Юрий Брайдер, Николай Чадович

Бастионы Дита

(Тропа — 5)

Пространство! Время! Память о былом!

Глухая ночь! Отчаянье! Молчанье!

Эдгар По

Прикосновенность к свободе есть и прикосновенность к страданию…

М. М. Пришвин

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

К чему я до сих пор не могу привыкнуть, так это к Звуку. В отличие от удара грома, которому обычно предшествует вспышка молнии, он возникает всегда внезапно и на самой высокой своей ноте — жуткий вопль пространства, вспарываемого хирургическими ножницами времени. Это не грохот, не вой и не скрежет, но одновременно и первое, и второе, и третье, все, что угодно, включая бранный шум величайших сражений (начиная с осады Илиона и кончая грядущим армагеддоном), извержение Кракатау, стенания иудейского народа в день избиения младенцев и завывание самого свирепого тропического урагана. Если когда-нибудь мне доведется услышать пресловутый Трубный Глас, я к этому уже буду морально готов.

Звук не сопровождается какими-либо ощутимыми эффектами вроде сотрясения почвы или ударной волны. Кусок пространства вместе с постройками, деревьями, людьми, животными, земными недрами и атмосферным столбом замещается столь стремительно и точно, что в пяти шагах от границы катаклизма даже вода в стакане не дрогнет.

Длительность Звука никоим образом не связана с объемом вычленяемого пространства. Обрывается он так же внезапно, как и возникает — никаких отголосков или затихающих раскатов. Наступающая тишина облегчения не приносит. Она не менее мучительна для уха, чем свет после абсолютного мрака — для глаз. Должно пройти какое-то время, пока надсаженному слуху становятся доступны привычные шумы, кажущиеся неестественно тихими по контрасту с только что умолкнувшим криком изнасилованного мироздания. Почти всегда это гул быстро разгорающихся пожаров, галдеж перепуганных птичьих стай и невнятный людской гомон, в котором женские голоса почему-то всегда заглушают мужские? — то есть обычный аккомпанемент, сопровождающий стихийные бедствия в густонаселенном месте.

Спустя одну-две минуты над городом уже звучит набат, но не колокольный (колокола здесь неизвестны), а производимый огромной механической трещоткой, резонатором для которой служит высокая башня Дома Блюстителей. Для посвященных этот сигнал несет всю необходимую информацию о только что случившемся Сокрушении, но в расширенном смысле обозначает примерно следующее: «Стража Площадей и Улиц жива-здорова, сосредоточенна, как никогда, вооружена до зубов и готова к любым неожиданностям. Вы же тушите очаги, гасите свет и до поры до времени не высовывайте носа за порог. Дожидайтесь вести о нашем благополучном возвращении. А если таковой когда-нибудь не последует, знайте — доблестные защитники города сложили головы в неравной борьбе с порождениями Изнанки и некому больше сражаться с проклятыми перевертнями».

Когда-то этот город казался мне овеществленным кошмаром, неизбывным дурным сном, а нынче я не нахожу ничего зловещего или странного ни в его зданиях, напоминающих поставленные на попа многослойные, небрежно сделанные бутерброды, ни в улицах, на которых булыжник перемежается жирным черноземом и вулканическим туфом. Когда кошмар длится изо дня в день на протяжении всей жизни, он перестает быть кошмаром и становится обыденностью.

Обжиться, наверное, можно даже в преисподней: натаскать бута из адских каменоломен и сложить из них жилища: засмолить щели, дабы не тянуло стужей от ледяного Коцита; наладить центральное отопление, благо кипятка и угольков хватает; перегородить Ахеронт рыболовными сетями, а в Стигийском болоте развести уток; учредить торговлю серой и на удобренных пеплом и гноем грядках посадить репу.

Черти, конечно, покоя не дадут, да ведь на то они и черти. Беда невелика. Развалят твой домишко, а ты построй другой, поосновательней, или вообще переселись в катакомбы. Передавят твоих детишек — нарожай втрое больше. Главное, умей терпеть и не ленись каждый раз все начинать сначала.

Издавна у этого города было множество названий. Рожденные под защитой его стен называли его по-своему, а враги и завистники — по-своему. Сейчас его чаще всего именуют Дитом, и в этом странном совпадении я вижу глубокий, тайный смысл.

Дит — столица Дантова ада, чьи чугунные бастионы, омываемые мертвым потоком, озарены багровыми отблесками немеркнущего пламени. Здесь нет ни дня, ни ночи. И под низким слепым небом идет беспрестанная борьба с врагом, непобедимым хотя бы по причине абсолютной неясности своей природы. С тем же успехом можно сражаться с процессами горообразования или с дрейфом материков. Стихия есть стихия, в особенности когда ее порождают силы куда более могущественные, чем циркуляция атмосферы или тектонические сдвиги. Если банальный смерч способен не только раскатать по бревнышку твой дом, но в придачу еще и осыпать золотым дождем из разоренного клада, то какое же разнообразие сюрпризов может принести нарушение пространственно-временных связей даже на весьма ограниченной площади. Я видел, как на месте пустырей возникали дворцы, похожие на огромные цветные сталагмиты, а людная улица превращалась в мезозойское болото. Прошлое и будущее врываются в наше настоящее, как песчаные барханы заметают цветущий оазис.

Я не знаю своего реального возраста и все реже вспоминаю имя, данное мне при рождении. Я, словно Агасфер, обречен на вечные и бессмысленные скитания по чужим постылым дорогам. Я прошел миров больше, чем есть колец на моей титановой кольчуге, которую давно ношу по привычке, как носят амулеты или перстни. В разные времена и в разных странах я был каторжанином и воином, знахарем и верховным владыкой, охотником на опасных зверей и механиком при невообразимых машинах, каменотесом и советником иерархов самого разного калибра. Меня то возвеличивали как бога, то проклинали как демона смерти. Где-то в безумной дали остались основанные мной города, а также руины городов, мной разрушенных. Я способен без вреда для себя идти сквозь огонь, терпеть нестерпимую боль и заживлять на собственном теле тяжелые раны. Немного найдется тварей, с которыми я не мог бы справиться голыми руками. Шрамы делают мою кожу похожей на шкуру вола, издохшего под кнутом погонщика. Я утратил стольких друзей, что сейчас боюсь заводить новых. Та, которую я любил сильнее жизни (до сих пор не знаю, кем она была — женщиной, богиней или дьяволом), заплатила за нашу связь слишком дорогую цену. Мой единственный сын стал чудовищем, предназначенным для уничтожения других чудовищ. Даже не упомнить всех темниц, в которых мне пришлось побывать. Я сиживал в земляных ямах и высоких крепостных башнях, таскал каменное ярмо и деревянные колодки, добывал серебро в глубочайших подземельях и собирал в болотах яйца смертельно опасных пресмыкающихся. Десятки раз меня приговаривали к смерти. Я видел предназначенную для меня плаху, слышал рычание голодных зверей, домогавшихся моей плоти, и отпускал грехи своим палачам. Но никогда раньше мне не приходилось попадать в переплет, подобный нынешнему.

Я знаю свой путь в пространстве и времени, но сейчас безнадежно увяз как в первом, так и во втором. Но самое страшное не это. Сохранив и приумножив телесные силы, я одряхлел душой. Все уже, кажется, было в моей жизни, и я давно перестал удивляться чему-либо. Печально, если аромат цветущего сада, лазурь бездонного озера, женская прелесть, доброе вино и азарт поединка больше не волнуют тебя. Как несчастны бессмертные! Придет ли когда-нибудь конец моим скитаниям? Смогу ли я найти покой? По-настоящему можно любить только тот дом, в котором прошло твое детство, тот воздух, что опьянял тебя в юности, ту женщину, вместе с которой до дна испил чашу печалей и радостей, того сына, которого носил на руках. Все остальное — тщета. Вечный бродяга способен любить только самого себя. А я не могу даже этого.

Лишь в слепяще-белой, насквозь промерзшей стране, где не существовало другой защиты от холода и ветра, кроме безостановочного, упорного движения, тень надежды однажды посетила меня, когда высоко-высоко в бесцветном, прозрачном, как льдинка, небе промелькнула едва заметная пурпурная искра. Еще долго после этого я всматривался в опустевший небосвод, и мне страстно хотелось поверить, что это был один из тех, кто по нелегкому и извилистому пути послал меня к неведомой цели, что мне наконец-то дано долгожданное знамение.

Шутки ради я сначала окрестил тот неласковый мир Леденцом — так он сиял и переливался всеми существующими оттенками льда, начиная от прозрачнейшего горного хрусталя и кончая бледно-лазоревым топазом.

Но шутки очень скоро кончились, и мне пришлось пожалеть о собственной неосторожности, проистекавшей из довольно сомнительного постулата: там, где могут выжить другие человекоподобные существа, не пропаду и я. Страна эта, представлявшая собой одно огромное водное пространство, покрытое многометровым слоем голого льда, была абсолютно бесплодна. Такие места лучше обходить стороной, но возвращаться было уже поздно, да и некуда — соседние миры, еще пребывавшие в стадии зарождения или уже умершие, отринули меня.

Природа Леденца не ведала ни о зеленой траве, ни о клейких почках, ни о рас последнем червячке, ни даже о мертвом камне. Один только лед, а под ним до неведомых глубин — чистая, горьковатая светло-голубая вода. Невозможно было даже представить себе, что люди способны существовать здесь хоть сколь-нибудь продолжительное время, но тем не менее это было так. Местом обитания каждого племени являлись ближайшие окрестности просторной полыньи, пробитой во льду плугообразными хребтами свирепых подводных хищников, представлявших собой нечто среднее между касаткой и выросшим до неимоверных размеров осетром. К полынье отовсюду собирались неисчислимые стаи рыб, раков, прочей живности, готовые погибнуть за возможность пополнить кровь скудной дозой кислорода. Вода кипела как в Мальстреме, когда покрытые роговым панцирем левиафаны пожирали своих менее крупных и проворных собратьев.

Сплетенными из рыбьих кишок сетями, костяными острогами, а то и просто руками люди умудрялись брать с этой жестокой жатвы свою десятину. Более того, находились смельчаки, нагишом нырявшие в ледяную воду, чтобы в чуждой для себя стихии сразиться с могучими хищниками, имевшими лишь одно-единственное уязвимое место — круглые глаза-блюдечки. Метровая острога, пробивавшая этот глаз, доставала до мозга хозяина подводного мира, который спустя некоторое время всплывал под торжествующие вопли всего племени. Такая охота редко обходилась без жертв, но была вполне оправданной: она приносила самые прочные кишки, самые острые и длинные кости, самый вкусный и питательный жир.

Не знавшие огня и не строившие жилищ, прикрытые лишь жалкой одежонкой из рыбьей чешуи, эти люди могли выжить только при условии непрерывного движения, а непрерывно двигаться могли, только питаясь обильной, высококалорийной пищей. Сбившись тесной толпой, места в которой располагались строго по ранжиру — женщины с детьми, подростки и только что побывавшие в воде охотники в центре, все остальные по краям, — племя трусцой описывало возле полыньи бесконечные круги, и пар столбом поднимался над ним. В этой давке люди, согреваемые теплом друг друга, умудрялись спать, есть, совокупляться и разрешаться от бремени. Само собой, что век человеческий в Леденце был недолог. Каждый неспособный выдержать однажды заданный темп был обречен. Сесть, а тем более лечь на лед — означало умереть. Та же участь грозила одиночке или даже группе, численность особей в которой не превышала нескольких десятков.

Случалось, что левиафаны по неизвестной причине покидали полынью и она вскоре замерзала. Тогда племя, бросив все, чрезмерно отягощавшее его, включая грудных детей, устремлялось на поиски другой кормушки. Краткие остановки в пути допускались только для рекогносцировок и окружающей местности. В плоском, практически двухмерном мире это возможно было сделать только одним способом — на прочной рыбьей шкуре, как на батуте, подбрасывать вверх самого зоркого подростка. Если вожделенной полыньи все же не оказывалось в поле его зрения, племя продолжало путешествие наугад. Такие поиски не всегда кончались удачей. В своих скитаниях по Леденцу мне не однажды случалось натыкаться на как бы олицетворявшие этот мир жуткие памятники, состоявшие из нескольких сотен или даже тысяч плотно смерзшихся человеческих тел. Их бледные лица, едва различимые сквозь корку кристаллического льда, не выражали ни страха смерти, ни покорности судьбе, а только лишь напряжение последнего, уже запредельного усилия.

В столь суровой и своеобразной стране любого одинокого странника, даже такого искушенного, как я, ожидала весьма незавидная участь. Поначалу я питался тем, что оставалось на льду после обильных трапез аборигенов: потрохами, плавательными пузырями, обглоданными головами. Однако для восстановления быстро иссякающих с ил этого было явно недостаточно. Скорой развязке до поры до времени препятствовала моя привычка к полуголодному существованию, да еще хорошая одежда, сохранявшая каждую калорию тепла.

Кое-как соорудив примитивную острогу, я попытался рыбачить самостоятельно, но тут же подвергся атаке разобиженных местных жителей. Не знаю, кем я им казался, но ни моя меховая доха, ни стальной нож, ни даже извлеченное из зажигалки бледно-фиолетовое пламя должного впечатления не произвели. Однако этих коренастых короткоруких молодцов нельзя было назвать мастерами боевых искусств, и, очень скоро убедившись, что мериться со мной силой — себе дороже, они отступили. В порядке компенсации за причиненный моральный ущерб я изъял некоторую толику их последнего улова.

Так и повелось — я брел от полыньи к полынье, иногда рыбачил сам, но чаще брал свою долю из общей добычи, всякий раз кулаками доказывая право на это. Никаких угрызений совести я, естественно, не испытывал — утоляющего голод нельзя обвинять в краже или в разбое.

Мне уже стало казаться: еще одно последнее усилие — и я вырвусь из студеных объятий Леденца. Но он был куда коварнее, чем я предполагал. В один не слишком прекрасный, но и не обещавший никаких особых сюрпризов день ледяная броня внезапно треснула во всех направлениях. От неспокойной замутившейся воды потянуло теплом. Льдины, сталкиваясь, крошились и наползали друг на друга. Меня утешало лишь поведение аборигенов, случайно оказавшихся со мной в одной компании. Они равнодушно вязали новые сети, нянчили детей и чинили одежду. Недостатка в пище тоже не ощущалось: огромные крабы сами выбирались на лед поохладиться, а играющую рыбу ничего не стоило подцепить острогой.

Довольно долго нас носило по вскрывшемуся океану, а затем случилось то, что впоследствии мне довелось наблюдать неоднократно — волны улеглись, воды вновь просветлели и стали остывать пугающе быстро. Дрейфующие льдины застряли в обильной, неизвестно откуда взявшейся шуге, и скоро неживая искристая белизна вновь объяла весь окоем.

С тех пор путь мой уподобился трудам проклятого богами хитреца и стяжателя Сизифа. Как бы далеко я ни проникал в глубь Леденца, после очередного возвращения тепла все приходилось начинать сначала. Аборигены уже узнавали меня и, добровольно наделяя рыбой, естественно, самой костлявой, живо лопотали не то ободряющие слова, не то проклятия.

В один из моментов глубочайшего отчаяния, когда я из последних сил ковылял от одной полыньи к другой, мне в небе, столь же бледном, как и сливающаяся с ним ледяная пустыня, почудилась так хорошо знакомая ярко-красная точка.

В следующую секунду окружающий мир был сметен Звуком чудовищной, апокалипсической силы, и все вокруг исказилось: светлое небо вдруг потемнело и приблизилось, в лицо пахнуло копотью и гнилью, каменные громады зданий вознеслись там, где только что поблескивал лед, отполированный ветром не хуже, чем полы во дворце Снежной Королевы.

Льдина весьма причудливой формы, на которой, кроме меня, находилось еще немало всякой замерзшей гадости, всегда отмечавшей кочевые пути полудиких рыболовов, неведомым образом оказалась впечатанной в серую кремнистую твердь порожденного технологической цивилизацией города. От того места, где я находился, до самого дальнего конца льдины было шагов полтораста, а до ближайшего — не больше тридцати. Как вскоре выяснилось, это имело весьма немаловажное значение.

Рассуждать над тем, что же именно сейчас произошло, было недосуг, но случившееся, без сомнения, не могло быть зрительной иллюзией, а тем более моим собственным бредом. Не бывает такого детально проработанного бреда! Судя по всему, я только что был насильственно перемещен в другой мир Тропы, а возможно, и за ее пределы. И мне еще повезло. Шансов оказаться в обжитом и даже благоустроенном местечке у меня имелось не больше, чем у посланной наобум стрелы угодить в жирную утку. Впрочем, первое впечатление еще ничего не значило, и мне предстояло самому оценить степень безопасности этого нового мира.

Чувствительность к моим барабанным перепонкам все еще не вернулась, зато зрение служило по-прежнему исправно. Ближайший ко мне край льдины вплотную примыкал к высокому каменному зданию весьма утилитарного вида. Эдакий многоэтажный барак безо всяких признаков украшательства — улей для самого непритязательного человеческого роя. Угол его серой стены был вскрыт сверху донизу, и я мог видеть винтовые лестницы, закопченные потолки, какие-то ржавые решетки и выходящие на противоположную сторону полукруглые окна. В самой нижней клетушке располагалось что-то вроде мясной лавки (по крайней мере так мне тогда показалось). Среди развешанных на крючьях ободранных туш — каждая побольше бараньей, но поменьше телячьей — в позе крайнего удивления застыло существо вполне человеческого вида с ножом в руках. Лезвие ножа было косо срезано почти у самой рукоятки и сейчас, судя по всему, вместе с исчезнувшей частью здания и всем остальным, что раньше находилось на месте моей льдины, тонуло в соленом океане Леденца. Дверь в лавку пропала вместе со стеной, и мясник оказался как бы в нише, из которой был только один выход — на лед. Но на лед он не хотел, а пялился на меня как агнец на волка и непосредственной опасности, даже принимая во внимание обломок ножа, явно не представлял.

На всякий случай дружески помахав ему рукой (он немедленно ответил тем же), я обернулся в другую сторону. Точно такие же серые, скупо снабженные окнами, но неповрежденные громады подковой окружали льдину. Дальний ее край соседствовал с пустырем, образовавшимся, очевидно, в результате пожара. Именно оттуда ко мне приближался неуклюжий многоколесный экипаж, за которым следовала густая цепь одинаково одетых и, несомненно, вооруженных людей. Меня всегда шокировало излишнее внимание к моей особе, тем более что быстрота, с которой явилась эта публика, и слаженность их действий свидетельствовали о наличии заранее отработанного плана. Чтобы убедиться в этом, достаточно было взглянуть по сторонам. Промежутки между зданиями были уже перекрыты, а вдали маячило несколько бочкообразных машин, аналогичных первой. Мне они почему-то сразу очень не понравились.

