят про вашу весну! Ты слышишь? Мы все забыли! У больших стран хватает дел! А у вас за всю историю было одно событие – войска вошли. Да нам просто лень таким коротышкам, как вы, объявлять войну. Нам некогда душить вашу Чехию, ай, прости, Германию. Цепляйся за Гитлера, за корни цепляйся! У тебя даже Гитлера нет!

Хелфрид отворачивается, закрывает лицо руками.

О, черт! Хелфрид, да прости ты меня! Прости. Все, мне плевать на страны. Просто ты меня достал, я сорвалась. Прости. Хочешь, я завтра уволю русскую? Хочешь?

Хелфрид. Хочу.

Ким. Все, обещаю. И пить без тебя не буду. Клянусь. Давай вместе запишем в дневник? Хочешь, я подпишу даже? Где? Вот здесь? Все, подписываю. Я ставлю дату. Видишь? Завтра ее не будет.

Отрывок из интервью

Первый – второе лицо единственного числа,

Второй – Катя.

Первый. Але! Ты меня слышишь?

Второй. Да! Я слышу тебя! Боже мой, какое счастье! Как это здорово говорить: «Боже мой», а не «мой Бог»! Как хорошо говорить по-русски! Как вы? Уже снег вовсю? А здесь лето, все наоборот.

Первый. У вас на другой стороне Земли все наоборот, ходят вверх ногами и небо перевернуто.

Второй. Небо здесь ужасно перевернуто. Только здесь есть свой глобус, там Австралия наверху, а мы внизу.

Первый. Ты видела? Я тебе отправил прикол. Если все материки вместе обвести по контуру, то они похожи на котенка, который хочет съесть Австралию.

Второй. Съесть? А может быть, его тошнит Австралией?

Первый. Слушай, а ты кенгурятину ела? Мы тут на день рождения ходили в зоопарк, тебя вспоминали. Там кенгуру. У них такие особенные глаза.

Второй. Как у коров?

Первый. Да. Только у коров они кажутся обыкновенными. Так ты ела?

Второй. Нет, я не могу. Они похожи на огромных крыс.

Первый. Здорово…

Второй. Я очень хотела сливочного мороженого, у нас здесь есть целый магазин мороженого, просто рядами. Со вкусом чипсов, колы, инжира, винограда… Я попросила сливочное. Они спрашивают: как это? Со вкусом молока? И дали мне какую-то водянистую ледышку из сухого молока. Я фыркнула. А один продавец другому говорит по-испански, думали я не пойму: она, наверное, русская. Русские на морозе едят жирные куски замороженного масла, вместо мороженого.

Первый. Да, у нас сейчас только масло есть, под тридцать жмет, на кафедре в куртках сидим. Трамваи опять встали, пешком стал в универ ходить. Но это еще туда-сюда, пешком теплее. Тебе-то хорошо! Ты там купаешься каждый день?

Второй. Купаюсь. Не каждый день.

Первый. Какая ты счастливая.

Второй. Да, я очень счастливая. Прям лопну скоро от счастья. Здесь в автобусах тараканы.

Первый. А в домах?

Второй. А в домах летающие тараканы. Соседи мексиканцы оставляют на кухне объедки, а тут климат такой, что через час любой кусок покрывается червями. Я выбрасывала их, чуть не стошнило. Тут тепло и влажно, палку воткни – зацветет.

Первый. Как я хочу быть на твоем месте. Я бы все обтыкал палками. Так достало каждый день считать копейки, смотреть телевизор, говорить с кошкой, а жизнь такая большая где-то мимо… Так хочется ноги засунуть в океан.

Второй. Ты дома?

Первый. Да, у нас уже двенадцатый час ночи. Конечно, дома.

Второй. А я нет.

Сцена пятая

Свободная граница

Окрестности Сочи, недалеко от границы с Абхазией. Черное смородиновое небо, яма. На дне ямы, прижавшись щекой к стене, сидит Мансур.

Голос Тамаза (сверху, почти шепотом). Брат? Ты где, брат?