Бежать скорее всего было уже поздно. На поверхности льдины, края которой начала заливать вода (видно, сюда перенеслась и частичка океанской бездны), я был заметен как апельсин на березе. Я не до конца понимал намерения людей, методично и споро окружавших меня, но по крайней мере потолковать с ними стоило. Если меня собираются арестовать — заранее согласен. А если хотят возвести на престол или провозгласить живым богом, решительно отказываюсь. Не по моему нынешнему профилю.

Экипаж, от которого почему-то явственно тянуло брагой, уже подкатил к границе, разделяющей серое и белое. Из-под его днища ударила длинная струя коптящего пламени, прокатившаяся через всю льдину.

Вот это настоящее откровение! Гостей здесь, оказывается, просто-напросто сжигают, не позволяя им представиться или сказать что-либо в свою защиту. Ожидая получить в спину следующий испепеляющий заряд, я бросился к единственному доступному убежищу — лавке мясника. Но огненный смерч, прокатившись намного левее, вдвое расширил черную полосу, на которой что-то еще продолжало гореть, разбрасывая смоляные искры. Значит, целились не в меня лично. Из такого оружия да с такой дистанции промахнуться просто невозможно. Неведомые мне огнеметчики выжигали все чужое, проникшее в их мир, не делая особой разницы между людьми и микробами. Очередь, конечно, дойдет и до меня, но не сразу. Это работают не маньяки-пироманы, а санитары-дезинфекторы. Завтра здесь будет гладкая и, возможно, даже замощенная площадь. Я же обращусь в уголь уже сегодня.

Со всех ног я влетел в лавку (черная закопченная полоса к тому времени покрывала уже добрую половину льдины) и, на всякий случай выбив у мясника нож, спешно занялся возведением баррикады из мясных туш. Сработанная из столь экзотического материала стена (как мне помнится, только викинги имели привычку укрываться за валом из свежезарезанных коров) вскоре достигла потолка. Недавно освежеванные туши прилегали друг к другу достаточно плотно, почти не оставляя щелей. Удар пламени мое сооружение приняло не дрогнув — только снаружи заскворчало, да сильно запахло подгоревшими бифштексами.

Тем временем я быстренько обследовал все закоулки этой каменной мышеловки. Ничего — ни черного хода, ни окон, ни подвала! Огонь вновь лизнул импровизированную стену — на этот раз уже прицельно. Мной занялись персонально.

Что же предпринять? Давно я так глупо не попадался. Можно, конечно, продержаться час или два, но это лишь растянет агонию. До меня все равно доберутся. Или изжарят, или еще какую-нибудь пакость устроят. Уж очень настырный народец здесь проживает. Если что, они и дом этот на кусочки разнести не постесняются.

Словно в подтверждение моих мыслей снаружи в глухую стену ударили чем-то тяжелым с такой силой, что в лавке загудело, как в колоколе. После следующего удара между грубо обтесанными глыбами, из которых было сложено здание, побежали первые трещины. Таран или нечто его заменяющее бил с размеренностью метронома и неотвратимостью злого рока. Вся лавка наполнилась пылью, а сверху мне на голову посыпалась всякая труха. Она-то и подбросила мне спасительную мысль.

Из чего, интересно, сооружаются здесь межэтажные перекрытия? Полумрак и приличный слой копоти не позволяли определить это визуально. Но, исходя из общего впечатления о конструктивных особенностях здания, можно было предположить, что до железобетонных панелей в этом мире еще не додумались. Будь потолок сработан из камня, он скорее всего имел бы сводчатую форму. Значит, остается дерево. Даже если это дубовые доски толщиной в пядь, я разнесу их в щепки. Что-что, а труд лесоруба мне не в новинку.

Мясницкий топор я приметил еще раньше. Лавочник с готовностью помог мне водрузить одну разделочную колоду на другую. Взобравшись на верхнюю, я принялся энергично рубить потолок (действительно оказавшийся деревянным), невольно попадая в такт ударам тарана. В несколько приемов одолев три довольно хлипких доски, я едва успел уклониться от хлынувшего сверху потока песка, перемешанного с опилками. По тому, как изменился звук ударов в стену, стало ясно, что она долго не устоит.

Я рубил половицы верхнего помещения — для этого топорище пришлось перехватить за самый конец, — когда в лавку сбоку ворвался узкий луч тусклого света. Началось соревнование на скорость.

Пока таран нанес четыре удара, я успел сделать шесть. И в то и в другое отверстие теперь мог пролезть человек. Я знаком подозвал мясника, и тот, вскарабкавшись на колоду, подставил мне руки. Едва я успел уцепиться за края проделанной в потолке дыры, как что-то похожее на шарик для пинг-понга, пролетев через всю лавку, тюкнуло моего невольного помощника в щеку. Предмет этот оказался хрупким, как голубиное яйцо, но своей эффективностью превосходил пули дум-дум. Полголовы мясника превратились в кровавую кашу, и он рухнул на пол таким же бездыханным, как и разбросанные повсюду выпотрошенные туши. Следующий загадочный снаряд угодил мне в ляжку за миг до того, как я покинул злосчастную лавку. Боль была такая, словно ногу окунули в горящий напалм. Скрежеща зубами, я доковылял до винтовой лестницы и взобрался на третий этаж. Попадись мне сейчас кто-нибудь из местных вояк, топору нашлась бы работа, вполне отвечающая его первоначальному назначению.

Соединявшая этажи лестница тоже была деревянной, и я без труда вырубил из нее целое звено. Теперь можно было заняться осмотром раны. В левой брючине и во всем, что было надето под ней, зияла огромная дыра, словно прожженная серной кислотой, но моя плоть кое-как устояла, хотя и выглядела как вареное мясо (и это при моей-то дубленой шкуре!).

Сверху я отлично видел льдину, выглядевшую как озеро природного асфальта. Поверхность ее была абсолютно черна и продолжала куриться сизым дымком. Огнеметная машина находилась на прежнем месте и, словно обленившийся дракон, время от времени выпускала прямо перед собой негустую струю пламени. Оцепление также не покидало своих позиций, но от льдины старалось держаться в стороне.

Дальше расстилался город — серый каменный город под серым каменным небом.

Этажом ниже раздались осторожные шаги нескольких человек. Потом кто-то тихо сказал пару фраз на совершенно непонятном мне языке. Заскрипела сухая древесина — мои преследователи пытались приладить лестницу на место. Что ж, на это у них уйдет немало времени.

С площадки, на которой я находился, в глубь здания вел один-единственный полутемный коридор. Прихрамывая, я двинулся по нему, стараясь хотя бы по запаху определить назначение расположенных слева и справа помещений-клетушек. Здесь не пахло ни пищей, как в жилом доме, ни прокисшими испражнениями и немытым телом, как в тюрьме, ни благовониями, как в храме или борделе. Здесь вообще ничем не пахло, кроме пыли, и сырости. Можно было подумать, что здание необитаемо, но в какую бы комнатку я ни заглянул (ни одна из низеньких, чисто символических дверей, похожих на те, которые бывают в привокзальных туалетах да еще, кажется, в салунах Дикого Запада, не была заперта), везде имелось некое подобие мебели, посуда, стопки одеял.

Шагов через сто я оказался на другой лестничной площадке. Значит, как я и предполагал, в здание с противоположных сторон вели два входа, один из которых был уничтожен катаклизмом, ввергнувшем меня в этот мир. Из окошка открывался вид уже не на многострадальную льдину, а на брусчатую мостовую, посреди которой как раз в этот момент разворачивалась еще одна огнеметная машина. Людей видно не было, скорее всего они просто находились вне поля моего зрения.

Обложили, подумал я. Вход, понятное дело, перекрыт. Здание окружено и уже прочесывается, о чем свидетельствуют возбужденные голоса внизу и хлопанье дверей. Что делать медведю, которого охотники поднимают из берлоги? Идти на прорыв? Но охотники только этого и ждут. Затаиться? Отсидеться? Нет, не дадут покоя, гады. Затравят. Тут уж вообще никаких шансов не останется. Следовательно, из двух зол я выбираю меньшее и немедленно приступаю к активным действиям. Встречайте меня, охотнички! Вряд ли вам когда-нибудь приходилось бороться с таким зверем.

Стараясь ступать бесшумно, я спустился этажом ниже. На лестничной площадке никого не было, но из коридора доносился характерный звук большого шмона. Теперь от невидимых пока входных дверей меня отделяло всего двенадцать ступенек. Первые шесть я преодолел буквально на цыпочках, а с седьмой сиганул вниз, не обращая внимания на боль в ноге.

Дверь охраняли двое в униформе цвета засохшей грязи. У обоих в руках были громоздкие ружья, этакий гибрид керогаза с древним граммофоном. Меня они заметили на долю секунды позже, чем я их.

«Не надо, ребята, — еще в прыжке мысленно попросил я их. — Не будем ссориться. Улыбнитесь и отпустите меня на волю. Или не улыбайтесь, а просто сделайте вид, что ничего не заметили. Зачем связываться с тем, кто вам явно не по зубам? Зачем направлять на меня раструбы этих уродливых керогазов? Зря вы так, ребята! Я не хотел. Вы первые начали. Медведь имеет такое же право на жизнь, как и охотник. Да вот только лапа у него потяжелее. Из двух ваших жизней я возьму только одну. Ты вроде похудосочней, а главное — помоложе, вот и лежи себе в сторонке. Скоро оклемаешься. А ты, матерый и лохматый, ни ростом, ни плечами не уступающий мне, еще раз прости за то, что я не позволил убить себя».

Путаясь в каких-то шнурках и ремешках, я с трудом натянул чужую, непривычную одежду, а свои живописные лохмотья напялил на того из вояк, которого заранее приговорил к смерти. Ногой распахнув тяжелую, укрепленную кованым железом дверь, я вытолкнул полубесчувственного врага наружу. А уж там были начеку! Волна смердящего мазутом пламени почти мгновенно накрыла несчастного. Я и сам едва успел отскочить от всепоглощающей струи.

Для того чтобы выжить в условиях, для жизни мало приспособленных, нужно уметь предельно экономить силы. Но не менее важна и способность вложить всего себя в один-единственный удар или рывок. Именно это и требовалось от меня сейчас.

Перепрыгнув через угольно-черное, извивающееся тело (это была уже не агония, просто нестерпимый жар скручивал сухожилия трупа), я бросился вдогонку за медленно откатывающимся, угасающим пламенем. Расчет мой был настолько же прост, насколько и рискован. До машины метров двадцать. Интервал между выстрелами огнемета не может быть меньше двух-трех секунд. Это вам не автомат Калашникова. Еще секунду-две набросим на запоздалую реакцию стрелка, ведь я как-никак одет в привычную, может быть, даже милую его глазу форму. А за четыре секунды преодолеть двадцать метров — задача вполне выполнимая. Остаются еще смертоносные шарики, но это уж как кому повезет.

Нет, зря я подумал о стрелке плохо. Хорошим он оказался воином, решительным и быстрым. Огнемет сработал, когда до машины оставалось еще шагов пять. Чудом предвосхитив этот момент, я резко вильнул в сторону. Ревущее пламя пронеслось где-то совсем рядом, опалив щеку, плечо, волосы. Я захлебнулся раскаленным воздухом и почти ослеп. Моя одежда и даже борода вспыхнули. Колотили меня в жизни без счета и без жалости, топили как в воде, так и в грязи, даже на кол сажали, но вот живьем жгли, наверное, в первый раз.

В такой ситуации самое опасное — потерять самообладание. Не обращая внимания на боль, я продолжал бежать изо всех сил, успевая оглядываться по сторонам. Ничего подходящего поблизости не было — ни лужи, ни высокой травы, ни даже рыхлой земли. Только один камень — камень шлифованный, камень тесаный, камень дикий. Я быстро удалялся от огнеметной машины, которая неуклюже маневрировала, пытаясь развернуться, и встречный поток воздуха еще сильнее раздувал объявшее меня пламя. Несколько раз в меня стреляли, но все белые шарики пролетали мимо. Когда они разбивались, мокрое пятно на камне быстро высыхало, оставляя отметину, похожую на след наждака.

Внезапно стемнело, как будто я на всем бегу влетел под своды туннеля. Все вокруг теперь блестело от дождя, хотя еще секунду назад ветер гонял по брусчатке пыль. Преследователи, как пешие, так и механизированные, пропали, лишь где-то сбоку промелькнула смутная человеческая фигура, одетая совсем иначе, чем они. Творилось черт знает что. Там, где минуту назад была моя нещадно закопченная льдина, торчали в линию три дома. Что за наваждение!

У меня в глазах все замелькало, как в кадрах киноленты, которую пустили с бешеной скоростью, предварительно склеив начало с концом.

Пробежав в этом хаотическом мельтешении света и тени еще шагов десять, я врезался во что-то невидимое, но массивное и упал. Снова посветлело, а следы дождя как ветром сдуло. Огнеметная машина опять скрежетала сзади, но стрелять ей мешала преследующая меня толпа горе-вояк. Далеко справа за громадами домов все еще продолжала дымиться черная плоскость льдины. Белые шарики летали в воздухе, как снежки на масленицу. Один со звонким хлопком раскололся о стену в паре метров от меня.

Когда разум не в состоянии помочь, я всегда даю волю инстинктам. Именно инстинкт подсказал мне, что пора сворачивать в первый попавшийся переулок. Именно инстинкт через полсотню шагов вывел меня к неглубокой канаве, где тем не менее вполне хватило воды, чтобы сбить пламя. И он же окончательно спас меня от преследователей, не позволив проскочить мимо литой чугунной решетки, прикрывавшей вход в городскую клоаку.

Медведь, хоть и потеряв порядочный кусок шкуры, все же ушел от облавы. Теперь, чтобы уцелеть, ему придется стать лисой — забиться в глубокую нору, как можно реже показываться на глаза людям, питаться чем Бог пошлет, присматриваться и ждать. Ну что же, к такой жизни мне не привыкать.

Совсем недавно над городом разнеслась серия гулких и немелодичных звуков, словно кто-то крутнул ручку огромной расстроенной шарманки. На улицах сразу зашаркали и загомонили толпы людей. Как сказал бы мой покойный дедушка: отбой воздушной тревоги. Сильно же здесь боятся таких, как я!

Место, в котором я нашел себе временный приют, особым комфортом не отличалось, как и все подобные сооружения на свете. С потолка обильно капало, стены покрывала мерзкая слизь, ноги по щиколотку утопали в жиже, пахнувшей отнюдь не хризантемами. Повсюду шныряли короткохвостые ушастые грызуны, заменявшие здесь крыс. Мне они были сейчас почти как братья, и, если бы только мог, я с удовольствием угостил их чем-нибудь вкусненьким. Я понимал, если начнется ливень, они своевременно предупредят меня об опасности.

В данный момент я был занят тем, что на ощупь проводил ревизию ущерба, нанесенного моему телу. В разной степени пострадала почти четвертая часть кожи, но глубокие раны отсутствовали, а главное, были целы все кости. Борода наполовину выгорела, поэтому оставшуюся часть пришлось соскоблить ножом. С двумя вещами я никогда не расстаюсь — с вечной зажигалкой из Хархаби и самозатачивающимся лесагетским ножом, который невозможно сломать и трудно потерять: оказавшись на определенном расстоянии от владельца, он издает довольно громкий дребезжащий звук.

Пора было без спешки поразмыслить над сложившейся ситуацией. Что, интересно, занесло меня в этот мир — случайность или предопределенность? Связано ли это как-то с видением, посетившим меня в Леденце? Ответа нет и пока не предвидится. Анализа, безусловно, заслуживает и природа явления, благодаря которому я оказался здесь. Вероятнее всего, тут имел место перенос части пространства из одного мира в другой. Межпространственная щель наоборот… Возможно, все случившееся как-то связано с дальнейшим развитием Тропы. А может, и нет. К этой задачке мы вернемся позднее, когда поднакопим информации. И последний вопрос — менее кардинальный, но для меня как раз самый животрепещущий. Почему, едва оказавшись в этом мире, я сразу стал предметом беспощадной охоты? Логично предположить, что подобные происшествия здесь обычны и хозяева не ждут от них ничего, кроме неприятностей. Отсюда и столь решительные ответные действия. Конечно, в чем-то их можно понять, но я все же терпеть не могу людей, стреляющих прежде, чем успели познакомиться.

Я еще раз потрогал свое бедро, от которого кожа отставала буквально клочьями. Чем это они меня так приласкали? Похоже, какая-то суперкислота. Видал я озера, в которых незадачливый пловец растворялся вместе с костями за час-полтора, встречался и с ящерицей, плевок которой разъедал стальные доспехи, но эта штука похлеще будет. Даже на камне оспины остаются. А что уж про человека говорить… Невольно я вспомнил кровавую кашу, в которую почти мгновенно превратилось лицо несчастного мясника.

Да, после таких дел и Леденец раем покажется. Там хоть заранее знаешь, с какой стороны подвоха ждать. А это место, прямо скажу, мне с самого начала не понравилось. Это вам не шумный и пестрый город вольных торговцев, ремесленников и попрошаек, где легко затеряться в уличной или базарной толчее. Здесь чувствуется жесткий неукоснительный порядок, регламентирующий все и всех. Такая атмосфера бывает во время осады или когда в городе правит безумный тиран, а равно — безумное божество. Вавилон времен Навуходоносора, Рим Калигулы, Венеция дожей, сталинская Москва… Выжить в подобных условиях всегда тяжело, особенно чужаку, одним фактом своего появления здесь поставленному вне закона. Впрочем, мне еще никогда и нигде не было легко. Но раньше азарт гнал меня навстречу опасности, к черту на рога, сейчас же я отсиживаюсь в зловонной норе, выжидая, когда опасность минует сама собой. Что это, приобретенная с годами мудрость или просто усталость?

Такого понятия, как абсолютный мрак, для меня не существует. В случае крайней необходимости я могу видеть, даже не поднимая век. Поэтому мне не составило особого труда заметить объемистый пакет, приткнувшийся невдалеке от меня на сравнительно сухом выступе стены. Судя по тому, что крысы, выказывавшие к сему предмету неподдельный интерес, еще не успели распотрошить его, он появился здесь совсем недавно. Хранить такой пакет мог что угодно, начиная от обыкновенных кухонных отбросов и кончая дохлой комнатной собачкой, но я все же не поленился и дотронулся до него. Пакет был абсолютно сух и даже еще не успел остыть до привычной для подземелья температуры (в таких вещах я тонко разбираюсь). Значит, он попал сюда всего за несколько минут до моего появления.

Примерно час я просидел неподвижно, чутко вслушиваясь и зорко всматриваясь, но не уловил иных звуков, кроме всплеска падающих капель и писка крыс. Ни огонька, ни слабой тени. Искать же следы в этой полужидкой, медленно текущей в сторону центрального коллектора каше было заведомо бессмысленно.

И тогда я занялся непосредственно пакетом. Даже вблизи никакого тиканья слышно не было. Материал тяжелый и плотный, похожий на парусину, но по краям скорее склеенный, чем сшитый. Содержимое довольно занятно и могло быть разделено на три категории. Первая: еда и питье. Сушеное почти до костяной твердости мясо, что-то похожее одновременно и на хлеб, и на сыр — крупнозернистая сыпучая масса, жидкость в прозрачной пузатой баклажке. Всего понемногу — пару раз плотно перекусить. Вторая: одежда из той же ткани, что и пакет. Покроем напоминала трофейный мундир, но попросторнее, а главное, поновее, без дырок и кровавых пятен. К этой же категории относилась и обувь, тяжелая и неудобная, похожая на пару диэлектрических галош из прессованного картона. И третья категория: неизвестно что. Какие-то разъемные кубики, баночки и флакончики с остро пахнущим жидким и желеобразным содержимым. Не то лекарства, не то приправы к довольно неаппетитной на вид пище.

Запихнув все обратно, я вернул пакет на прежнее место. Если это предназначено не мне, то пусть и лежит, где лежало. А если наоборот — не в моих правилах принимать подарки от незнакомых людей. Тем более делать то, к чему тебя принуждают. Ведь содержимое пакета было красноречивее слов: перекуси, выпей, оденься поприличней и выходи наверх, опасности нет.

Меня не потеряли, не оставили в покое, просто охота пошла по другим правилам. (Если только в травлю медведя не вмешалось Общество защиты животных.) Ладно, побегаем. Первым делом сменим засвеченное место. Пусть меня поищут еще раз.

Вскоре, впрочем, выяснилось, что возможность маневра у меня ограниченна. Одни ответвления клоаки были заперты на такие могучие решетки, что свернуть их можно было разве что динамитом, другие оказались затоплены фекальными водами. Соваться в главный коллектор я не решился и после нескольких часов скитаний нашел приют в каком-то тупичке, имевшем сразу два преимущества: единственный путь подхода надежно контролировался, тем более что здесь хватало света, падающего через решетку дождевого стока, а в случае опасности можно было выбраться на поверхность, сдвинув все ту же решетку в сторону.

Поначалу я решил бодрствовать, дожидаясь дальнейшего развития событий, но последние перипетии до того измотали меня, что тяга ко сну из физиологической потребности вскоре превратилась в маниакальную идею. Еще час, подумал я, и можно рехнуться. К чему этот мазохизм? От краткого отдыха хуже не будет.

Заснул я со спокойной душой, а проснувшись, сразу увидел знакомый пакет, валявшийся почти у моих ног. Что, он сам за мной прискакал? Или его крысы притащили? Проспал… Обидно. А ведь до самых недавних пор ко мне (спящему или бодрствующему — без разницы) даже муха не могла подобраться незаметно.

Содержимое пакета было примерно то же плюс обоюдоострый стилет, явно не предназначенный для маникюра или чистки картофеля. Длина стандартная — примерно двенадцать дюймов. Бороздки для стока крови. И вообще штучка красивая. Вот только рукоять неудобная, шершавая, как рашпиль.

Снабдив меня оружием, они продемонстрировали полное доверие. Хотя всерьез сражаться такой игрушкой можно только с крысами. Уж лучше бы свой смертоубийственный керогаз-граммофон подбросили. Хотя нет, я бы и сам не доверил какое-нибудь серьезное оружие, к примеру — гранатомет, первому встречному гостю из другого мира.

Значит, меня по-прежнему настойчиво понуждают выйти на поверхность, намекая при этом, что от внимания неизвестных доброхотов избавиться невозможно. Впрочем, зла они мне не желают. В противном случае этот стилет уже торчал бы в моей глазной впадине или яремной вене (тыкать меня железом в другие места занятие неблагодарное).

Что же, ладно! Я принимаю вызов. Следующий ход за мной. Только не надейтесь, что я стану разыгрывать какой-нибудь общеизвестный дебют под чужую диктовку. Я сыграю вразрез всем правилам. И не в шахматы, а в кости.

Перещупав на предмет обнаружения какой-нибудь радиоактивной или химической метки все швы на одежде, я напялил на себя новый костюмчик, а все остальное постарался уничтожить или схоронить поглубже. Исключение было сделано только для стилета. К еде я даже не притронулся. Нет более надежных вожжей для человеческой психики, чем всякие хитрые снадобья, подмешанные в пищу или воду.

Клоаку я покинул уже не таясь, но совсем не в том месте, где спустился. Впрочем, столь примитивная уловка вряд ли могла обмануть тех, кто дважды безо всякого труда выследил меня под землей, но облегчать их труд я не собирался. Посмотрим еще, где сподручней затеряться — в подполье, с темными, но известными наперечет путями, или на городских улочках и задворках, пути по которым неисповедимы.

За время моего подземного сидения город не стал симпатичнее. Заплаты на его шкуре так и бросались в глаза. Вот дом, трижды разрезанный по вертикали и трижды достроенный из камня другой фактуры и формы. Вот в булыжную площадь вдается клин серой пемзы, еще хранящей следы упорного выжигания. Вот длинная монументальная лестница обрывается вдруг в глубокий котлован, словно выбитый дьявольским копытом, и на дне копошатся люди с тачками и заступами.

Прохожие встречались редко, и вид у всех был крайне озабоченный. Видимо, праздно шататься здесь не принято. Почти все они были одеты, как я.

Я тоже ускорил шаги, внимательно поглядывая по сторонам. Ничего похожего на уличные забегаловки, где можно было бы спокойно посидеть, на моем пути не попадалось. Несколько раз я проходил мимо зданий, построенных все в том же прагматично-унылом стиле, но более приземистых, чем остальные, и, как бы это лучше сказать… более внушительных с виду. Чувствовалось, что стены их раза в два толще обычного, а окна-бойницы, скупо разбросанные по широченному фасаду, можно было сосчитать по пальцам. Возле каждого из этих бастионов стояли молчаливые людские очереди, но я не решился присоединиться к какой-либо из них. Уж очень быстро возвращались те, кто проникал вовнутрь, и, выходя, никто ничего с собой не выносил, не жевал на ходу и не вытирал губы. За такой срок не успеешь ни поесть, ни Божьего благословения получить, разве что щелбана в лоб.

Места, через которое я со льдиной проник в этот мир, мне отыскать так и не удалось — или ориентиры подвели, или там все уже было засыпано и выровнено.

Какой-то прохожий, обгоняя меня, словно случайно задел плечом. Его сжатая в кулак ладонь на мгновение раскрылась, и я увидел в ней клок моей собственной свалявшейся и опаленной бороды. Вот вам и пароль!

И я пошел за этим человеком. Не оставлять же на поругание то, что долгое время согревало мою грудь и удивляло аборигенов Леденца, не имевших на лице никакой растительности. Со спины мой проводник выглядел сущим мозгляком, да еще и прихрамывал немного. Таких в секретные агенты не берут. А впрочем, откуда мне знать местные обычаи и правила. Может, колченогость здесь знак высшей доблести, как, например, у древних инков безобразно растянутые мочки ушей — знак благородного происхождения.

Шагов через двести мы поравнялись с какими-то руинами, внешне напоминавшими все другие дома на этой улице, но выглядевшими на тысячу лет старше. Вокруг было безлюдно, и я решил, что наступил подходящий момент для знакомства. Быстро догнав проводника, я просто взял его поперек туловища и внес под сумрачные, изъеденные временем своды. Он не сопротивлялся и даже ничем не выразил своего удивления. Единственно, чего я был удостоен, так это взгляда — долгого и внимательного, но лишенного чрезмерного любопытства, а тем более приязни. Ничего даже отдаленно напоминавшего оружие, деньги или документы у моего приятеля не оказалось, и я безо всяких церемоний подвесил его за шкирку на какую-то торчавшую из стены ржавую железяку. Почему-то я был уверен, что вреда это ему не причинит. Худ-то он был худ, но на удивление жилист, вертляв и цепок, тут меня не обманешь.

Клочки своей бороды я тщательно развеял по ветру. Если кому-нибудь они понадобятся снова, пусть теперь собирают по волоску. Затем, завернувшись в хламиду, позаимствованную у хромого, я пустился наутек — как можно быстрее, как можно скрытней, как можно ближе к людным местам. Нарвавшаяся на голодного волка овца-одиночка обречена; прибившись к стаду, она имеет весьма солидные шансы на спасение. Секретные агенты редко работают без поддержки, и я уходил где ползком, где зигзагами, путая след и выписывая петли — по темным коридорам от подъезда к подъезду, от дома к дому, от квартала к кварталу, через руины, свалки и пустыри. На тот случай, если бы меня стали искать по запаху, я сменил обувь. Выбросил старые, испытанные сапоги и напялил местные дурацкие бахилы, которые до этого хранил за пазухой. Обувь сама по себе не имеет индивидуального запаха. Для этого ей необходимо пропитаться человеческим потом.

Не жалея ни ног, ни времени, я вскоре достиг сравнительно людных районов и двинулся туда, куда направлялось большинство прохожих. Каких-либо признаков погони заметно не было, и я резко сбавил темп. Сейчас мне следовало сосредоточить внимание на всякой всячине, которая и является повседневной жизнью любого города. Если мне суждено задержаться здесь на какое-то время, надо хотя бы поверхностно познакомиться с местным бытом. Да и откушать чего-нибудь заведомо не отравленного вовсе не помешало бы. Мой добровольный пост что-то затянулся. От лупоглазой сырой рыбины, которую я сожрал, еще пребывая в Леденце, в моем брюхе не осталось даже воспоминаний.

Те немногие слова, которые удалось здесь услышать, не имели ничего общего с известными мне наречиями Тропы. Впрочем, довольно скоро стало ясно, что это язык флективного типа с довольно ограниченным словарем и несложной фонетикой. Язык воинов и ремесленников, а не краснобаев и поэтов.

Ничего даже приблизительно напоминавшего постоялые дворы, лавки, театры или закусочные я не обнаружил (комнатка с мясными тушами, в которой я принял первый бой, была не торговой точкой, а чем-то совсем другим), зато наткнулся на несколько мастерских. За их высокими, опять же каменными, заборами что-то клепали, пилили и жгли.

Присматриваясь к редким самодвижущимся экипажам, похожим одновременно и на колесницу Джаггернаута, и на примитивный паровой автомобиль, я вскоре уяснил принцип их действия. Огромные медные баки являлись бродильными установками, в которых штаммы необычайно эффективных дрожжевых грибков, перерабатывая углеводное горючее неизвестного мне типа (возможно, концентрированный раствор обычных Сахаров), создавали избыточное давление, способное производить механическую работу. Недаром от этих машин постоянно попахивало брагой. Вероятнее всего, и стрелявшее кислотными шариками ручное оружие действовало по тому же принципу.

Кроме того, я стал свидетелем странных развлечений, вызывавших живой интерес местной публики, даже самой занятой на вид. Люди в одинаковых железных масках и кольчужных перчатках выкатывали на середину улицы закрытую черной тканью клетку на колесах. В каждой такой клетке содержалась крупная флегматичная птица, по виду — сущая гарпия с тускло-бронзовым оперением и клювом, похожим на наконечник сарисы.[1] Человек в маске выпускал птицу из клетки, и представление начиналось. Птицу подбрасывали вверх, швыряли о мостовую, трясли, дергали за хвост и крылья, даже ногами топтали. Короче, дразнили самыми варварскими способами. И всякий раз жертва вела себя крайне пассивно — не пыталась улететь и даже не защищалась. Спустя некоторое время этот довольно-таки жалкий спектакль получал одобрение зрителей, после чего странная парочка переезжала на другое место, где все повторялось сначала. Так и не разгадав смысла происходящего, я махнул рукой. Пусть развлекаются как им нравится. Дело вкуса. В конце концов, бой быков и заклинание змей тоже не у всех вызывают восторг.

Продолжая прогулку, я пришел к заключению, что выбраться из города будет весьма нелегко, поскольку со всех сторон его окружали высокие и тщательно охраняемые стены. Были они серые, как и все вокруг, но определенно не каменные. Такой цвет могло иметь железо, долго хранившееся в сухом, бедном кислородом воздухе, или старый чугун. Через каждые сто — сто пятьдесят шагов над стенами возвышались могучие шестиугольные башни.

Я долго шел вдоль бастионов, рискуя привлечь внимание стражников, пока не оказался у ворот, напоминавших двери циклопического сейфа. Они были плотно закрыты, а напротив располагались сразу три готовые к бою огнеметные машины. Впрочем, узенькая калитка сбоку оставалась распахнутой настежь, и при мне через нее беспрепятственно вышли наружу несколько человек.

Как ни в чем не бывало я двинулся дальше, и скоро мое внимание привлек один из прохожих, чье поведение явно не соответствовало общепринятой норме. Например, даже стражники у ворот энергично топали на месте или мотались туда-сюда, как угодившие в клетку волки. А у этого ноги заплетались, и он останавливался через каждые пять-шесть шагов. Мука, написанная на его бледном лице, свидетельствовала, что человек не пьян и не одурманен наркотиками, а скорее всего тяжело болен. Сдавленные стоны несчастного нельзя было не услышать даже на противоположной стороне улицы, но никто из встречных не обращал на них внимания.

Совершенно не соображая, чем можно помочь этому человеку, я продолжал идти за ним следом. Что за жестокосердные люди населяют этот город! Никто не приостановился, никто даже кружки воды не предложил несчастному.

Возле дома-каземата, под стеной которого, как всегда, терпеливо ожидали чего-то с полсотни горожан, больной задержался и сделал несколько неверных шагов по направлению к дверям, но затем внезапно развернулся и побрел, не выбирая дороги. Отойдя не дальше квартала, он медленно присел, а затем резко опрокинулся на спину. Когда я приблизился, он был еще жив и в сознании, но какая-то неведомая сила ломала его тело, то выгибая дугой, то буквально скручивая в калачик. На лице, залитом слезами и слюной, застыла бессмысленная ухмылка. Теперь стало ясно, что он не жилец на этом свете.

Чтобы хоть как-то облегчить страдания умирающего, я сунул носок своего ботинка ему под затылок, до этого колотившийся о камни мостовой. Зрачки налитых кровью глаз сразу уставились на меня, а рука, скрюченные пальцы которой только что скребли одежду на груди, сделала судорожный, но вполне определенный жест: «Уходи!» Он гнал меня — единственного, кто проявил к нему хоть какое-то сочувствие.

Поведение прохожих тоже изменилось. До этого они упорно не замечали агонизирующее прямо посреди улицы тело, теперь же стали медленно собираться вокруг нас в толпу. Послышались не то возмущенные, не то угрожающие выкрики. Булыжник, просвистев в воздухе, угодил мне между лопаток. Я допустил какую-то вопиющую бестактность, и даже умирающий не оспаривал этого. Масла в огонь добавил один из уличных артистов, чуть не сбивший меня своей тележкой с ног. Надо полагать, он просто хотел узнать, что же здесь такое происходит, но его обычно полусонная, вялая птица вдруг дико заклекотала. Черное покрывало разлетелось под ударами ее когтей в клочья. Раскинув хоть и подрезанные, но еще достаточно сильные крылья, она бросилась на меня, как бойцовый петух на соперника, и едва не расшиблась при этом о прутья клетки. Только теперь я разглядел, что птица слепа — на месте ее глаз были глубоко запавшие, слипшиеся от гноя щелки.

На перемену в поведении птицы собравшиеся отреагировали яростными криками. Толпа отхлынула от меня как от прокаженного. Хозяин птицы, бросив свою тележку, побежал куда-то. В конце улицы уже показалось несколько фигур в землисто-бурой униформе. Торчавшие вверх раструбы ружей делали их похожими на бродячий духовой оркестр.

Если я в чем-либо и нуждался сейчас, то только не во внимании официальных лиц. Бережно перевернув умирающего на бок — его только что опять согнуло наподобие лука, — я энергично врезался в толпу. Большинство горожан шарахнулись в стороны, но чьи-то лапы все же попытались ухватить меня за одежду, и я не без удовольствия врезал их обладателю под ребро. Как же! Так я вам и дался, зверье бездушное!

В последних рядах толпы я наткнулся на приземистого малого, мусолившего щербатым ртом здоровенный ломоть чего-то съедобного. Голодным он не выглядел, а значит, вполне мог поделиться со мной. Походя щелкнув его по носу, я завладел этой незавидной жратвой, что вконец распалило собравшихся.

Но я уже быстро свернул в ближайший переулок, нырнул под низкую, облупленную арку, попетлял между громадами домов и оказался на совершенно пустой окраинной улочке. Отсюда и до ближайшего хода в клоаку было недалеко.

Как говорится, я оказался на прежних позициях.

Вновь сидя в сырой и зябкой норе, я раздумывал над планом побега из города.

Канализационная сеть, приютившая меня, скорее всего выходила за пределы стен. Но горожане были бы лопухами, оставив этот путь без контроля. А на лопухов они непохожи — укрепления, которые я видел, могли возвести только весьма педантичные и предусмотрительные люди. Недаром ведь главный коллектор, в который я все же заглянул однажды, с обеих сторон заканчивался тупиками, а стоки уходили неизвестно куда.

Летать, а тем более прыгать наподобие блохи я не умею. Остается либо лезть на стену, либо прорываться в ворота. Ведь должны же их открывать когда-нибудь. Калитку я в расчет не беру — скорее всего она ведет во двор прикрывающего ворота форта. Иначе ее охраняли бы надлежащим образом.

Интересно, а что ждет меня за стенами? Ведь неспроста они поставлены. Против добрых соседей такие бастионы не возводят. Кем мог быть человек, пытавшийся установить со мной связь? (Вопрос о том, как ему удалось меня выследить, пока опустим.) Не тайным ли лазутчиком тех, кто спит и видит эти стены разрушенными, а город лежащим в руинах?

Великие боги, сколько миров я прошел, и даже в самом ничтожном из них кипели гибельные страсти-мордасти, кто-то против кого-то постоянно воевал, плел интриги, сколачивал союзы и составлял заговоры. Люди разных рас и верований, захлебываясь в чужой и собственной крови, делили власть, богатство, землю, воду, женщин (кое-где наоборот — мужчин), скот, символы веры, источники знаний и рыбные промыслы. Как говаривал когда-то один хорошо знакомый мне правитель-поэт, впоследствии сваренный сыновьями в котле с кобыльим молоком:

С тех пор как люди получили разум,

Вселенная утратила покой.

Самоубийц и каннибалов разом

В своих друзьях я узнаю порой.