Мансур поднимает голову, вглядывается в черноту.

Это Тамаз. Это я, брат. Ты здесь?

Мансур. Я в яме. Глубоко. Прыгай. Я один, не бойся.

Тамаз прыгает, не глядя, чуть ли ему не на голову. Они валятся в разные стороны, стонут от боли.

Ты сказал: «Беги, я догоню». Я в сторону Сочи и побежал. Ты где ходил? Тебя столько нет, я испугался и спрятался. Они за тобой идут?

Тамаз. Не, пограничник не уйдет с места, им на граница стоять нада. Нада паспорты у всех смотреть. У них Олимпиада, хорошо охранять хотят. Они нам пакеты с порошок подкинули, у них план. По план надо посадить кого-то.

Мансур. Тебе порошок пограничник подкинул? Почему тебе? Ты же их! Ты – абхаз! У тебя же паспорт есть! Тут же Абхазия – Россия, свободная граница, кроме паспорт, ничего не нада.

Тамаз. Тут недавна свободная граница, раньше, когда Ельцин был, мужчинам абхазам нельзя была в Россия. Никак вообще, только женщин наших брали, нас нельзя. Ельцин с грузин Шеварнадзе дружил. Грузин изморить нас хотел, так бил, чтоб никуда не сбежать.

Мансур. Когда это было? Ты маленький был, меня не был. Теперь зачем так?

Тамаз. А теперь свобода. Теперь нада показать, что границу хорошо охраняют, нада ловить кого-то. Сегодня русский на границе стоит, он мотоцикл не пустил. Ты когда побежал, он сказал: «В седле, в колесах… везде наркота». Весь мотоцикл поломал, наркотик не нашел. А раз поломал ни за что, он мне целый мотоцикл должен. А у него нету, вот он порошок и подкинул. Я говорю: «Отпусти, брат, пока никто видит. Ты наврал, я прощу тебя, денег дам, только пусти. Тут же братья у меня, все… вся Абхазия, все узнают. Обида будет». Он говорит: «Беги, пока не видят. А увидят – я в тебя стреляю. Не сердись». Я и побежал.

Мансур. А может, ты сейчас соврал? А может, был наркота? А может это твоя семья порошок подкинул, чтобы ты его в покрышка пронес через граница?

Тамаз. Ты заткнись, а? Это семья! Не мог абхаз абхаза подставить! Я видел, это пограничника порошок.

Мансур. А может не семья подставить? Может, ты сам?

Тамаз. Ты сдурел? Меня замели, тебя замели. Зачем мне так?

Мансур. Не знаю.

Тамаз. Я же сейчас больше тебя рисковал. Я ж вперед тебя пропустил и сказал: беги. А если думаешь, я тебя бы тут кинул, то ты… ты… вообще… пес…

Мансур. Ладно, ладно. Я верю тебе, брат… Деньги он все взял?

Тамаз. Взял. Карманы выверну, хочешь?

Мансур. Выверни… Да, вижу, вижу. Убери.

Освещается небо, слышен звук выстрелов. Мансур и Тамаз прижимаются к стенкам ямы, задыхаясь от страха. Вдали раздаются крики большой толпы.

Прощай, Тамаз. Прости меня, не верил тебе!

Тамаз. Прощай, брат.

Еще один залп, и черном окошке неба над ямой вздымаются огни фейерверка.

Мансур. Тамаз, это не стреляют! Это ферверк! Фер-верк! Праздник! В Сочи праздник! Это не нас убивать!

Они сползают по стенкам на землю, закрывают головы руками, молчат какое-то время.

Тамаз. Так нельзя. Нада петь.

Мансур. Не нада петь, услышат, на граница за наркотики заберут.

Тамаз. Нада петь песню ранения. Когда абхаза ранят пулей, и ему нада вынуть ее кинжалом, ему нада петь песню ранения – и боли нет, страха нет.

Мансур. Я не знаю такая песня.

Тамаз. И я не знаю.

Мансур. А кто знает?

Тамаз. Невеста моя знала. А теперь никто не знает.