Почти во всех мирах Тропы, вне зависимости от того, кем они были населены раньше, я встречал себе подобных — людей, зачастую давно утративших привычный человеческий облик, но, бесспорно, принадлежащих к одному биологическому виду. Неистребимые, как тараканы, свирепые, как крокодилы, прожорливые, как саранча, они проникли всюду и обжились в местах, для жизни, казалось бы, совершенно не приспособленных. Куда-то они приходили как завоеватели, куда-то — как слуги, куда-то — тайком, как воры, и везде после этого гибли древние цивилизации, вымирали аборигены, выгорали леса, исчезало зверье, земля сотрясалась от грохота сражений, а воздух — от плача вдов и сирот. Другой мой приятель, нищенствующий философ-самоучка, на склоне лет провозгласивший себя мессией и кастрированный восторженными последователями, проповедовал: «Братья мои кровные, звери с человечьим ликом и змеиным нутром! Горе земле, что носит вас, и позор небесам, взирающим на дела рук ваших. Все меняется в этом мире, но только вы никогда не станете другими. Скорее волки примутся щипать траву, чем вы обратитесь к благу и милосердию. Говоря: „человек“, я говорю: „зло, порок и гибель“. Прозрейте и опомнитесь, пока не поздно. Уйдите из жизни добровольно. Освободите природу от себя и детей своих».

Уж и не помню, сколько раз я оказывался замешанным во всякие свары, вольно или невольно примыкая к одной из сторон, и всегда потом убеждался, что труды мои оказывались бесплодны, а нередко и вредны. Народ, сбросивший чужое ярмо, только о том и думал, на кого бы его надеть снова. Победившие рабы превращались в рабовладельцев, гонимые — в гонителей, униженные и оскорбленные — в торжествующую чернь.

И вот с некоторых пор я зарекся вмешиваться в любые конфликты, даже если их мотивы были внешне как бы очевидны. Как разобраться, кто был прав в свое время — Рим или Карфаген, гвельфы или гиббелины, исмаилиты или иммамиты? Уж если людям и нравится крошить себе подобных в лапшу, пусть делают это без моего участия. Я — пас! Отныне и во веки веков.

Наверное, единственное, что люди так никогда и не научатся контролировать, — это сны. Невозможно вызывать их по заказу или воспрепятствовать их явлению.

Вот и ныне, едва я уснул, как из небытия вернулись полузабытые лица, вновь я ласкал свою давно погибшую возлюбленную, беседовал с теми, от кого уже не осталось и праха, вновь простые человеческие чувства заставляли сжиматься мое сердце, я был таким же, как и прежде.

А потом все рухнуло в бездну, одновременно и беспросветно мрачную и переполненную скрыто кипящей недоброй мощью. Родившаяся там черная молния пронзила меня и, испепелив, унеслась вдаль. Я утратил способность видеть и слышать и уже в этом состоянии осознал, что был поражен вовсе не молнией, а тем самым сверхъестественным Звуком, однажды уже забросившим меня в неимоверную даль. Я вскочил и, двигаясь на ощупь, попытался отыскать дорогу наружу.

Стен вокруг меня не было! Я метнулся сначала в одну, потом в другую сторону, но тут же заставил себя замереть на месте. Если вновь произошел катаклизм, похожий на тот, что застал меня в Леденце, неизвестно еще, где я могу оказаться — может быть, на краю пропасти или посреди бездонной топи.

Постепенно в моих глазах стало светлеть, словно вокруг разгоралась ранняя тусклая заря. Меня окружало нечто похожее на редкий туман или взвешенную в воде легкую муть. Никаких признаков тверди или хляби не просматривалось. Так, наверное, выглядел мир до начала творения. Туман уплотнялся, формируя нечто похожее на человеческую фигуру, с ног до головы закутанную в серый саван. Могу поклясться, я уже где-то видел ее. Никак не реагируя на мое присутствие, призрак, словно гонимый ветром сгусток дыма, проплыл мимо и смешался с другими тенями, окружавшими меня. Из пустоты раздался голос — гулкий, далекий, неразборчивый. И тут же мутное сияние угасло, я услышал монотонный стук капель, одна из которых не преминула скатиться мне за шиворот, а мои ладони коснулись осклизлого холодного камня.

Я вновь был в своем подземелье. Поджилки мои тряслись, а в уши словно вату напихали. Уж и не помню, как я выбрался на поверхность.

Почему-то я ожидал увидеть там что угодно, вплоть до расплавленного железоникелевого океана (есть на Тропе и такой) или космической пустоты. Однако в городе ничего не изменилось — дома стояли на прежних местах, небо грязной простыней все так же нависало над крышами, где-то тарахтел бродильный двигатель, прохожие, как и прежде, деловито сновали по улицам. Любо-дорого было на них посмотреть — все чисто выбриты, предельно любезны друг с другом, аккуратно, хоть и несколько однообразно одеты. Если что-то и случилось, то совсем в другой части города. А может, все это мне только почудилось?

Нет, хватит с меня фокусов! Пора убираться отсюда, пока не поздно. И непременно через стену. Это единственная реальная возможность покинуть город. Только сначала нужно раздобыть веревку покрепче, а к ней какой-нибудь крюк.

Но меня опередили.

Я в последний раз осматривал свое нехитрое снаряжение (веревкой я разжился на одной из окраин, где ею был огорожен участок немощеной мостовой, а крюк изготовил самостоятельно из железного прута), когда моего слуха достигли звуки начавшейся облавы. Само собой, это были не крики загонщиков, шум трещоток и лай собак. Мои преследователи действовали пока что только мастерками — их негромкий ритмичный перестук доносился со всех сторон. Не желая вступать в открытый поединок, они решили живьем замуровать меня в подземелье. Примерно таким же образом барсук зарывает в своей норе всяких незваных гостей, будь то хитрая лиса или злобная охотничья шавка. Впрочем, не исключено, что единственный выход все же останется, но там меня будет дожидаться огнеметная машина и целая свора стрелков (в крайнем случае — прочная сеть и железная клетка).

Попадать во всякие ловушки мне не впервой. И похитрее бывали. Как-нибудь выкручусь. Ведь кроме опыта, интуиции и не совсем обычных способностей, на моей стороне (очень хотелось бы в это верить) еще и поддержка могучих запредельных сил. Как бы то ни было, подыхать в этой вонючей дыре я не собираюсь.

О новой опасности меня предупредили крысы. Обычно несуетливые и осторожные, они вдруг дружно заверещали и принялись в панике метаться по подземелью. Некоторое время спустя я уловил легкий уксусный запашок, сразу напомнивший мне о хрупких белых шариках. Окунув палец в мутную жижу, медленно стекавшую в сторону центрального коллектора, я тщательно обнюхал его. Так и есть! Та самая суперкислота. Пока ее концентрация в сточных водах еще невелика, но скоро пребывание в клоаке станет смертельно опасным для всего живого. Моим недоброжелателям не откажешь в серьезности намерений. Это сколько же бочек подобной гадости потребуется сюда залить? Воистину стрельба из пушки по воробьям.

Я еще не решил, как буду действовать в новых обстоятельствах, как из мрака навстречу мне выступила та самая закутанная в серое фигура, что уже являлась однажды в образе бесплотного призрака. Но, если тогда он вел себя совершенно отстраненно и в образовавшейся первозданной пустоте даже наши тени не пересеклись, его нынешнее появление сопровождал жест, который мог означать только одно: «Я друг».

Что это — новая хитрость врага? Или этот человек действительно хочет мне помочь? Сделав молниеносный выпад, я сдернул капюшон с его головы. Ага, старый знакомый! Не тебя ли я совсем недавно подвесил сушиться на сквознячке? Все тот же холодный изучающий взгляд. Все те же резкие, точные движения. Но теперь еще и дурацкая улыбка до ушей. Понимаешь ли ты хоть, что я могу раздавить тебя одним пальцем?

Намерения незваного гостя не оставляли никаких сомнений. В категорической форме он предлагал мне следовать за ним, очень живо изображая при этом, во что я превращусь в противном случае. Надо признаться — мимикой и жестами он владел бесподобно. Так скорчит рожу — (вылитый мертвец, да еще принявший смерть в великих муках.

Ладно, веди. Я махнул рукой в знак согласия. И он повел меня — прямо на стук ближайшего мастерка. Совсем недавно мне уже приходилось видеть этого человека со спины, но сейчас все в нем изменилось — исчезла сутулость, выпрямились плечи, другой стала походка, даже хромота пропала. Ну артист!

Раньше я избегал появляться в более светлом и просторном туннеле главного коллектора, мой же проводник устремился именно туда. Отшагав так порядочное расстояние, он приостановился и, указав пальцем себе под ноги, (сделал энергичный жест обеими руками от пояса к груди. Подымай, дескать.

Я присел и внимательно обследовал пол. Между двумя камнями имелась приличная щель (скорее даже — дыра), в которую и уходили сточные воды. Как же это я сразу не догадался, что в клоаке есть нижний, дренажный уровень. Только вот какая польза от этого открытия? Крыса в такую щель еще пролезет, кот или маленькая собачонка тоже, но уж никак не человек.

Проводник нетерпеливо тронул меня за плечо. Его лицедейство ничего, кроме раздражения, во мне не вызывало. Дался ему этот камень! Ведь он, наверное, пудов шесть весит, не меньше. Что я, подъемный кран?

Одна из крыс, примостившихся на сухом выступе стены, сорвалась вниз и запищала, словно угодила в кипяток. Да я уже и сам почувствовал неприятный зуд в промокших ботинках. Пора было всерьез побеспокоиться о собственном здоровье.

Вытесанный под клин камень сидел в своем гнезде прочно, как пробка в бутылке. Поднять, а вернее — выдернуть, его можно было, только обхватив руками с обеих сторон. Но щель-то была всего одна! Вот если бы сдвинуть камень хоть на пядь влево… Только чем? Эх, был бы здесь подходящий ломик…

Проводник, словно угадав эти мысли, быстро прошелся руками по моей одежде, пока не нащупал стилет, про который, честно признаться, я успел забыть. Вытащив его, я с сомнением осмотрел лезвие. Нет, ломик оно вряд ли заменит. Слишком хлипкое. Ну да ладно, попробуем.

Ударом каблука я до половины загнал стилет в щель между камнями, а затем нажал на рукоятку. Вместо ожидаемого хруста ломающегося металла раздался скрип сдвинувшегося с места камня. Спустя минуту я уже мог обхватить его, а все, что можно обхватить, можно и поднять, если только эта штука сделана не из свинца. Сточные воды потоком хлынули в открывшееся отверстие. Судя по их шуму, до дна нижнего тоннеля было не меньше трех-четырех метров. Приписав мою заминку нерешительности, проводник натянул на голову свой капюшон и: первым прыгнул в черный провал. Мне ничего не оставалось, как последовать его примеру.

В нижнем тоннеле смрад стоял совершенно невыносимый. От едких испарений слезились глаза и ныли едва затянувшиеся раны. Проводник зажег цилиндрический, оправленный в металлическую сетку фонарь. Уж не знаю, что там горело — спирт, керосин или какое-нибудь масло, но света хватало только на то, чтобы разглядеть кончики пальцев вытянутой руки. Затем он сбросил один из своих сапог — высокий, почти до паха — и, как журавль стоя на одной ноге, передал его мне. И как раз вовремя — моя собственная обувь грозила вот-вот развалиться. А как же он сам, интересно? Неужели собирается босиком шлепать по этой гадости? Но он поступил иначе — кошкой вспрыгнул мне на спину и расстался с другим сапогом.

Ладно, пусть едет. Мне не жалко. Лишь бы дорогу указывал. Потом посмотрим, кто сверху будет.

Его сапоги здорово меня выручили. Уж не знаю, из чего они были сделаны, но сухими остались до самого конца путешествия в клоаке. Когда я наконец увидел впереди пятно тусклого света и почувствовал на лице дуновение свежего ветерка, поток смешанных со смертельным зельем нечистот уже достигал моих бедер, а дохлые крысы плавали в нем, как клецки в супе.

Последняя преграда представляла собой мощную решетку, облепленную всякой засохшей дрянью. Многозубый запор с лязгом отскочил, едва мой седок вставил витой стержень в железное кольцо, вделанное в стену. От решетки до него было шагов пять. Хитрый замок — снаружи не откроешь.

Не доходя до устья коллектора, уже при ясном свете, проводник придержал меня. Показав три пальца, он серией быстрых жестов изобразил вооруженного человека. Значит, выход охраняют по меньшей мере трое. Хорошенькое дельце! Опять мордобой намечается.

Как умел, я задал ему вопрос на языке глухонемых: «Поможешь?», но он, все так же оценивающе глядя на меня, решительно отмежевался.

Ну и черт с тобой! Обойдусь. Бесцеремонно сбросив седока на сухое место, я подобрался поближе к выходу из тоннеля. Шум моих шагов заглушал грохот потока, низвергавшегося во вместительный отстойник, содержимое которого было густым, маслянистым и черным, как мазут. На поверхности этой жижи ясно отражались фигуры трех стражников, стоявших на берегу чуть повыше меня. Располагались они, надо сказать, тактически грамотно. Двое — шагов на десять вправо от порученной их охране дыры, третий — настолько же влево. Пока будешь заниматься той парочкой, их товарищ всегда успеет выстрелить или вызвать подмогу. Эх, имей я толкового напарника…

Ну да ладно. Не торчать же здесь вечно. Встав рядом с проводником, я разулся. Один сапог вернул хозяину, а другой до краев наполнил адским коктейлем из отравленного потока. Смертельной опасности он еще не представлял, но глаза и слизистые оболочки мог сжечь запросто.

Выскочив из своей норы, как чертик из табакерки, я швырнул сапог в одиноко стоявшего стражника, а сам бросился на двух других. Бежать пришлось вверх по крутому склону, и поэтому вместо трех прыжков я сделал все пять. Каждый из них запечатлелся в моем сознании, словно кадры замедленной киносъемки.

Первый прыжок. Сапог еще в полете. Меня заметили, но действенно отреагировать пока не успели.

Второй. Стражник, в которого брошен сапог, вскидывает руки, не то защищаясь от неожиданного подарка, не то собираясь ловить его. Двое других потянулись к оружию.

Третий. Сапог попадает стражнику в грудь, и тот с ног до головы окатывается едким душем. Его товарищи вcкидывают свои фузеи.[2]

Четвертый. Сапог свою задачу выполнил, опасность слева не угрожает. Зато справа два ствола смотрят мне прямо в лицо.

Пятый. За мгновение до выстрелов я кувырком кидаюсь на землю. Белые шарики уносятся в сторону, а я всей своей массой, помноженной на приличное ускорение, сбиваю стрелков с ног. Все! Финиш! Лежите, ребята, не дергайтесь, пока я добрый.

Проводник мой тем временем тоже выбрался на бережок, приблизился к ослепленному стражнику, которого боль заставила принимать самые невероятные позы, и ногой отшвырнул его оружие подальше. Принял, так сказать, посильное участие в боевых действиях.

И опять я оказался в глупейшем положении. Меня, видавшего виды волка, вели как собачонку на поводке, и я даже не пробовал огрызаться. И, главное, шли мы совсем не туда, куда вроде бы полагалось идти беглецам — подальше от города, в глушь, — а в противоположном направлении, к бастионам, уже обозначившимся на горизонте. Такой маневр не мог не озадачить меня.

Несколько раз я дергал моего проводника за одежду и многозначительно тыкал большим пальцем себе за спину, но он лишь ухмылялся, продолжая энергично следовать прежним курсом. При этом он тщательно обходил открытые места, придерживаясь лощин и густых зарослей какого-то полузасохшего злака. Он не забывал ободрять меня, очень забавно изображая жевательно-глотательные движения, ожидающие нас впереди, а также долженствующее наступить после этого чувство желудочного удовлетворения.

Зачем, спрашивается, я иду за этим клоуном? Кругом вольная воля или по крайней мере ее видимость. Ни люди, ни животные поблизости не обретаются. Обозримое пространство похоже на вспаханное, но заброшенное поле, только плуг, совершивший это благое дело, имел, надо думать, космические размеры: лес на склонах ближайшей борозды кажется гребенкой побуревшего жнивья. Затеряться в подобном пейзаже сущий пустяк. Сбежать, что ли? Прямо сейчас. Босому, натощак, в истлевшем тряпье. Нет, подожду. Надеюсь, еще не поздно.

Когда стена города оказалась от нас на таком расстоянии, что стали различимы покрывавшие ее поверхность замысловатые узоры — не то каббалистические знаки, не то следы давней осады, — мы спустились в неглубокую извилистую канаву и дальнейший путь продолжили ползком. В ста шагах от цели (если только стена была этой целью) среди заросших мхом и кустарником развалин, уже почти утративших всякое сходство с искусственным сооружением, нас дожидалась заранее припрятанная одежда, обувь и еда. Здесь же, как я вскоре понял, мы должны были неопределенно долгий срок дожидаться кого-то или чего-то.

Проводник мой времени даром не терял. Едва я успел переодеться и утолить голод, как он стал задавать мне вопросы — вернее, один-единственный вопрос, но на разных языках. Знал он их, надо признать, немало, но на Тропе встречаются полиглоты и позаковыристей. Временами отдельные слова казались мне смутно знакомыми, но общий смысл фразы оставался за пределами разумения. Взаимопонимание было достигнуто лишь после того, как мой визави добрался до языка лукавого племени урвакшей, давно утративших свою родину и промышлявших в разных мирах Тропы торговлей, соглядатайством, а нередко и разбоем.

— Какие побуждения привели тебя в наши пределы, добрые или злые? — приблизительно так понял я смысл первого вопроса.

— Случай. — Я долго подыскивал подходящее слово, поскольку успел основательно подзабыть язык урвакшей.

— Откуда ты родом и как прозываешься?

— Я странствую так давно, что уже позабыл родную страну. — Такой ответ избавлял меня от лишних расспросов. — В краю, из которого я попал сюда, меня звали Вахикештара, что означает: Пожиратель Рыбьих Потрохов. Есть у меня и другие имена. Артем, Клайнор, Метч, Эджер, Схинай…

— Достойному мужу приличествуют достойные имена. Меня ты можешь называть просто Хавр. Хавр Развеселый, если угодно. Я полноправный обитатель этого города, хотя и стал таким уже в зрелые годы. Жить за стенами имеет право только тот, кто там родился. Но для меня было сделано исключение. Надеюсь, то же самое ожидает и тебя.

— Не люблю исключений, — сдержанно ответил я. — И в этом городе задерживаться не собираюсь. Скорее всего я даже не войду в него.

— Позволь узнать, а куда же ты денешься?

— Пойду куда глаза глядят. Должны же здесь быть такие места, где на людей не охотятся с… огненными копьями. — На языке урвакшей не существовало слово «огнемет».