Мансур. Как никто? Невеста есть.

Тамаз. Нет уже невеста.

Мансур. Как нет? Ты говорил есть. Врал?

Тамаз. Врал.

Мансур. Зачем так?

Тамаз. Так веселее.

Мансур. А где невеста?

Тамаз. В Россию уехала, работать, и нет больше. В тюрьме, наверно. Или убили.

Мансур. Ну ты… (Пауза.) А крест она тебе дарила?

Тамаз. Нет, это я ей дарил. Хотел подарок сделать. Денег нет. А в Пицунда много людей гулять, купаться приезжают. Я там ходил, искал, может, в галька потеряет кто кольцо. Жениться хотел, предложение делать. А нет кольца. Нашел крест на цепочка. Подарил ей, сказал: «Носи так, потом отнесем кузнецу, расплавим, кольцо будет». Она прятала, но носила. А денег все нет, ее в Россию отправили работать. Мы прощались. Она говорит: «Нечего подарить на память тебе. Вот я крест носила, теперь ты носи». И уехала. Больше пяти лет нет.

Мансур. Может, хорошо все, может, русский нашла, вот и пропала.

Тамаз. Нет, она б родителям сказал. А так, значит, совсем нет.

Мансур. А может вас Аллах за крест наказал?

Тамаз. Это жизнь, ты Аллах не поминай. Ну… пошли? Нада через Сочи за ночь пройти, а потом дальше.

Мансур. Так ты домой не идешь?

Тамаз. Как домой идти? Мотоцикл пропал, денег нет. Домой идти, их еду есть, не пойду. Нада работать.

Мансур. Подсадишь? Я падал, руку поранил. Сам не вылезу.

Отрывок из интервью

Первый – второе лицо единственного числа,

Второй – дедушка первого.

Первый. Ты же на границе служил?

Второй. Так точно, на советско-турецкой, с тысяча девятьсот пятидесятого по пятьдесят третий год. И отмечаю это до сих пор каждый год в День пограничника. И между прочим, если меня с этим днем не поздравляют, считаю сие личным оскорблением.

Первый. Извини.

Второй. Извиню.

Первый. Ты считаешь себя националистом?

Второй. Безусловно, нет. Я просто терпеть не могу черных.

Первый. Но в Советском Союзе в тебе же должны были воспитать толерантность?

Второй. Вот тебе нравится соседский кот Уктус?

Первый. Нет.

Второй. А он от этого не перестает быть соседским. И ты при бабе Томе всегда этому коту улыбаешься во имя мира во всем мире. Более того, еще и говоришь: «У-у! Какой мордастый!».

Первый. То есть на самом деле все друг друга не любят?

Второй. На самом деле Уктус и правда, мордастый. А еще это вопрос не крови, а памяти. Насколько сильно в тебе жива память стоящих за тобой поколений. Вот ты можешь с разгону назвать годы русско-турецкой войны?

Первый. Нет. Могу Первой и Второй мировой.

Второй. Вот. А ведь она была. И там тоже умирали русские, и твои родственники в том числе. Но это, кажется, так давно было, будто и не с нами. И можно без зазрения совести ездить к ним отдыхать, носить футболки с их проклятым турецким флагом в огород. И если бы твоя бабушка не ругалась выражением «турок беспутный», вместо «дурак» или «идиот», так же как ругалась ее мать, а до этого мать ее матери, а я бы не служил на русско-турецкой границе, то можно было бы сказать, что памяти в нашей семье об этой войне нет. Но именно в нашей есть. И я черных терпеть не могу.

Первый. Ну так и до татаро-монгольского ига мы договоримся. Как ты к ним относишься?

Второй. Татары так в нас намешались, что я одно могу сказать: татаро-монголы захватили Русь только потому, что она им очень нравилась. Что Руси, как женщине, должно быть приятно. Но это опять же флер прошедших веков и нашей забывчивости.

Первый. Получается, что любить можно только тот народ, который не претендовал на территорию твоего народа?