— Вокруг ты найдешь много всяких любопытных мест. Но, насколько мне известно, среди них нет ни одного, где человек бы чувствовал себя в безопасности. Особенно — чужак. Сомневаюсь, что ты сможешь перевалить через те холмы. — Он махнул рукой куда-то назад. — Самым разумным для тебя будет вернуться вместе со мной в город. I

— Повторяю, я попал сюда случайно. Зачем тебе удери живать меня? Поступай как знаешь, а я пойду своей дорогой.

— Тут нет твоей дороги.

— Тут нет, — согласился я. — Но за пределами вашего мира она существует.

— Никогда не говори такого при горожанах. За пределами нашего мира существует одна только Изнанка. Попасть туда не так уж сложно, но это гораздо хуже, чем живьем лечь в могилу. Постарайся запомнить эти слова.

— Не говори загадками.

— Разве мои слова кажутся тебе загадкой? Боюсь, ты еще не в состоянии понять все хитросплетения нашей жизни.

— Может быть. Тогда хотя бы объясни мне, чего ради мы сидим в этой куче мусора?

— Нам необходимо пробраться за стены. Здесь оставаться опасно. Я жду удобного момента.

— Разве нас не впустят в ворота?

— Меня, возможно, и впустят. Хотя потом и не миновать неприятностей. Тебя же непременно постараются убить.

— За что? Почему меня преследуют с таким ожесточением? Зачем вам моя кровь?

— Ты не понимаешь вещей настолько очевидных, что мне даже трудно объяснить их. Коренные жители могли бы воспринять твой вопрос как грубую издевку. Но я сам пришлый здесь и могу как-то понять твое недоумение. Когда случается… Сокрушение… или Перемежевка, называй как знаешь, в наш мир проникают порождения Изнанки. Они могут быть чем угодно: свирепым зверьем, неизлечимым мором, ордами кровожадных дикарей, всякой нежитью, жуткими явлениями, которым и названия даже не подберешь. Однажды, еще до возведения стен, это была прекрасная женщина, но сколько горя она принесла. Поэтому мы беспощадны к любым исчадиям Изнанки, даже самым невинным с виду. Всю дрянь, проникающую в наш мир, мы уничтожаем огнем и травилом.

— И вы уверены, что это идет на благо? — Из его слов я понял, что катаклизм, забросивший меня в эту страну, называется Сокрушением. И в понимании горожан я отнюдь не его жертва, а некое, так сказать, побочное проявление. Вроде как один из мелких бесов, сопровождающих пришествие Сатаны.

: — Вне всяких сомнений, — ответил он, ловко поигрывая ножом, которым недавно резал то, что здесь считается пищей. — Вокруг города расстилается огромная страна, чье население считает Сокрушения едва ли не благодатью и никак не борется с их последствиями. Знал бы ты только, что там творится. Хаос, дикость, беззаконие, насилие, злое чародейство. Люди, перемешавшись с перевертнями, сражаются друг с другом и с безмерно расплодившимися чудовищами. Многие сами уже давно перестали быть людьми. Сокрушения, поражающие этот край, куда более грандиозны и разрушительны, чем здесь. Еще ребенком мне приходилось спасаться и от стай гигантских росомах, и от легионов всепожирающих насекомых. Почти все мои сестры и братья умерли от неведомых болезней, а те, кто выжил, переродились в жутких монстров. Однажды граница разрушения прошла через наш дом. Видел бы ты, какие мрачные чудеса могут сопутствовать этому явлению. И тогда я сказал себе — все! Такая жизнь не для меня. Лучше быть последним метельщиком в городе, чем повелителем перевертней вне его стен.

— Значит, для тебя я по-прежнему остаюсь врагом? — Трудно было подыскивать нужные слова в этом языке полунамеков, предназначенном не столько для выражения мыслей, сколько для сокрытия их истинного смысла. — Порождением той самой неизвестной мне Изнанки? Зачем же тогда ты взялся помогать мне?

— Ну, например, меня могли об этом попросить, — загадочно улыбнулся Хавр.

— Кто? Туземцы, у которых я отбирал рыбу?

— И кроме того… — Безо всякой видимой причины он внезапно ударил меня ножом в руку, чуть повыше ладони, туда, где под кожей бился пульс. — …Кроме того, ты можешь здесь кое-кому помочь.

— Зачем ты это сделал? — Я машинально глянул на свое запястье, еще хранившее легкую белую вмятину, оставленную стальным лезвием.

— Ты обиделся? — опять ухмыльнулся он. — Разве я причинил тебе вред или хотя бы боль? Тот кинжал, который ты получил в подарок, имел один коварный секрет. Рукоять откована таким образом, что непременно изранит любую обхватившую его ладонь. Я специально держу такие штучки на видном месте. Как приманку для коварных друзей. А у тебя даже царапины не осталось. Отправляясь на последнюю встречу с тобой, я надел специальную одежду, защищающую от травила. Только благодаря ей я уцелел. Ты же барахтался в растворе травила, как ребенок в купели. И огонь для тебя не помеха. С людьми, даже вооружейными, ты расправляшься, как паук с мухами. Ты первое исчадие Изнанки, счастливо миновавшее все уготовленные ему ловушки.

— Опять ты про свою Изнанку! Да я про нее и слыхом не слыхивал. Ты путаешь меня с кем-то.

— Нет, не путаю. — Его глаза вдруг опасно блеснули. — Скажи, есть способ убить тебя?

— Даже если и есть, не надейся, что я тебе его открою! — огрызнулся я.

— Может быть, ты и в самом деле человек, но человек необыкновенный. Было бы в высшей мере глупо потерять тебя. Ты сумеешь принести городу огромную пользу.

— Ты так уверен в этом? — Мое раздражение не проходило.

— Конечно. Ты ведь говорил о каком-то своем пути?

— Говорил. Это главная цель моей жизни. Потому-то я и не могу остаться здесь.

— Не остаться. Задержаться. Пойми, как бы ни был ты силен и ловок, тебе не уйти далеко от города. Ты даже не подозреваешь, какие опасности подстерегают путников в этой стране, а особенно в Окаянном Краю и Приокоемье. Самое коварное Сокрушение не может сравниться с тем, что там считается чуть ли не обыденным делом. Мало кто знает об этом больше моего. Если ты послужишь городу, я послужу тебе.

— От лица кого ты говоришь? Если ты представляешь городскую власть, все можно было бы обделать намного проще, без лишней беготни и потасовок. А если за тобой никто не стоит, так и выражайся. Помоги, дескать, мне, а потом, быть может, я выручу тебя.

— Сейчас ты просто не в состоянии понять суть моих побуждений. Ты очень мало знаешь о нас. Тебе нужно оглядеться, обжиться. Для этого понадобится какой-то срок. Не нужно только торопиться. — Говоря так, он все время оглядывался то на окрестные пространства, то на городскую стену, то на небо.

— Не стоит меня уговаривать, как несмышленое дитя. Я всегда был довольно понятливым и, думаю, очень скоро дойду до всего своим умом. Но, если ты просветишь меня кое в чем, возражать не стану. Интересно, как ты сумел обнаружить меня в подземелье? Да и не один раз. Зачем подложил кинжал с режущей ручкой? Испытать меня хотел? Значит, заранее знал, что я не совсем обычный человек. От кого узнал? Кто попросил тебя помочь мне? Как ты выведал, что меня будут выкуривать из канализации травилом, — так, кажется, вы называете эту дрянь? Где раздобыл ключи от решетки? Для чего ведешь обратно в город? Похоже, ты наперед знаешь, как я поступлю в следующий раз, хотя я сам этого еще не знаю. Кто ты — колдун, предсказатель, ясновидец? Зачем я тебе нужен? И это еще не все вопросы, которые накопились у меня, Хавр Развеселый! Пока я не получу на них ответа, клянусь, даже пальцем для тебя не пошевелю.

— Я уже сказал: не торопись. Не все сразу. Даже многие из тех, кто родился и вырос в этом мире, не способны разобраться в его противоречиях. Кроме того, я недостаточно хорошо владею этим языком, чтобы выражаться предельно ясно. Потерпи немного, и ты узнаешь все, что тебя интересует, или все, что сможешь понять. А теперь помолчим. Мне нужно сосредоточиться. Мы и так уже заболтались. В этом городе каждый живет от Срока до Срока и никогда не может быть уверен в своем будущем. Мой Срок еще не близок, но он неотвратимо приближается. Время уходит, как кровь из раны. Сейчас моя, а значит, и твоя жизнь во многом зависит от удачи. — Он умолк и некоторое время спустя прошептал, обращаясь уже не ко мне, а к кому-то совсем другому: — О, Предвечные, повелители Исконников и перевертней, вспомните обо мне…

Лежа безо всякого дела в колючих кустах, под прикрытием древних камней, я развлекался тем, что, уподобив свой мозг ристалищу, стравливал на нем свой инстинкт (или предчувствие, если угодно) со своей же логикой. Инстинкт гнал меня назад, на опасный, но вольный простор. Логика советовала последовать вслед за Хавром в город. В конце концов победу с незначительным преимуществом одержала именно она. Решающий довод был таков: Хавр знает намного больше, чем говорит, и эти сведения из него нужно вытянуть любой ценой. Постигнув природу Сокрушения и тайны пресловутой Изнанки, я, быть может, сумею без особых трудностей выбраться из этого мира. Как говорил мой дядя, гостиничный швейцар: не найдя входа, нечего искать и выход.

Хавр вел себя как-то чудно. Он то впадал в странное болезненное забытье, едва ли не пуская слюни, то принимался энергично ворочаться, высматривал вокруг нечто недоступное моему взору. Его последние слова звучали как бред, да и сейчас он был явно не в себе. Не знаю даже, с кем его можно было сравнить — не то с входящим в экстаз шаманом, не то с курицей, пытающейся снести страусиное яйцо.

Чего, спрашивается, он ждет — помощи сообщников, прихода темноты (которая при мне тут еще ни разу не наступала), прибытия к городским стенам семи иерихонских труб или какого-нибудь чудесного знамения? Сколько может длиться это ожидание? Ведь он же сам говорил, что время уходит, как кровь из раны.

Голова моя еще не окончательно очистилась от паров проклятого травила, глаза слезились, усталость туманила сознание. Наверное, от всего этого окружающий пейзаж как бы плыл передо мной — стены города то казались древними заброшенными руинами, то вообще исчезали. Смутные тени скользили по земле и по воздуху. Мир стал пластичным, текучим, неверным. Небесный свод то наливался свинцовым мраком, то вновь становился мглисто-сизым. Реальность перетекала в мираж. Гряды лесистых холмов становились языками глетчеров, морские волны плескались там, где только что шелестела на ветру сухая трава, караван существ, похожих на гигантских кенгуру, плавными и синхронными прыжками уходил куда-то в сторону медленно разгоравшегося зеленоватого сияния. Временами мне даже чудилось, что рядом со мной лежит не тщедушный хитрец Хавр, а нечто вонючее и косматое, вроде бы даже не имеющее определенного облика.

Возможно, мои нервы были уже на пределе или это в атмосфере, как перед грозой, нарастало напряжение, но в душу стали закрадываться необъяснимый страх и отупляющая тоска.

— Очень скоро здесь станет довольно скверно, — произнес вдруг Хавр бесцветным голосом. — Но ты ничего не бойся. И не пробуй затыкать уши. Такое услышишь даже кожей. Потом я побегу вперед. Старайся от меня не отставать, но и не обгоняй. Еще неизвестно, с чем нам придется столкнуться. Если нас попытаются задержать, не щади ни людей, ни зверей, ни растений. Но, надеюсь, серьезной опасности нет. Сокрушение обещает быть не очень обширным.

— Ладно, — буркнул я. — Все ты заранее знаешь. Нельзя сказать, чтобы в этот момент у меня на душе было абсолютно спокойно. Сокрушение не относится к разряду событий, оставляющих зрителей равнодушными.

Я старался ни на секунду не расслабляться, но тем не менее удар Звука застал меня врасплох. Впечатление было такое, словно к моим вискам приставили контакты электрической машины. Приятелю моему Хавру тоже, видно, пришлось несладко, но уже в следующий миг он был на ногах. Памятуя о его предупреждении, я тоже не стал отлеживаться, хотя, видит Бог, стоило это мне немалых сил.

Естественно, я был готов к тому, что какая-то часть этого мира претерпит кардинальные изменения. И тем не менее когда прямо на твоих глазах на месте приличного куска крепостной стены, ни толщиной, ни высотой не уступающей своей знаменитой китайской сестрице, возникает экзотический, совершенно неуместный здесь лес, в котором зеленых красок куда меньше, чем оранжевых, охристых и фиолетовых, вначале это кажется галлюцинацией.

Лес вообще выглядел довольно странно: все деревья под одинаковым углом были наклонены влево, а их кроны, похожие на огромные пучки павлиньих перьев, еще трепетали под ветром неведомого мира. Навстречу нам вместе с волной теплого ароматного воздуха неслись стаи мелких, как моль, бабочек. Метровый обрубок пестро раскрашенного змеиного тела извивался у черты, отделявшей кочковатую, заросшую сорняками пустошь от пышных сиреневых мхов, в которых наши ноги увязли по щиколотку. Сокрушение действительно оказалось не очень обширным — не больше четверти гектара леса, клинообразной кляксой врезавшегося в серую шкуру города. В нем не оказалось ни растений, ни живых существ, пожелавших задержать нас, и, когда где-то в центре города огромная трещотка возвестила тревогу, сапоги наши уже стучали по брусчатке мостовой на приличном расстоянии от злополучного места.

Хавр привел меня в дом, внешне ничем не отличавшийся от всех остальных на этой улице. Там, в полупустой унылой комнате, где прямо из стены торчала ржавая водопроводная труба, а над канализационной дырой кружилась одинокая муха, я впервые за долгое время поел по-человечески, то есть с употреблением столовой посуды. Миска у хозяина имелась всего одна, и мы поочередно брали из нее маленькими лопатками пресное, полузасохшее крошево непонятного происхождения. Что-что, а гурманство не входило в число местных пристрастий.

— Твой розыск продолжается, — сказал Хавр, закончив трапезу. — Стражники у отстойника должны были хорошо запомнить тебя. Надеюсь, меня они не видели. До лучших времен ты останешься в этой комнате. У нас не принято питаться дома, но я раздобуду какую-нибудь еду. Ни в коем случае не пей из городского водопровода. Я сам буду приносить тебе воду. В крайнем случае можешь утолить жажду из дождевой лужи. Но это в самом крайнем… Хотя на этом этаже никто больше не живет, к дверям не подходи и свет не зажигай. — Он указал на вделанный в стену газовый светильник. — И еще: ты видел слепых птиц, которых возят по улицам в клетках?

— Видел.

— Слышал, как они кричат?

— Приходилось.

— Для тебя их крик означает опасность. Сразу же уходи отсюда. Спрячься. Ты это умеешь. Потом вернешься, или я сам найду тебя.

— Значит, птицы могут учуять меня?

— Необязательно. Но вполне возможно.

— Даже через стену?

— От тебя за сто шагов канализацией разит.

Врет, подумал я. Что-то не слышал я до сих пор о птицах с собачьим обонянием. Зачем оно им — облака нюхать?

— Конечно, — продолжал Хавр, — ты можешь покинуть мой кров хоть сейчас, но тогда уже не жди никакой помощи. Более того, как законопослушный горожанин я должен буду участвовать в поисках скрывшегося перевертня.

— А не боишься, что я потом выдам тебя?

— Перевертней не берут живыми. — Он зевнул. — А теперь давай спать. Возможно, тебе не нужен отдых, но мне он просто необходим.

Мы легли в разных углах комнаты — я на какое-то тряпье, Хавр на сложенный вдвое плащ, — но оба только делали вид, что спим. Не знаю, какие мысли лезли в голову моему хозяину, а я вновь и вновь восстанавливал в памяти все наши сегодняшние разговоры, стараясь отыскать хоть какую-нибудь зацепку в этом винегрете из недомолвок, загадок и полунамеков. Однако меня вовсе не занимало, где в его словах была ложь, а где правда. Правда нередко зависит не столько от искренности, сколько от компетентности собеседника, который с чистым сердцем может излагать тебе самые дикие бредни. А ложь, являясь покрывалом для истины, способна указать, где эту самую истину искать. Сейчас меня интересовало совсем другое.

Я уже понял, что кто-то собирается таскать моими руками каштаны из огня. Вполне возможно, что стилет с коварным секретом, поход через отравленную клоаку и сх ватка со стражей — всего лишь разные этапы проверки моих физических кондиций. Будем считать, эту проверку я прошел. Кому же теперь мне придется служить? Этому мозгляку Хавру? Некой тайной организации, стоящей за его спиной? Или действительно городу, что кажется мне наименее вероятным. Нельзя браться за рискованное дело, если не знаешь, кто твой союзник, а кто враг, откуда ожидать удара, а откуда — поддержки. Думаю, со временем я все выясню. А пока мне придется держаться Хавра. То, что некоторые его поступки кажутся нелогичными или необъяснимыми, скорее мои проблемы, чем его. В конце концов, не будем забывать, что именно он вывел меня из подземного лабиринта, а потом вновь переправил в город, пусть и несколько необычным путем. Хотя тут сразу возникает новая загадка: как он узнал о надвигающемся Сокрушении? Предчувствует он их, что ли? Боюсь, я недооцениваю своего нового приятеля.

Как раз в этот момент Хавр кашлянул и зашевелился в своем углу.

— Не спится? — спросил я и, не дождавшись ответа, добавил: — Согласен на твое предложение. Но никаких клятв ты от меня не дождешься. Если я заподозрю, что со мной поступают нечестно, то и сам буду действовать соответствующим образом.

Хавр вздохнул, но снова ничего не ответил. Любая определенность облегчает душу, и, повернувшись на другой бок, я спокойно уснул.

После завтрака, состоявшего из жалких остатков ужина, мне был преподан первый урок местной речи. По словам Хавра, это было необходимо уже потому, что на горожан язык урвакшей действует примерно так же, как волчий вой на сторожевых псов. Видно, в свое время эти лихие ребята чем-то очень не потрафили местному населению.

В лингвистические дебри мы не лезли, ограничиваясь минимально необходимым для бытового общения уровнем. Среди всего прочего я узнал, что для горожан (дитсов, как назвал их Хавр. «А почему дитсов?» — полюбопытствовал я. «Потому что город этот называется Дит». — «Ничего себе!») понятие «Сокрушение» имеет более широкий смысл, подразумевающий не только непредсказуемое и катастрофическое внедрение в реальное пространство частицы некоего инфернального мира, но и возмездие за человеческие грехи, что-то вроде конца света местного масштаба.

Так прошло немало времени. Кстати, измеряю его здесь в следующих единицах: местная минута равна семидесяти ударам сердца среднестатистического человека, час — семистам его вдохам, год состоит из семи месяцев, каждый из которых соответствует менструальному циклу опять же среднестатистической женщины. Понятие суток отсутствует. «Завтра» обозначает — после того, как проснемся. В разговорах часто упоминается еще и какой-то Срок, но его длительность и принцип исчисления я так и не понял.