Второй. Я тебе, как пограничник, скажу – да. А как дед я тебе скажу: когда ты любишь свой народ и страну, уверен в них, то и в конфликты ты не полезешь. Ни из зависти, ни от жадности. А если ты в конфликты не лезешь, то какая разница как ты к кому относишься. Вот живете вы с Уктусом безмятежно: он знать не знает, что ты его не терпишь, а ты, между прочим, знать не знаешь, что и он не терпит тебя.

Сцена шестая

Хорошая рыба туземцам нужна

Австралия. Небольшая комната в съемном доме для гастарбайтеров, темная, с окошком под самым потолком. Прямо на полу огромный матрас, в углу стул, на котором свалена одежда. Больше ничего не поместилось. Катя сидит на углу матраца и бинтует руку. Входит Себастьян.

Себастьян. Рука?

Катя. Краем мусорного бака порезалась.

Себастьян. Есть новости?

Катя. Нет, я просмотрела все газеты и сайты. Репетитор никому не нужен.

Себастьян. А клининг?

Катя. Тоже.

Себастьян. Это плохо. (Садится на другой край матраса спиной, включает ноутбук.)

Катя (на четвереньках ползет по матрасу к нему). Себастьян?

Себастьян. Да?

Катя (нараспев). Себастья-ан, Себастья-ан…

Себастьян. Что? Что? Что?

Катя. Знаешь, когда я влюбилась в тебя? Когда ты сказал, что тебя зовут СЕБАСТЬЯН. Сначала я любила краба по имени Себастьян из мультика про русалочку и выучила из-за него английский. Потом я любила мальчика по имени Себастьян из сериала «Элен и ребята» и выучила из-за него французский. А потом я встретила тебя и выучила испанский.

Себастьян. Да, ты говорила это.

Катя. Ты не заметил? Я же посадила в горшок цветок. (Показывает горшок с торчащими из него красными листьями.) Его зовут кордилина, у нас такие в школе росли.

Себастьян. Это трава. Она здесь растет везде.

Катя (бодро). Да, я выкопала на улице, прямо с землей. Но все же комнатные растения – это где-то трава. Трава, откуда-то привезенная, издалека. Или даже деревья. Просто они на чужой земле не разрастаются в горшках. Тебе не нравится? Мне очень нравится.

Себастьян. Нормально. Просто в Австралия это крэйзи. На окне это же, это же за окном.

Катя. Ну и пусть будет крэйзи. Что ты смотришь там?

Себастьян. Мы сегодня идем гостить. К мексиканцам. Они хотят рашен пати.

Катя. Ты меня в кокошнике потащишь? И со мной все будут фоткаться, как с обезьянкой?

Себастьян. Я не понял. Обезьянкой?

Катя. Хотя нет, это с тобой как с обезьянкой, а со мной, как со свиньей.

Себастьян. А… Ты ругаешься. Нет, мы будем петь песню на русском. Я ищу для себя транслэйт… Вот. (Включает.)

Голос (из нотубука, поет).

«Хорошую рыбу ты нам подарил.

Теперь у туземцев твоих много сил

Для песен и танцев,

Для танцев и песен.

Е-е…йе…»

Себастьян (подпевает).

Е-е…йе…

«Спасибо за ры-ыбу!

Как воздух, как свет, как огонь, как жена,

Хорошая рыба туземцу нужна

Для песен и танцев,

Для танцев и песен

Е-е…йе…»

Катя. Я не буду это петь.

Себастьян. Вместе будем. Русская веселая песня про еду.

Катя. Я никуда не пойду.

Себастьян. Ты так потому что они оставляют червяков? Они больше не будут так.

Катя. Все, устала. Не могу больше.

Себастьян. Ты не можешь устала. Ты не работала сегодня, ты в горшок садила траву. Я устал, я работал. Знаешь, сколько я за день сделал бургеров?

Катя. Себастьян, ты счастлив?

Себастьян. Зачем здесь счастлив?

Катя. Что?

Себастьян. Не то… (Быстро печатает, читает.) Причем здесь счастлив?

Катя. Ты первый раз правильно сказал.