Я отъедался пресной и сухой, как жмых, пищей. Пил воду, которую Хавр, наверное, приносил из ближайшей лужи. Отсыпался на жестком ложе. Практиковался в языке. Задавал своему покровителю всякие каверзные вопросы. Регулярно брился. Копил силы. Маялся от скуки.

Выходить наружу мне по-прежнему строжайше запрещалось — розыск исчадий Изнанки не имеет срока давности. Хавр, надолго покидая дом, плел какие-то сложные интриги, направленные на мою реабилитацию, но произойти это могло — так он объяснил — только после прохождения мной некоего сложного, почти сакрального обряда, смысл и детали которого пока не афишировались.

Я уже знал, что все горожане обязаны строго соблюдать определенный кодекс поведения, подразумевающий личную скромность, воздержание, трудолюбие и послушание. И чем более высокое положение в местной иерархии занимает человек, тем упорнее он обязан смирять плоть и дух. Вот, оказывается, почему такой затрапезный вид у моего хозяина, состоящего в немалой должности Блюстителя Заоколья — нечто среднее между советником по внешним сношениям и шефом разведслужбы.

Мне было трудно понять, что заставляет его, да и всех других дитсов тянуть свою нелегкую лямку. Привычка? Слепая вера? Страх? Выгода? Или вне стен действительно живется во сто крат хуже? Да и на свой главный вопрос: каково конкретно мое будущее предназначение — я так и не смог получить ответ. Единственное, что удалось вытянуть из Хавра, — действовать мне придется вне стен и под минимальным контролем. Это называется пустить щуку в реку. Не пришлось бы ему, дурачку, потом пожалеть о своей доверчивости.

Да вот только на дурачка Хавр Развеселый, Блюститель Заоколья, совсем непохож. Где-то здесь кроется подвох.

— Очень скоро твоя судьба может измениться к лучшему, — сказал он мне однажды. — Тебе будет оказана редкая, исключительная честь. Впервые после возведения стен порождение Изнанки получит права исконного горожанина.

— И когда же состоится столь трогательная церемония? — спросил я, продолжая беспечно валяться в своем уже обжитом углу.

— Прямо сейчас.

— Предупреждать же надо! — Я сел, прислонившись спиной к холодной стене. — Надеюсь, у меня ничего не отрежут?

— Нет.

— И в кипяток окунать не будут?

— Нет, конечно. Этой процедуре у нас подвергаются все новорожденные дети. Бывает, конечно, что некоторым она не идет на пользу. Но такие случаи крайне редки.

— Тогда согласен. Думаю, вредить своим детям вы не станете.

— Нам пора. Откладывать дальше небезопасно. — Мне показалось, что Хавр немного взволнован, но это можно было объяснить естественным пиететом верующего перед всяким святым таинством.

Далеко идти не пришлось. Возле дома-цитадели, предназначение которого мне досель оставалось неизвестным, слева и справа от входа жались к стенам две очереди — одна совсем коротенькая, состоявшая только из женщин с новорожденными детьми на руках (не было при них ни отцов, ни бабушек, ни крестных), вторая же довольно длинная, сформированная из лиц обоих полов и всех возрастов вперемешку. По указанию Хавра мы пристроились в затылок к какой-то юной мамаше, с беззаботным видом кормившей свое чадо грудью.

— Может, и ты меня на ручки возьмешь? — шутки ради спросил я Хавра.

— Если сможешь прямо сейчас обмочиться, то непременно, — довольно рассеянно ответил он.

Позади нас уже стояла дама средних лет с двумя хныкающими близнецами. На мой взгляд, положение складывалось пикантное, если не сказать больше. Представьте себе двух немолодых уже мужиков, дожидающихся приема, к примеру, у педиатра или гинеколога. Тут нехотя застесняешься. Конечно, учитывая исключительные обстоятельства — пол Хавра и мой возраст, — нас могли бы обслужить и без очереди. Однако моя названая «мамаша» никакой инициативы в этом вопросе не проявляла.

И вообще все здесь вели себя крайне тактично и сдержанно. Вперед не лезли даже согбенные патриархи и явные инвалиды. На какие-либо преимущества не претендовали и вооруженные стражники, в немалом числе затесавшиеся среди цивильного люда.

Тем временем подошел наш черед. Вход был общий, но сразу за ним приемная разделялась на две части, и я не мог видеть, что же происходит за стенкой. То помещение, в котором мы оказались, сообщалось посредством забранного решеткой проема с просторным залом, напоминавшим алхимическую лабораторию. Там суетились похожие друг на друга, болезненно полные, сплошь бритоголовые люди. С потолочных крючьев свисало два котла. Из большого, чугунного, все время наливали в глиняные стаканчики какое-то варево — наверное, клиентам из смешанной очереди. Маленький, медный, был накрыт крышкой. Он-то, наверное (а точнее, его содержимое), и предназначался для новорожденных. Как же, самое лучшее — детям!

Хавр несколько раз постучал костяшками пальцев по решетке, но на нас пока никто не обращал внимания. Бритоголовые были вежливы, но не радушны, предупредительны, но не заботливы. Обликом своим эти люди резко отличались от уже примелькавшихся мне горожан. Их бледные, одутловатые лица масляно блестели, а формы тела не допускали возможности самостоятельно почесать кое-какие из интимных мест. Голоса, которыми они перекликались, навевали воспоминания о лучших тенорах итальянской оперы.

Хавр опять деликатно постучал по решетке. Один из толстяков мельком глянул в нашу сторону, и его лицо переменилось, как у ребенка, увидевшего не сказочного, а всамделишного Змея Горыныча. Он сказал, вернее, пропищал что-то, и все его товарищи, бросив работу, сгрудились напротив нас у решетки.

Они знают, кто стоит перед ними, догадался я. Их заранее предупредили. Что же, чувства этих людей можно понять. Как-никак, я первое исчадие Изнанки, которое им довелось увидеть в натуре. Точно так же пялились бы богопослушные христиане на приспешника дьявола, явившегося за святым причастием в храм.

Один из толстяков вышел наконец из оцепенения и, вернувшись к медному котлу, зачерпнул из него в глиняный стаканчик, размером ненамного превышающий наперсток. Остальные негодующе загалдели и замахали на него руками. Стаканчик был спешно заменен наполненным до краев пузатеньким горшочком. Его просунули между прутьев решетки, но вручили не мне, а Хавру. После этого все умолкли, выпучив гляделки и разинув рты. Ну ни дать ни взять футбольные фанаты за секунду до пробития пенальти.

— Ты должен выпить это, — с нажимом сказал Хавр, протягивая мне горшочек.

— И это вся церемония? — делано удивился я.

— Если хочешь, можешь потом сплясать.

Весьма скромно, подумал я. Ни тебе хора певчих, ни горящих свечей, ни цветов, ни благовоний. Хлебнул — и отваливай. Но почему толстяки так смотрят на меня? Почему ухмыляется Хавр? Чего они все ждут? Чтобы я, отведав этой бурды, провалился в преисподнюю? Или же огненным фейерверком вознесся на небо?

Я осторожно принял горшочек и потянул носом. Хм, ничего особенного. Пахнет травяным отваром. Сама жидкость теплая и мутноватая. Чем-то похожим бабушка в детстве заставляла меня полоскать горло при ангине. Но даже она при этом не смотрела мне в рот с таким интересом, как эта толстомясая компания. Ну ничего, поиграю я на ваших нервишках!

Мимикой изображая готовность глотнуть, я поднес горшочек к губам, замер в таком положении на полминуты, а потом, словно передумав, вернулся в прежнюю позицию.

Кто-то разочарованно вздохнул, и на него зашикали.

— Тебе что-то мешает? Сухая корка в глотке застряла? — смиренно спросил Хавр.

— Не привык, знаешь ли, пить без закуски. Вели подать чего-нибудь солененького.

— Слез моих тебе, что ли, накапать? Пей, это не закусывают. Пей, или мы поссоримся.

Краем глаза я уже заметил сквозь окно, что стражники покинули очередь и рассредоточиваются по площади. Из-за поворота выкатила огнеметная машина и, остановившись, с шумом выпустила избыток газа. Снаружи донесся топот немалого числа ног — толпу спешно убирали подальше.

Вот даже как! Ставки пошли нешуточные. Чем же таким, интересно, меня собираются напоить? Почему стража, рассыпавшись в цепь, торопливо заряжает свои уродливые пушки? Значит, сейчас я для них опасен. А выпив содержимое горшочка, сразу стану мил и близок. Приобщусь, так сказать… Может, это какая-нибудь вакцина против болезней, заносимых сюда Сокрушениями? Да, задали задачку.

— Ты погубишь себя, если не выпьешь, — свистящим шепотом произнес Хавр. — И меня, наверное, тоже…

Сделав испуганный вид, я отшатнулся и как бы нечаянно пролил несколько капель жидкости на ладонь. Никакого ощущения — ни боли, ни зуда.

— Хорошо. — Я изобразил покорность. — Закусочки вы, значит, пожалели… Ладно. Да вот только не привык я пить в одиночку. Давай пополам, а?

Хавр наклонился к горшку и сделал несколько глотков. Движения кадыка подтверждали, что загадочный напиток благополучно проскочил в его пищевод. Но и после этого я выждал минуту-другую. Только убедившись, что мой искуситель жив-здоров и даже не поперхнулся, я сделал первый глоток, вернее даже — смочил губы.

Вкус спитого чая. Язык не щиплет, слезу не гонит. Второй глоток не внес в мое самочувствие никаких изменений, точно так же, как третий и все последующие.

Пусть радуются, подумал я. Все равно, как только выйду на улицу, выблюю все без остатка.

Но не тут-то было! Толстяки, довольно загомонив, отобрали у меня пустой горшочек и вернулись к своим прежним занятиям. Только один все еще стоял у решетки, внимательно присматриваясь ко мне и перекатывая в ладонях блестящий медный диск, разделенный пополам чертой перфорации. Но только глядел он на меня совсем по-другому — не как на черта с рогами, а как на выхолощенного мерина.

— Пойдем отсюда, — сказал я Хавру. — Что-то дух здесь тяжелый.

— Сразу уходить нельзя. Подождем немного. Да и дело надо до конца довести.

Насмотревшись вдоволь, толстяк легко переломил диск и одну его половинку отдал мне. Отполированную поверхность металла покрывала густая сеть линий, похожих на руны.

— Это знак приобщения к Братской Чаше, — сказал Хавр. — Береги его и предъявляй всякий раз, когда снова придешь сюда.

Нет, у него явно что-то не в порядке с головой. В следующий раз я попаду сюда только в том случае, если меня притащат на веревке.

На площади перед зданием уже не было ни стражи, ни огнеметной машины, ни обеих очередей. Только сильно попахивало перекисшей брагой.

— Ну теперь-то все наконец? — спросил я, когда мы оказались наедине. — Мне поверили? Я могу больше не опасаться за свою жизнь? Воду пить можно?

— Воду пить можно. Хоть бочками. — Что-то в тоне Хавра насторожило меня.

— А что нельзя?

— Скоро все должно проясниться. — Он явно недоговаривал нечто важное. — Ты прошел обязательную, но только первую ступень посвящения. Теперь я должен представить тебя Сходке Блюстителей. Это непреложный порядок. Так, кстати, поступают со всяким достигшим совершеннолетия горожанином. Только Сходка может решить окончательно, где тебе жить и чем заниматься.

— Да не собираюсь я с вами жить! — Я уже не сдерживал раздражения. — Мы же так не договаривались! Единственное, на что я согласился, так это на временное сотрудничество! А тут, вижу, опять все сначала!

— Успокойся. Я от своих слов не отказываюсь. Но и Сходке не могу перечить. А там не все думают одинаково, — с самым невинным видом сообщил он. — Кого-то я сумел склонить на свою сторону, кого-то — нет. Будем надеяться на лучшее. Хотя разговор будет непростой.

— Но ведь до этого ты мне ни о какой Сходке даже не намекал?

— А разве я намекал, что ее не существует? — Это с его стороны была уже явная наглость.

Мне осталось только сплюнуть с досады. Обвели вокруг пальца, как мальчишку! Нет, больше я здесь никому не поверю.

— Самое время дать тебе один совет, — как ни в чем не бывало продолжал Хавр. — Ты не умеешь вести важные беседы. Слова сыплются из тебя, как дождь из тучи. Нередко ты говоришь такое, что потом может быть истолковано против тебя. Впредь старайся обдумывать каждый звук. Иногда стоит и умолчать кое о чем, а кое-что немного приукрасить.

— Ты советуешь мне лгать?

— Ни в коем случае! Заветы возбраняют нам лгать, — едва ли не с возмущением возразил он. — Но ложь становится таковой только в силу своей очевидности. Если, к примеру, я стану выдавать себя за женщину, то, безусловно, солгу. А если ложь недоказуема, это уже что-то совсем иное. Добросовестное заблуждение, невинная ошибка, спорная истина, наконец… Да и нельзя быть врагом самому себе. Только у глупца на языке то же самое, что и на уме. Ведь в драке ты будешь защищаться. Умей защищаться и в беседе. Это и ребенку ясно.

— Куда ты клонишь? Говори прямо.

— Не упоминай на Сходке о наших первых встречах, особенно о том, что я вывел тебя из канализации. Запомни, ты самостоятельно нашел выход к отстойнику, а в город вернулся, перебравшись через стену. В каком именно месте, указать не можешь. Не запомнил. Мы встретились случайно примерно двенадцать Сроков тому назад. И с тех пор ты живешь у меня.

— Да хоть объясни, что это такое — ваш Срок?

— Очень скоро ты все узнаешь. — Возможно, мне и почудилось, но в голосе Хавра прозвучало скрытое злорадство.

Хотел я послать его подальше, но не нашел в языке дитсов ругательства, более грубого, чем: «Чтоб тебе в Заоколье жить!» Вместо этого я спросил:

— И когда же состоится ваша Сходка?

— Это будет зависеть от тебя самого. Братская Чаша на разных людей действует по-разному. — Все это звучало в высшей степени загадочно. — Но нужный момент я не упущу, не бойся.

Дом Блюстителей, увенчанный пузатой сигнальной башней, был, наверное, самым монументальным зданием в городе, но с фасада выглядел так, словно давно предназначался на снос. Он демонстрировал не мощь и величие власти, а ее жертвенность и скромность. В низком сумрачном зале, по которому безо всяких помех гулял ветер, вдоль стены стояло шестеро человек разного роста, одетых в одинаковые груботканые накидки. Никто из них не выглядел баловнем судьбы, а некоторые и вовсе имели весьма изможденный вид. Будь у меня с собой что-нибудь съестное, я обязательно бы поделился с ними. Некоторое исключение составлял разве что чрезмерно упитанный кастрат, один из тех, что шуровали в Доме Братской Чаши. Но уж ему-то завидовать — последнее дело.

Одни Блюстители вполголоса беседовали между собой, другие молчали, опустив головы и уронив руки, словно отдыхая после тяжелого труда. Хавр присоединился к ним, а я в одиночестве остался стоять в центре зала, чувствуя, как сквозняк шевелит волосы на моем затылке.

Тем временем какой-то старик приблизился ко мне и протянул здоровенный трехгранный гвоздь, каким скрепляют балки деревянных мостов.

— Покажи-ка, на что ты способен, — весьма дружелюбно предложил он.

Прежде чем он успел опустить руку, гвоздь, согнутый в обруч, уже сомкнулся вокруг его шеи.

— И все у вас в Изнанке такие сильные? — осведомился он, с довольным видом ощупывая ошейник.

— Нет, — ответил я. — Другие куда сильнее. Продолжая добродушно улыбаться, старик вернулся на прежнее место. Мальчик внес поднос с глиняными кубками, судя по всему — пустыми, и Блюстители разобрали их.

— Пора начинать, — усталым голосом сказала женщина, лицо которой было почти скрыто капюшоном, похожим на те, что перед казнью надевают висельникам. — Как можно подробнее расскажи нам об Изнанке. — Это относилось уже ко мне. — Каким способом вы посылаете на нас Сокрушения? Какие силы подвластны вам? Какие планы у повелителей перевертней?

— Я ничего не знаю о том, что вы называете Изнанкой. Большую часть своей жизни я провел, странствуя от одного мира к другому. Совершенно случайно я угодил в это самое Сокрушение. Вот так и оказался здесь.

— Ты лжешь, — все так же устало, но с непоколебимой уверенностью произнесла женщина. — Даже слепец признает в тебе порождение Изнанки. И как ты только посмел явиться сюда, перевертень.

Взглядом я поискал Хавра, но он держал себя так, словно все происходящее вовсе его не касалось. Вот гадина!

— Если вы мне не доверяете, то прогоните прочь. Я пойду дальше своим путем, и вы обо мне больше никогда не услышите.

— Ах, вот чего ты хочешь, — слабо улыбнулась женщина. — Разнюхав здесь все, что только можно, ты намереваешься соединиться с сообщниками. За стенами их бродит немало.

— У меня нет сообщников ни за стенами, ни внутри их. Для меня ваш мир всего лишь ступенька на бесконечной лестнице мироздания. Цель моя неимоверно далека. Задерживаться здесь я не собираюсь.

— О чем ты говоришь? — с укоризной сказала женщина. — Единственная лестница отсюда ведет в Изнанку, мир, являющийся полной противоположностью нашему. И называется эта лестница — Сокрушение. Уйти отсюда каким-либо другим способом невозможно. Это общеизвестная истина. Ты опять попался на лжи.

— Но нельзя же так строго, — вступил в разговор человек, чья жутко изуродованная нижняя челюсть открывала на всеобщее обозрение щербатый рот. — Вполне возможно, он действительно ничего не слышал об Изнанке. Свой мир они, должно быть, называют иначе. Изнанкой для них скорее всего будет как раз все это. — Он обвел рукой зал. — Верно я говорю, любезный?

— Сюда я попал из мира, который сам же назвал Леденцом. Его исконное наименование мне неизвестно. Это океан, сплошь покрытый толстым слоем льда. Там нет ни гор, ни лесов, ни степей. Вообще никаких признаков суши. В нем меня и застало то, что вы называете Сокрушением. Все произошло внезапно. Только что я стоял посреди ледяной пустыни, и вот — меня уже окружает каменный город. Суть случившегося до сих пор остается для меня загадкой.

— В том мире живут люди? — осведомился крайний слева в шеренге Блюстителей, до сих пор не проронивший ни слова.

— Да, дикари, промышляющие рыболовством. Единственное, что они умеют, это вязать сети из рыбьих кишок да мастерить костяные остроги.

— Долго ли ты пробыл там?

— Долго. Родившиеся при мне дети успели подрасти.

— А где ты научился нашей речи?

— Меня учил присутствующий здесь Хавр, Блюститель Заоколья.

— Зачем?

— Чтобы сейчас вы могли свободно беседовать с ним, — с раздражением вмешался Хавр.

— И ты сумел освоить его за столь короткий срок? — продолжал допрашивать меня этот зануда.

— Когда знаешь два десятка языков, освоить двадцать первый уже несложно. Да и к тому же память у меня отличная.

— Кстати, — подал голос старик в ошейнике. — Каковы границы твоих способностей? Как долго ты можешь обходиться без воздуха? Опасны ли для тебя огонь и железо? Подвержен ли ты болезням? Есть ли мера твоим силам? И наконец, смертен ли ты?

— Смертно все, включая небо и землю. Несколько раз я тяжело болел, но всегда преодолевал хворь. Правда, это было давно. Насчет огня и железа ответить затрудняюсь. Зависит от того, сколько огня и какое железо. Совсем без воздуха я обходиться не могу, но в случае нужды умею дышать очень экономно. О других своих способностях распространяться не буду. Их лучше испытать на деле.

— Ты таким родился?

— Нет. Проходя через многочисленные миры, я каждый раз немного менялся. Иногда эти изменения были естественны, иногда — насильственны. Силу мышц и прочность кожи мне даровала любимая женщина, но к этому ее принудил отец, один из величайших негодяев, с каким мне только пришлось встретиться.

— Случалось ли тебе использовать свою силу во вред людям?

— Да, когда мне приходится защищаться.

— Слыхал ли ты в других мирах о городе Дите?

— Нет, — ответил я, подумал немного и повторил: — Нет.

Старик хотел спросить еще что-то, но женщина-Блюститель опередила его:

— Нас не удивляют твои россказни. Изнанка живет не правдой, а ложью, в которой основательно поднаторела. Ваша главная цель — полностью извратить этот мир, уподобив его Изнанке. За пределами стен вы уже преуспели, особенно в Приокоемье. Но мы вам не поддадимся. Запомни это. Мы скопили достаточно сил, чтобы противостоять нашествию.

— Тогда я весьма рад за вас, сестричка, — сказал я как можно более смиренно. — Продолжайте в том же духе и дальше. Когда Изнанка рухнет, я буду это только приветствовать.

— И ты еще смеешь издеваться над нами. — Сказано это было уже совсем печально. — Нельзя устраивать ночлег в зверином логове, и нельзя давать приют перевертню. Так сказано в Заветах. Никогда досель исчадие Изнанки не удостаивалось чести предстать перед Сходкой Блюстителей. Это противоестественно. Кто-то плетет гнусные интриги. И я, кажется, знаю, кто он.

— Выражайся пристойно, любезная Ирлеф, — сказал тот из членов Сходки, который, стоя рядом с Хавром, время от времени переговаривался с ним. — Что позволено Блюстителю Бастионов, не подобает Блюстителю Заветов.

— Когда дело идет о жизни и смерти, о незыблемости стен и нашем будущем, уместны любые выражения. Хватит болтать впустую. Пора решить судьбу этого перевертня.

— Это никогда не поздно, — возразил щербатый. — Неразумно губить даже самого непримиримого врага, не выведав его планы. Когда еще в наших руках окажется подобный гость?

— Каждая минута его пребывания здесь опасна, — настаивала Ирлеф. — Никто не знает, на что он способен на самом деле. Возможно, он умеет читать чужие мысли, выжигать память, внушать дурные поступки.

— Я этого пока не ощущаю. — Щербатый, видимо, попытался улыбнуться, но его изуродованное лицо перекосилось в жуткой гримасе. — Пусть скажет, согласен ли он в случае прощения стать законопослушным горожанином, все труды и помыслы которого будут направлены на благо Дита. Обещает ли бороться с нашими врагами, кем бы они ни оказались и где бы ни встретились.

— Я согласен какое-то время послужить вам, если, конечно, это не будет связано с бессмысленным кровопролитием. Но остаться надолго не могу. Меня гонят вперед куда более могущественные силы, чем вы это себе можете представить. Попробуйте остановить реку. Она или прорвет запруду, или превратится в болото.

— Даже сейчас ты не хочешь повиниться, попросить о снисхождении, — словно сожалея о моей беспутной судьбе, сказала Ирлеф. — Разве это не ты причинил нам столько бед? Что скажет на это Блюститель Площадей и Улиц?

— Он, кто же еще, — спокойно и даже с некоторой ленцой сказал самый высокий из Блюстителей, ранее тоже не вмешивавшийся в наш интересный разговор. — Один стражник убит, четверо покалечено. Сотни до сих пор пребывают без сна и отдыха. Да и травила больше пятисот бочек на него перевели.

— Могу я сказать что-нибудь в свое оправдание? — Спектакль этот уже стал мне надоедать.

— Нет нужды, — отрезала Ирлеф.

— Пусть говорит, кому от этого хуже, — возразил старик.

— Даже самая безобидная тварь сопротивляется, когда ее хотят лишить жизни. Право на самозащиту — священное право любого существа. Стражник погиб не от моих рук, а от вашей огнеметной машины. Прежде чем стрелять, надо разобраться, кто перед тобой.

— На нем была твоя одежда, — уточнил Блюститель Площадей и Улиц.

— Я только попытался отвлечь внимание от себя. — На этот раз я, безусловно, покривил душой, да простят меня предки и потомки. — Что касается остальных, серьезно пострадать мог только один, которому досталось немного травила. Сильно разбавленного к тому же. Другие отделались ушибами. Зато в вашей канализации вся нечисть передохла.

— Ты хорошо сказал о праве живых существ на защиту, — произнесла Ирлеф. — Его-то мы и осуществляем, преследуя тебя. Не мы ворвались в твой дом, а ты в наш. Какое право может защищать дикого зверя, напавшего на мирное стадо!

— У зверя есть клыки и когти! — Я уже едва сдерживался. — Где они у меня? Почему вы заранее причисляете меня к своим смертельным врагам? Нельзя судить человека только за то, что он мог бы совершить! Единственная моя вина в том, что, спасая свою жизнь, я причинил урон преследователям! Простите меня за это! Или дайте возможность загладить вину!

— Как ты смеешь указывать нам! — Ирлеф дернулась, как от боли. — Можно подумать, это ты судишь нас, а не мы тебя. Дальнейшее разбирательство считаю бессмысленным. Предлагаю закончить на этом. Возражения есть?;

— Есть, — сказал Хавр. — Я хотел бы кое-что добавить.

— Говори, Блюститель Заоколья.

— Этот разговор начался не сегодня. И окончится, наверное, не завтра. Продолжая отсиживаться за стенами, мы обречены на гибель. За пищу, руду, лес и многое другое мы расплачиваемся оружием, которое рано или поздно обернется против нас. Нам приходится жить впроголодь, потому что вся приличная пища откладывается впрок. Но городу все равно не выдержать долгой осады. Не стоит тешить себя несбыточными надеждами. Наше счастье, что обитающие вне стен племена разобщены. А если они когда-нибудь объединятся? Уже сейчас ходят слухи, что исконники и перевертни Приокоемья признали общего властителя. Для нас это прямая угроза. Спасение я вижу только в одном. Пора от обороны переходить к наступлению. Распространять свое влияние как можно дальше. Ведь не все вокруг наши враги. Если вам так дороги стены — построим несколько новых городов, похожих на Дит. Но сначала нужно хорошенько оглядеться, произвести разведку, узнать, что изменилось в дальних и ближних землях. Разобраться, где друзья, а где враги. Внушить уверенность первым, прощупать слабые стороны вторых. Кто пойдет в логово перевертней? Кто осмелится пересечь Окаянный Край? Кто не устрашится встречи с живоглотами? Ты, Ирлеф? Или ты, Боштер? Или твои увальни-стражники, Евлук? Вот тут-то нам и понадобятся такие люди, как он, — последовал мелодраматический жест в мою сторону. — Конечно, этот человек еще не успел глубоко воспринять Заветы. Не все в нашей жизни понятно ему. Но в этом я не вижу особой беды. Главное, он с нами. Он приобщился к Братской Чаше.

— Еще неизвестно, подействует ли она на него, — с сомнением произнес Блюститель Площадей и Улиц. — Может, он вообще не человек.

— Очень скоро это станет ясно. Его Срок приближается, — ответил Хавр. — А теперь Сходке Блюстителей пора вынести решение. Мое мнение вы уже слышали. — Он осторожно поставил свой кубок обратно на поднос.

— Тогда пусть говорит Блюститель Бастионов. Он как никто другой должен быть обеспокоен безопасностью города. — Похоже, Ирлеф вновь старалась захватить инициативу.

— Даже если этот человек послан Изнанкой, он вряд ли сможет причинить вред стенам. Они и не перед такими устояли. С другой стороны, он действительно может принести городу пользу. Тем более если уже выпил Братскую Чашу. — Щербатый присоединил свой кубок к кубку Хавра.

— Смотри не пожалей потом, — сказала Ирлеф. — А ты, Блюститель Площадей и Улиц?

— Мне его бояться тоже нечего. Крепкие мужики нам нужны. А крысы в канализации действительно все передохли. Давно пора было ими заняться. Тем более что под землю мы спустили негодное травило. Ему давно срок вышел. Вот так.

На подносе уже стояли три кубка.

— Блюститель Ремесел?

— Я согласен простить его связи с Изнанкой. — Старик тронул обруч на своей шее. — Если, конечно, он снимет с меня эту штуку. А если говорить серьезно… не все здесь ясно до конца. Но доводы Блюстителя Заоколья кажутся мне убедительными.

— Блюститель Воды и Пищи?

— Я противник любых нарушений Заветов. Но не мне ли знать, насколько уязвим Дит. Даже если заполнить все хранилища, запасов хватит от силы на два года. Пищи извне поступает все меньше, и она худшего качества. Источники воды постепенно иссякают. Торговцы едут к нам с неохотой. Вольный Тракт опустел. В Приокоемье действительно творится что-то неладное. Даже возле Переправы неспокойно. Повторяю, я чту Заветы, но ведь в них не сказано, что нам следует уморить себя голодом. — Его кубок брякнул о поднос.

— Держитесь все вместе, и только тогда уцелеете. Так сказано в Заветах. Кто покинул отчий дом, тот отрезанный ломоть, и участь его достойна печали. Так сказано в Заветах. Кто решится сменять тесноту родных стен на дикую волю, тот умрет для сестер и братьев, — отчеканила Ирлеф. — Так сказано в Заветах. А теперь выслушаем Блюстителя Братской Чаши.

— К чему спорить попусту, — произнес кастрат детским голоском. — Он выпил зелейник и скоро поймет, что же это такое. Уверен, после этого он станет верным защитником Дита. Или слугой. А если надо — рабом. Его жизнь и смерть теперь в ваших руках, любезные. Поэтому я присоединяюсь к общему мнению.

— К общему? — В голосе Ирлеф прозвучало искреннее удивление. — Разве я уже высказалась? Не забывайте, что положительное решение по столь серьезному вопросу может быть вынесено только единогласно. — Она помолчала, слегка покачивая своим кубком. — Я не услышала от вас ничего нового, любезные Блюстители. Оставаться ли нам за стенами или покинуть их? Да, об этом говорят уже давно. Многих почему-то в последнее время тянет на простор. Подавай им, дескать, все Заоколье. У этого плана есть и свои сторонники, и свои противники. Но пока это всего лишь план. Тем более что он действительно противоречит Заветам. Еще не пришла пора обсуждать его. Здесь же мы собрались с единственной целью — решить участь этого существа. Извергнут ли он в наш мир Изнанкой или каким-то иным миром — малосущественно. Если тебе под одежду забралась змея, поздно выяснять, ядовита она или нет. Меня мало интересуют доводы тех, кто пригрел эту змею. Хотя остаются невыясненными несколько вопросов. Как этот перевертень нашел выход из канализации? Кто открыл ему предохранительную решетку? Как он сумел вновь вернуться в город? Почему весьма уважаемый мной Блюститель Заоколья Хавр продолжительное время укрывал его в своем жилище?

— Я уже объяснял. Случайно встретив этого человека на улице, я сразу понял, какую пользу он сможет принести городу. Да, Завет был нарушен. Я не отрицаю своей вины. Если Сходка Блюстителей потребует меня к ответу, я согласен понести любую кару. — Мой приятель с заносчивым видом глянул по сторонам.

— Тогда ты, быть может, объяснишь, любезный Хавр, почему два Сокрушения подряд застали нас всех врасплох? Такого уже давно не случалось.

— К твоему сведению, любезная Ирлеф, все в природе тоже подчиняется своим Заветам, — скучным голосом, как будто бы объясняя нечто само собой разумеющееся, начал Хавр. — Заветам неписаным и, как ни горько это сознавать, малодоступным нашему пониманию. Один из этих первостепенных Заветов называется случаем. Только случаю каждый из нас в отдельности обязан своему появлению на свет. Случай — добрая воля природы, а в равной мере — воля злая. Другой не менее существенный Завет — предопределенность. Не тебе, Ирлеф, объяснять, что каждый месяц у женщины наступает период, способствующий зачатию. Это к примеру. Природа, несомненно, также живет циклами, слишком долгими и слишком сложными, чтобы человек мог их разгадать. А теперь решай сама, что именно могло породить два Сокрушения подряд — случай или предопределенность.

— Тогда ты забыл третий и, наверное, любимый свой Завет — умысел. — Похоже, Ирлеф догадалась, что Хавр попросту издевается над ней, и попыталась найти достойный ответ.

— Неужели ты хочешь сказать, что я способен по своей воле вызвать Сокрушения?

— Сказать так значило бы прямо обвинить тебя в тягчайшем преступлении перед городом. А поскольку любое голословное обвинение есть нарушение Заветов, я, конечно же, ничего такого сказать не могла. Я всего лишь желала обратить внимание Сходки на то, что Изнанка, случайно или преднамеренно, обрушила на город два последовательных Сокрушения, оказавшихся полной неожиданностью для тех, кто призван с ними бороться. Плод этого промаха мы сейчас видим перед собой — живого, здорового да вдобавок еще и наглого перевертня. И кто же, спрашивается, спас его от заслуженной кары и теперь продолжает защищать? Не кто иной, как Блюститель Заоколья Хавр, который по издавна заведенному порядку обязан был если не предугадать время и место Сокрушения, то хотя бы принять участие в предотвращении его последствий. Однако ни в первом, ни во втором случае его даже близко не оказалось. А вот перевертень с тех пор стал неуловим. Где же он скрывался, кто его кормил, кто вывел из канализации? Где здесь, по мнению Хавра, может быть случайность, а где предопределенность?

— Ирлеф, тут не следствие, а суд. Еще до начала Сходки я сдал исчерпывающие сведения, удовлетворившие большинство из присутствующих. Волнующие тебя вопросы находятся вне круга полномочий Блюстителя Заветов. Ты только что справедливо заметила, что единственная цель, ради которой мы собрались здесь, — это решение участи одного случайно оказавшегося в нашем мире человека. Причастность его к Изнанке не доказана, некоторые физические качества могут оказаться весьма полезны для безопасности Дита, а приобщение к Братской Чаше влечет за собой всем нам понятные благотворные последствия. Шесть членов Сходки высказались в его пользу. Очередь за тобой. — На протяжении всей этой краткой речи Хавр кривился так, словно у него болели зубы. Понимал, видно, что ни переубедить, ни запугать, ни заморочить Ирлеф не удалось.

— Храня верность Заветам, — начала она очень тихо, — радея о несокрушимости стен, заботясь о собственной жизни, а более того, о жизни всех дитсов, я отказываю этому человеку в прощении. Пусть он умрет в свой Срок. — Кубок, брошенный об пол неловко, но от всей души, разлетелся на мелкие осколки, один из которых долетел даже до моих ног.

Вот так мне в очередной раз был вынесен смертный приговор. Почти всегда это довольно волнующая процедура. Последний раз, помнится, я был осужден на казнь Высшим Имперским Трибуналом Лесагета. Но тогда все было обставлено намного более впечатляюще. Процесс проходил на рыночной площади столицы в присутствии посланцев всех доминионов и при стечении несметного количества публики. Дамы строили мне глазки, а букмекеры заключали пари. Дюжина лучших адвокатов-крючкотворов сумели оспорить сорок четыре пункта обвинения из ста пятидесяти, что привело к переквалификации моих преступлений из категории «безмерно опасных» (медленное перетирание на мельничных жерновах) до «чрезвычайно опасных» (погребение живьем). Уж и не помню, как я из всего этого выкрутился.

Сходка тем временем приступила к обсуждению совсем других вопросов. Никто не подошел ко мне, кроме престарелого Блюстителя Ремесел.

— Ты ждешь кого-нибудь? — спросил он, когда я освободил его от обруча.

— Нет. Кого мне ждать? Вы ведь вроде вынесли мне смертный приговор.

— Бывает. Не переживай. А сейчас иди. На Сходке не принято присутствовать посторонним.

— Куда идти? — не понял я. — В темницу? На плаху?

— Иди куда хочешь. Ты же где-то обитал раньше. Здесь тебе делать нечего.

— А приговор?

— Приговор исполнится, не сомневайся. У нас с этим полный порядок.

Покинув Дом Блюстителей, я некоторое время бродил в его окрестностях, даже не зная, что подумать обо всем случившемся. Другое дело, если бы меня сразу заковали в железо или поволокли бы к ванне с травилом. Пришлось бы принимать ответные меры, а это всегда веселее, чем ждать неизвестно чего. Но никто не пытался меня задержать, более того, на рожах встречных стражников было написано полное благорасположение. Может, Блюстители разыграли передо мной какой-то шуточный спектакль, входящий в процедуру посвящения? Хотя вряд ли — достаточно вспомнить излишне эмоциональные, но предельно искренние тирады Ирлеф. Уж она-то не играла, или я ничего не понимаю в людях. Ну да ладно, дождусь Хавра, а там видно будет. Он, надеюсь, разъяснит мне ситуацию.

Вернувшись в наше жилье, я вдоволь напился воды и завалился спать. Конечно, это был не настоящий сон — приходилось, как говорится, держать ушки на макушке, — и, наверное, поэтому я совершенно не отдохнул. Побаливала голова и почему-то суставы. Таким разбитым я себя давно не чувствовал.

Есть совсем не хотелось, и я опять припал к крану. Вода теперь имела какой-то странный привкус и совсем не утоляла жажду. Я снова прилег. И долгое отсутствие Хавра, и вынесенный мне смертный приговор, и вообще все на свете почему-то перестало интересовать меня. Комната как будто расширилась, и противоположная стена отодвинулась в недостижимую даль. Попытка взглянуть в потолок успехом не увенчалась — шейные мышцы одеревенели и не подчинялись моей воле.