Себастьян (снова быстро печатает, перечитывает). Нет, правильно сейчас. Причем здесь счастлив? Какое отношение слово «счастлив» имеет к разговору?

Катя. Хорошо. Ты счастлив в Австралии? Ты рад, что мы живем здесь?

Себастьян. Да. Здесь есть океан, здесь чисто, тепло. Здесь мы все рады друг друга. Тебе не нравится, что ты не переводчик. Но я в Австралия тоже не инженер. Я в одна Колумбия инженер. Тот, кто ты есть, ты можешь быть только дома. Это нормально.

Катя резко вскакивает, толкает Себастьяна с матраса, падает на пол, упирается руками и ногами в матрас, пытается его передвинуть к другой стене.

Что ты делаешь?

Катя. Нам нужна перестановка! Нужно переложить матрас!

Себастьян. Зачем? Было хорошо.

Катя. Я хочу, чтобы он лежал, как в нашей комнате дома.

Себастьян. Я не хочу как там! Я хочу как здесь! Дома теперь здесь! Я не разрешаю тебе!

Катя. О… кей… (Садится на матрас, который теперь лежит в центре комнаты.) Мы долго здесь будем жить?

Себастьян. Когда закончится виза, мы уедем.

Катя. Домой?

Себастьян. Мы поедем в другую страну. Я думаю, в Штаты.

Катя. А когда виза кончится там? Что мы будем делать, мужик?

Себастьян. Если работодатель будет иметь к нам интерес, то он продлит визу.

Катя. А если не будет?

Себастьян. Мы уедем в другую страну.

Катя. И сколько мы так будем ездить?

Себастьян. Ты ругаешься? Я не понимаю. У тебя есть язык. Ты можешь везде.

Катя. Это ты можешь везде, ты привык быть бездомным, ты привык быть беженцем.

Себастьян. Да, мы должны бегать. У меня нет везения с Родина.

Катя. А у меня есть.

Себастьян (смеется). Нет.

Катя. Да.

Себастьян. Где холодно, грязно, бьют, там нет везения.

Катя. Это уж мне решать.

Себастьян. Что ты хочешь?

Катя. Я хочу домой.

Себастьян. Позвони маме по скайп.

Катя. Я хочу вернуться в Россию.

Себастьян (после паузы). «У бабы дом там, где ее мужик». Ты так сказала?

Катя. Мужик, прости меня. Ну я же просто баба… Прости меня, миленький.

Себастьян. Я не хочу в Россию.

Катя. Я понимаю.

Себастьян. И ты уедешь?.. Ты не вернешься?

Катя. Я не знаю, мужик.

Себастьян ложится рядом на матрас, сворачивается клубком вокруг нее.

Я вернусь. Я, конечно, вернусь. Где бы ты ни был. Дай только сейчас мне уехать, мужик.

Себастьян. Уезжай.

Отрывок интервью

Первый – второе лицо единственного числа,

Второй – сербский танцор.

Первый. Вы считаете себя человеком известным в мире?

Второй. Да, известен ровно настолько, насколько может быть известен сербский танцор. Я езжу на гастроли в США, Европу, Японию, Россию. Конечно, обо мне ничего не знают в Индии и Китае, Мексике, других крупных странах. Но они не входят в топ успеха. По ним не судят о популярности. И в России ко мне не подходят на улице за автографом. Но то, что страна в принципе принимает, залы, пусть не самые большие, продаются, говорит об известности.

Первый. Как вам удалось добиться интернационального успеха, понравиться людям разных национальностей?

Второй. Моя программа состоит всегда из двух частей. Первая – это сербские танцы. Есть часть зрителей, которая хочет у себя дома увидеть нечто экзотическое. Большинство жителей Земли ничего не знает о моей стране. Так сложилась ее история. Поэтому я в угоду их любопытству показываю себя экзотической птицей. Заканчиваю всегда национальными танцами той страны, куда я приехал. Например, если выступление в Штатах, то я начну с сербских, продолжу русскими, потом европейскими. Но закончу точно американскими.

Первый. Индейскими?

Второй. Нет, сначала индейскими, потом регги. Если бы в войне победило коренное население, то конечно, я закончил бы индейскими. Я показываю, что пробовал многое, но больше всего по душе мне пришлось ваше, дорогие хозяева.

Первый. А как же вы выступаете на родине?

Второй. Там я начинаю сербскими и ими же заканчиваю, в середине другие национальности, чтобы показать: я помнил о своих корнях, я пробовал многое, но вернулся к корням.

Первый. А вам самому какие танцы больше нравятся?

Второй. Если хочешь нравиться многим, ты должен прежде всего отказаться от своих интересов. И чем большему количеству людей нужно понравиться, тем меньше остается на свой интерес.

Сцена седьмая

Хач

Комната полиции при московском вокзале. Черный прожженные в нескольких местах лавки, плакаты кажутся старше стен. Множество людей всех рас и мастей. Кто лежит в углу, кто прислонился к стене.

Среди прочих Мансур и Тамаз. Рядом с ними Катя: смотрит на потолок, громко дышит.

Тамаз. Девушка, тебе плохо, что ли? А?

Катя. Вы говорите по-русски?

Тамаз. Конечно, говорю. Здравствуйте.

Катя (начинает реветь). Меня не пускают домой.

Тамаз. А! Не реви, не реви! Смотри сколько нас? Кого пускают, они не хотят, кого не пускают, они тоже не хотят. Нет гармония в мире.

Мансур. Поняла. Да?

Катя (продолжает реветь). Ой.

Тамаз. Не бойся, девушка. Воды будешь? Чистая вода. Из киоска, не из крана.

Катя. Спасибо.

Тамаз. Меня Тамаз зовут, а этот Мансур. Он брат мне. Не родной, но брат.

Катя. Очень приятно. Катя.

Мансур. И мне приятно.

Тамаз. Куда хочешь-то?

Катя. В Россию, домой, к маме хочу.

Тамаз. Так мы же в России! Москва!

Катя. В Россию, в мой город! У меня русский паспорт в чемодане. Чемодан украли-и… А загран закончился, пока я с пересадками через Гонконг и Сеул почти неделю летела. Меня отсюда не выпустят домой… Они меня в консульство…

Тамаз. А где консульство?

Катя. В Сиднее.

Тамаз. Где?

Катя. В Австралии. На другом конце Земли, на краю Земли…

Мансур. На край Земли пошлют, сказка прям.

Тамаз. Не, не пошлют. Тут никого не пошлют. Тут поговорят, поговорят, а потом говорят: «Да иди, хач, чтоб больше на вокзале не ошивался без регистрация».

Мансур. Для порядка это, так просто. Чтоб порядок был, чтоб пугать нас. А на край света… не…

Катя (перестает всхлипывать, пьет воду). А вы казах?

Мансур. Ты чё! Таджик я! Таджик! А Тамаз вообще абхаз. Если б я казах был, я б сюда не поехал ни за чё!

Катя (рассеянно). Почему это?

Мансур. У меня страна бедная, богатый был, не приезжали бы. Казахи сюда не едут. Государство дает все, кредит, все дают, обеспечивают всем. Кто там работает, у кого денег много, в комнате сидит там, делает с компьютером, работает. Они там даже вышеобразованные есть. Ты вот, Катя, вышеобразованная?

Катя. Да. Вышеобразованная.

Мансур. Счастливая ты. Я вот тоже хотел бы быть вышеобразованным. Но нельзя, работать нада. Даже школу нельзя покончать было. В пятом классе школа кончился, ездить надо было далеко. Отец говорит: «Работай, а то и так ешь быстро».

Катя. Почему быстро? Много?

Мансур. Да не, немного. Быстро. Отец говорил: быстро сглотишь все, не заметишь, сыт не будешь. А медленно ешь, наешься. Меньше еды тогда нада.

Катя (с интонациями Себастьяна). Понятно. Вы, наверное, думаете, вам не повезло с родиной…

Мансур. Как не повезло? Везло нам, очень везло. У нас тепло, у нас к отца уважение. У нас пить, курить нельзя, потому что стыдно, Аллах видит. У нас язык какой красивый. Какой красивый таджикский язык! У вас тридцать три буквы язык, а у нас тридцать девять, какой богатый таджикский язык! Ты знаешь какой еще язык, кроме русский?

Катя. Знаю.

Мансур. А какой самый красивый? Который знаешь или который русский?

Катя. Я не знаю… Наверное, русский.

Тамаз. Да, я тоже думаю, абхазский самый красивый, мама красивее всех говорит. И горы у нас белые, небо синие, озеро зеленое. Самое красивое озеро в мире, Рица озеро.

Катя. Да, я слышала, что там красиво…

Тамаз. А ты где была? Красиво?

Катя. Да, красиво. Цивилизованно. Только я пожалела на это жизнь тратить.

Мансур. А какая разница-то? Тут тратить, там тратить. В Россия тут очень цивилизованный жизнь, вода вот в киоске. Но ведь это все равно. Эта временный жизнь. Некрасивый жизнь, потому что человек человека по башке – баммм! А все почему? Потому что думает, что баммм ничего, что после этой жизнь все будет потом. Не понимаешь?

Катя. Не понимаю.

Мансур. Я не могу по-русски, чё? (Тамазу.) Как сказать ей?

Тамаз. Он говорит, что как эта жизнь закончится, после нее новая жизнь начнется, лучше.

Катя. А… и небо в алмазах.

Мансур. Да что алмазы… деньги, деньги… Не будет денег, не будет ничего. Только все братаны будут.

Входит Полицейский, оглядывает лавку, где сидят Мансур, Тамаз, и Катя.

Полицейский. Че-то много вас. Вас по базе пробили? Числитесь?

Мансур (нарочито). Не понимат!

Полицейский. По-русски говорит кто?

Мансур. Говорит. Говорит. Панимат плохо.

Полицейский. Да, балин. Возиться теперь с вами… валите по-быстрому.

Они вскакивают, бегут к выходу.

Эй, женщина! Эй, ты! Белая! Стой! А ты чья?

Тамаз. Жена моя. Не панимат она.

Полицейский. Ладно… Иди, иди, че смотришь на меня?

Они выходят на улицу.

Катя (с дрожащими губами, Тамазу). И что мне делать?

Тамаз. У тебя там, где мама, документ есть?

Катя. Да, свидетельство о рождении. По нему можно паспорт сделать, заявление написать.

Тамаз. А туда электричка там, автобус там ходят, чтоб без паспорта пустили?

Катя (начинает рыться в сумке). Да, да. Ходят. Ой!

Тамаз. Че?

Катя. У меня тут только триста рублей, а все остальное там… в багаже…

Мансур. Дура. Э! В лифчик нада пришивать!

Катя. Я и пришила в лифчик, лифчик в чемодан положила…

Тамаз (достает из кармана крестик и кладет ей в руку). Иди во-он туда. Там парень говорит: «Золото, сотовый». Купит у тебя. А ты билет купишь.

Мансур. Ты че делаешь? А?

Катя. Я не возьму.

Тамаз. Бери, бери. Это не мой.

Катя. Ворованный?

Тамаз. Не, подарок. Мне подарок, и я тебе подарок.

Катя. Я вам деньги вышлю, когда приеду. Куда выслать?

Тамаз. На озеро Рица приезжай. Там рядом лавка, лучший в мире хачапур делают. С хачапур всего одна, в остальных только форель, шашлык. Съешь хачапур за мое здоровье.

Катя. Так я чтоб вам деньги…

Тамаз. А это и будет мне. Хачапур моя мать делает. Лучший хачапур. Иди.

Катя. Тамаз, извините… Ой, то есть спасибо! Спасибо! (Быстро уходит.)

Мансур. Не приедет она.

Тамаз. А они все ко мне не приезжают.

Сцена восьмая

Купола желаний

Московский сквер, смеркается. Мансур и Тамаз, сидя на лавке, допивают воду из своей бутылки. К ним подходит продавец фонарей.

Продавец фонарей. Здравствуйте, молодые люди! Держите, это именно для вас! (Протягивает каждому по воздушному бумажному фонарику.)

Мансур. Бесплатно?

Продавец фонарей. Вы знаете, что это такое?

Мансур. Знаем!

Продавец фонарей. Ну и что это?

Мансур. Летаюший.

Продавец фонарей. Это бумажный купол желаний. Загадываете желание, например, со второй половиной, и все будет. Если вот сюда поместить свечку-таблетку, поджечь и отпустить, купол заполнится теплым воздухом и полетит. Когда полетит, загадывайте желание. Он улетит и желание сбудется.

Мансур. Бесплатно?

Продавец фонарей. Свечка-таблетка в подарок. Вам очень повезло. В нашем торговом центре открывается новый отдел, на втором этаже. Мы вручаем вам для рекламы!

Мансур. Бесплатно?

Продавец фонарей. Конечно! У нас в отделе стоит триста рублей, а для вас, только для вас, потому что вы мне кажетесь очень симпатичными людьми, по сто. Вам повезло! Вы мне просто понравились!

Мансур. А… по сто.

Продавец фонарей. Совершенно верно, в качестве живой рекламы. Все берут по три-четыре. Вы сколько будете брать?

Мансур. Бесплатно?

Продавец фонарей. Что бесплатно? Я говорю, что только сегодня и только для вас по сто! Вам сколько? Семь штук осталось всего. Все возьмете? Вам сколько дать, молодой человек? Два? Три?

Тамаз. Нам не надо.

Продавец фонарей. Как не надо? Вообще не надо? У вас желаний что ли вообще никаких нет? Вообще загадать нечего?

Мансур. Извини, братан.

Продавец фонарей. Да какой я тебе братан? Да вы задолбали нас всех тут уже, хачи херовы! Че вам дома не сидится? Плюнуть скоро некуда уже будет, в черную морду сразу попадешь! Работать из-за вас уже негде, везде хачи одни! Че ты пялишься, балин, молодой человек?! Разговариваю еще с ним! Да это ты тут передо мной должен фонарями трясти, а я от тебя рожу воротить. Я тут хозяин, я тут дома!

Занавес

Апрель, 2014 г.

Сноски

1

В буквальном переводе с английского это слово означает переключение автомобиля на более низкую передачу, а также замедление или ослабление какого-либо процесса. Термин жизненной философии отказа от стремления к пропагандируемым общепринятым благам. Сегодня чаще используется как обозначение сознательного понижения личного статуса. (Авт.)

Content

Ульяна Гицарева
Спичечная фабрика (сборник)

Спичечная фабрика Истории на основе четырех настоящих уголовных дел

Дело № 1 Спичечная фабрика

Действующие лица

Памятник

Дело № 2 Пятница

Действующие лица

Каток

Дело № 3 Караоке

Действующие лиц

Эпизод первый

Эпизод второй

Эпизод третий

Эпизод четвертый

Эпизод пятый

Эпизод шестой

Подъезд

Дело № 4 Собачий кайф

Действующие лица

Площадь

Окно

Птичье молоко История одного ток-шоу в восьми сценах, двух песнях и двух снах

Действующие лица

Сцена 1

Песня 1

Сцена 2

Сон 1

Сцена 3

Песня 2

Сцена 4

Сон 2

Сцена 5

Сцена 6

Сцена 7

Сцена 8

Хач

Действующие лица

Сцена первая Улыбка

Отрывок интервью

Сцена вторая Зимний банан

Отрывок интервью

Сцена третья Downshifting

Отрывок из инструкции для работника клининговой службы в Брисбене, Австралия

Сцена четвертая Третий сорт

Отрывок из интервью

Сцена пятая Свободная граница

Отрывок из интервью

Сцена шестая Хорошая рыба туземцам нужна

Отрывок интервью

Сцена седьмая Хач

Сцена восьмая Купола желаний

Сноски