С окружающим миром определенно творилось что-то неладное. Тусклые, по преимуществу сероватые краски обычного здесь «ни дня, ни ночи» сменились густым зловещим пурпуром. Воздух загустел, стал горячим и не наполнял легкие. Все предметы, за которые я пытался ухватиться, предательским образом уклонялись. Затем кто-то невидимый, коварно таившийся в этой багровой мути, бросился на меня и скрутил в баранку, едва не переломив хребет.

Очнулся я на полу, у самых дверей, весь покрытый липким потом. Руки, ноги, спина и живот ныли так, словно верхом на мне семь суток подряд катались ведьмы. Голова гудела, сердце колотилось, во рту ощущался вкус крови и желчи.

С превеликим трудом я встал и сделал несколько шагов к выходу, но затем остановился. Только что испытанная нестерпимая боль развеяла все мои недавние иллюзии. Вот он, мой смертный приговор. Вот он, мой конец. Спасения нет и быть не может. Так зачем куда-то бежать, зачем молить о помощи тех, кто помочь тебе не в состоянии? Уж лучше умереть здесь в одиночестве, чем корчиться на мостовой, под равнодушными взглядами прохожих. Я очень хорошо помнил несчастного, которому по недомыслию хотел облегчить муки агонии. Без сомнения, мы были поражены одной и той же болезнью, вернее, одним и тем же ядом. Город не прощает отступников и чужаков. Действительно — с этим здесь полный порядок.

Следующий приступ был куда более долгим и мучительным. Я то каменел, парализованный неистовым напряжением всех своих мышц, то превращался в груду аморфной плоти, когда невозможно ни поднять веки, ни сглотнуть слюну. Я был одновременно и костром, и горящим на его угольях клубком обнаженных нервов. Меня сначала колесовали, потом лишили кожи, посыпали солью, а уж напоследок распяли на солнцепеке.

Краткую передышку, дарованную мне не из сострадания, а лишь как трамплин для новых пыток, я использовал для поиска орудия самоубийства. У меня был нож, но пальцы не могли сомкнуться вокруг его рукоятки, у меня была веревка, но я ни за что не сумел бы завязать ее удавкой, наконец, передо мной была грубая каменная стена, но, как ни колотил я по ней башкой, кроме синяков и ссадин, ничего не выколотил. Нет, умереть я должен был по-другому — раздавленным, униженным, покорным, утратившим волю, разум и человеческий облик.

Когда адская жаровня погасла в очередной раз и кровавый туман рассеялся, я узрел, что моя комната полным-полнехонька гостей. Прошло немало времени, прежде чем стало ясно — это не тени умерших, не ангелы смерти и не похоронная команда.

Меня удостоили своим посещением почти все Блюстители плюс еще целая куча неизвестного мне люда. Только Ирлеф не было видно, ее хрупкую фигуру, даже драпированную в бесформенный балахон, я узнал бы сразу. Все они стояли вокруг гордыми победителями и свысока взирали на меня — мычащего как скотина, извивающегося как червяк.

— Ты хотел узнать о нашей жизни как можно больше, — произнес Хавр торжественно. — Такое время наступило. Сейчас ты узнаешь нечто действительно важное, являющееся такой же неотъемлемой частью существования дитсов, как Заветы. Любой человек, родившийся здесь или, как я, удостоенный статуса полноправного горожанина в зрелом возрасте, должен испить Братскую Чашу. Сделав это однажды, он навсегда обретает верность и послушание. В Чаше содержится особый напиток — зелейник, свойство которого таково, что человек, через определенный Срок не принявший его вновь, обречен на смерть в невыносимых муках, часть из которых ты недавно испытал. Поэтому в нашем городе нет ни тюремщиков, ни экзекуторов, ни палачей. Виновный в тяжком преступлении просто лишается очередной Братской Чаши. Видишь, как все просто. Хочешь жить — трудись на общее благо, повинуйся ради своего блага и блюди Заветы. У нас было подозрение, что ты не человек и не подвластен действию зелейника. Поэтому некоторые Блюстители отнеслись к тебе пристрастно. Однако эти сомнения оказались необоснованными. Ты способен испытывать страдания точно так же, как и любой из нас. Сходка по моей просьбе помиловала тебя. Сейчас ты получишь свой глоток зелейника. Однако помни — и этот, новый, Срок скоро кончится, а на следующую порцию может претендовать только тот, кто абсолютно чист перед Дитом.

Изложив всю эту ахинею, Хавр отступил в толпу, а его место занял Блюститель Братской Чаши. С трудом согнувшись, он поднес к моим губам стаканчик с той самой мутноватой бурдой, которую я недавно столь неосмотрительно выпил.

У меня не хватило ни воли, ни просто физических сил (мышцы рта и языка были до сих пор парализованы), чтобы выплюнуть это дьявольское пойло и умереть свободным человеком. Отныне я становился рабом чужого города, постылых людей и окостеневших Заветов.

Они ушли с сознанием выполненного долга, унося на лицах торжественное и благостное выражение. Остался Хавр, я и моя боль, засевшая в теле крепко, как наконечник каленой стрелы.

— Я догадываюсь, какие чувства ты испытываешь ко мне, — сказал Хавр, наводя порядок в нашем жилище. — Но не советую давать волю рукам. Во-первых, они у тебя еще трясутся, а во-вторых, отныне тебе придется контролировать каждый свой поступок. Зелейник — великий учитель.

— Значит, если я сверну сейчас тебе шею, то до следующего Срока не доживу? — Каждое слово давалось мне так, словно вместе с ним я выплевывал сгусток крови.

— Необязательно. Человека обносят Братской Чашей только за достаточно серьезный проступок. За измену, за содействие Изнанке, за урон, причиненный бастионам…

— Как будто о тебе сказано! — Сознание мое мало-помалу прояснялось, и лишь мелкая дрожь время от времени сотрясала конечности.

— Забудь об этом. — Хавр был совершенно спокоен. — А не можешь забыть, не болтай зря. Тебе все равно никто не поверит, кроме разве что истерички Ирлеф. А за клевету у нас тоже наказывают. Но я все же продолжу, если ты не возражаешь.

— Продолжай, гадина.

— За менее значительную провинность и наказание назначается соответствующее. Зелейник дают, но позднее, чем положено. Вот как тебе в этот раз. Или дают меньшую дозу. Поверь, это тоже не очень приятно.

— И от кого же зависит мера наказания?

— На каждой улице, в каждом доме есть свои Блюстители, к которым стекаются все сведения, все жалобы, все слухи.

— Но они могут быть малоопытны, пристрастны или просто нерадивы.

— Дитса лишают Братской Чаши только после долгого и скрупулезного расследования, когда вина его будет полностью доказана. Во всяком другом случае несправедливо обиженный вправе подать жалобу. Виновный в неправедном приговоре сам останется без зелейника. Все знают об этом и не смеют ошибаться. Заветы не допускают никаких снисхождений.

— Значит, теперь и мне предстоит во всем придерживаться Заветов. Хоть бы объяснил толком, что это такое.

— Лучше спросить у Ирлеф. Всех Заветов не упомнить. Ну а главные такие. Запоминай. «Защищай город. Противодействуй Изнанке. Не желай ничего сверх положенного. Не причиняй дитсам ни вреда, ни обиды. Трудись для общего блага там, где тебе укажут. Не способствуй ни действием, ни бездействием неправедным поступкам братьев твоих».

— То есть доноси?

— А как же иначе!

— Ну а лгать, убивать, красть — можно?

— Я же сказал: не причиняй дитсам ни вреда, ни обиды. На перевертней, да и на исконников, эта Заповедь, еетественно, не распространяется.

— Кто такие исконники?

— Те, кто живет вне стен. Не дитсы.

— Учту на будущее. — Попытка сесть увенчалась наконец успехом, хотя ощущение было такое, словно мое тело готово вот-вот развалиться на кусочки. — Значит, теперь, по окончании Срока, я каждый раз должен получать свою дозу зелейника?

— Да. Будешь регулярно являться туда, где впервые испил Братскую Чашу.

— А эти люди, которые раздают зелейник… Не могут ли они злоупотребить своим положением? Ведь в их руках жизнь и смерть сограждан.

— Это особые люди, — как бы с неохотой ответил Хавр. — Обычные человеческие страсти им чужды. Их строго отбирают в детстве и еще более строго воспитывают в юности. Они не подвержены плотским соблазнам, не способны продолжать свой род и поэтому не видят смысла в накопительстве или каких-либо привилегиях. Их интересы никак не пересекаются с интересами других горожан. Кроме Блюстителя Братской Чаши да двух-трех его помощников, они даже разговаривают на своем особом языке. В житейском понимании они, конечно, уроды. Пришлось пожертвовать какой-то частью братьев ради пользы остальных. Впрочем, они всем довольны и скорее всего даже не догадываются о своей неполноценности.

— Сами они нуждаются в зелейнике?

— Вот уж не знаю. — Хавр пожал плечами. — Хотя я и член Сходки Блюстителей, но не допущен ко всем без исключения тайнам.

— Но ведь сам по себе зелейник не делает человека законопослушным или трудолюбивым. Это делает страх. А что будет, если я не захочу, чтобы мой сын или дочь испили Братскую Чашу?

— Ты попросту погубишь их. Время от времени, в великой тайне от всех, зелейник добавляют в воду. — Хавр указал на кран. — А другого источника питья в городе нет. Кроме луж, конечно. Но ведь всю жизнь из лужи пить не будешь. Тем более что иногда дождь не идет здесь месяцами. Представь себе участь человека, однажды отведавшего зелейника, но не имеющего никакого права на очередную дозу. Ни один чужак, ни один лазутчик долго здесь не протянет.

— Являясь Блюстителем Заоколья, ты должен надолго покидать город. Как же ты обходишься без зелейника?

— Если интересы Дита требуют, чтобы кто-нибудь покинул его пределы, этот человек обеспечивается всем необходимым, в том числе и зелейником. Но только на строго определенное число Сроков.

— А если он не сможет вовремя вернуться?

— Будет жив, вернется. Можешь не сомневаться. Ты еще не проникся сознанием человека, живущего от Срока до Срока. Нынче ты уже испытал, что такое час без глотка зелейника. Следующего урока ты постараешься избежать любой ценой.

— Значит, ты уверен, что одолел меня? Что я стану послушной игрушкой в неизвестных мне играх?

— Нет. — Хавр скривился в своей обычной дурацкой ухмылке. — Нет, я в этом не уверен, Человек, Идущий Через Миры. О тебе мне известно немного, а о твоих могучих покровителях и того меньше. Но ведь обо мне ты вообще ничего не знаешь. Возможно, нас свела слепая судьба, а возможно, чья-то высшая воля. Мы должны победить. Не выжить, не уцелеть, а именно победить. Пусть тебя не беспокоит, кого и как.

— И ты опоил меня этой отравой, дабы заполучить в союзники?

— Это было необходимо для твоего же собственного блага! Иначе тебя никогда не оставили бы в покое. В понимании Блюстителей — ты опасное чудовище, посланное в Дит Изнанкой. Испив Братскую Чашу, ты стал чудовищем ручным. По крайней мере они на это надеются.

Уже почти не испытывая последствий отравления, я встал и прошелся по комнате. Все здесь теперь напоминало мне о пережитых страданиях. Интересно, сколько может длиться такая пытка? Пока не выдержит сердце? Или пока совместное напряжение мышц-антагонистов не оборвет все жилы и не раздавит внутренние органы? Неужели проклятый зелейник оказался как раз тем крючком, на который ловятся даже такие рыбки, как я?

Расхаживая из угла в угол, я уже почти не прислушивался к разглагольствованиям Хавра. Мои нынешние ощущения были довольно необычны, хотя причиной их никак не могли стать только что пережитые физические страдания. Это было вовсе не телесное, не плотское чувство, как, например, голод, боль или даже страх. То, что я ощущал, было абсолютно ново и поэтому — невыразимо. Неизвестно чем я ощущал неизвестно что! В какой-то степени меня мог бы понять только слепец, внезапно увидевший мир. Ничего похожего на благодать в ниспосланном мне прозрении (пока назовем его так) не было, наоборот, оно несло с собой некую долю тревоги, как могут нести ее и свет, и запах, и звук. Мне даже стало казаться, что я могу определить направление, откуда эта тревога проистекает. Что-то схожее, хотя совсем не с той мерой интенсивности, я, кажется, испытал однажды. Вот только где? На городе кой улице, под градом смертоносных шариков, в первые минуты пребывания здесь? Или среди древних руин, когда наблюдал, как неприступные стены становятся зыбким дымом? Видно, и Хавр обратил внимание на мое странное поведение. Прервав свою речь на полуслове, он с беспокойством, ему совершенно не свойственным, спросил:

— Что с тобой? Что-то не так?

— Нет, — ответил я как можно более равнодушно. Таким типам, как Хавр, вместо «да» всегда нужно говорить «нет».

Он хотел сказать еще что-то, но умолк, словно костью подавился. Веки его закрылись, а голова рывком запрокинулась назад. Ни расслабленности, ни умиротворения не было в этой позе, а только огромное внутреннее напряжение, как у почуявшего опасность зверя. Затем он вскочил, как-то дико зыркнул на меня и бросился к дверям. Спустя минуту на улице загудел бродильный двигатель, и я, подойдя к окну, успел заметить, как Хавр вскочил в уже тронувшуюся с места огнеметную машину.

Контраст между обычной заоконной мутью и ярким светом газового светильника превратил поверхность стекла в подобие зеркала, в котором я почему-то отсутствовал, зато в немалом количестве маячили какие-то неясные силуэты, полузатушеванные изломами тени. Инстинктивно сморгнув, я резко обернулся. Да нет, показалось! В комнате ничего не изменилось. Я снова сунулся к окну и нос к носу уперся в свое собственное туманное отражение.

Вымотанный неординарными событиями этого долгого дня, я попытался уснуть, но не смог, томимый все тем же странным предчувствием. Однако время шло, ровным счетом ничего не происходило, и все мои внутренние и внешние ощущения постепенно вернулись к исходному состоянию.

На следующий день, так и не дождавшись Хавра, я, едва протерев глаза, отправился подышать свежим воздухом. Сказать, что ноги сами принесли меня к Дому Блюстителей, значило бы поступиться истиной.

Ждать пришлось довольно долго, но, как я и надеялся, Ирлеф покинула здание в одиночестве. Не имея понятия, как следует обращаться к Блюстителю Заветов и вообще будет ли это прилично на улице, я просто пошел за ней. Уже на следующем перекрестке Ирлеф остановилась, обернулась и откинула на спину капюшон своей просторной одежды. Так я впервые увидел ее лицо вблизи. Неуловимо асимметричное, с широким ртом и длинноватым носом, оно не было ни молодым, ни старым, ни злым, ни добрым. Ее темные волосы были короче моих, а большие глаза напоминали фарфор, расписанный тусклой глазурью. «На глаза осторожной кошки похожи твои глаза», — почему-то вспомнилось мне. Она молчала, но на ее лице было написан немой вопрос.

— Мне нужно поговорить с тобой, любезная. — Ничего более умного в этот момент я, увы, не придумал.

— Говори, — холодно ответила она.

— Тебе, конечно, известно, что я помилован?

— Конечно. Ради этого Сходке даже пришлось изменить порядок решения подобных дел. Отныне статус полноправного горожанина может предоставляться таким, как ты, не единодушным решением Сходки, а простым большинством. Конечно, это еще не посягательство на Заветы, но, боюсь, еще совсем немного…

— Почему ты так ненавидишь меня?

— Разве об этом было мало сказано?

— Более чем достаточно. Я не вправе учить тебя, но нельзя же делить всех людей на друзей и врагов. Ты заранее составила мнение обо мне, ничего не зная ни о моей судьбе, ни о моей истинной цели. Никакие доводы повлиять на тебя не могут. Такой образ действий нельзя считать безукоризненным. Ведь ты же не обделена умом и проницательностью. Зачем было извергать на меня сколько голословных обвинений?

— Я служу Заветам. А они не допускают произвольных толкований. В Заветах сказано прямо: «Все, кто извергнет Сокрушениями, извергнуты Изнанкой. Каждое исчадие Изнанки — твой враг, и потому поступай с ним как с врагом». Все! Остальное — лишь болтовня, более приличествующая старухам, чем попечителям города. До сих пор Дит был несокрушим только потому, что его жители чтили Заветы. Впрочем… — Она на мгновение задумалась, словно решая, говорить дальше или нет. — Впрочем, сам по себе ты меня мало интересуешь. Я даже могу допустить, что ты действительно не враг городу. Но, поскольку тебе покровительствует Блюститель Заоколья Хавр, твоя дальнейшая судьба приобретает первостепенное значение.

— Поверь, я не друг ему и даже не пособник. Мы действительно встретились случайно.

— Или ты солгал, или заблуждаешься. В сложных и многотрудных предприятиях Хавра нет места случайностям. Для него случайность — хорошо подготовленная закономерность. — Она слабо улыбнулась, наверное, вспомнив свои препирательства с Хавром на Сходке. — Я не привыкла лукавить и не скрываю своих подозрений. Хавр враг. Враг городу, враг мне, враг Заветам. Возможно, он враг всему на этом свете. Заполучив тебя в сторонники, он станет еще опасней. Уничтожить тебя — то же самое, что вырвать топор из рук разбойника.

— Но зачем же этот топор портить? — как бы между прочим заметил я. — Он может пригодиться и достойному человеку.

— До сих пор я была откровенна с тобой. Постарайся ответить тем же. Тебя послал Хавр?

— Отнюдь. Его замыслы мне неизвестны. Но я не желаю быть оружием в его руках. Помоги мне. Позволь уйти отсюда. И, клянусь, никто в этой стране больше не услышит обо мне.

— Ты просишь невозможного. Братская Чаша прочней любой цепи. До конца своих дней ты прикован зелейником к городу. Как бы далеко тебе ни пришлось уйти, ты все равно вернешься.

— На своем пути я повстречал немало всякого. Но город, все население которого от мала до велика сидит на цепи, вижу впервые.

— Природа человека несовершенна. Он алчен, ленив, жесток, лжив. Да, зелейник не панацея. Но ничего лучшего наши предки не придумали. Это узда, наброшенная на дикого зверя, таящегося в каждом из нас. Дитсы уже давно не мыслят себе другой жизни. Этот порядок у них в крови, и иного они не желают.

— Ну и на здоровье! Мы говорим не о них, а обо мне. Разве нет никакого способа преодолеть зависимость от зелейника?

— Если и есть, то я о нем не знаю. Все, что связано с приготовлением зелейника, — великая тайна. Неужели ты надеешься, что ради тебя я преступлю Заветы? Не спорю, погубить тебя будет нелегко. Но для меня это все же легче, чем нарушить то, что было незыблемо со времен основания города.

— Благодарю за откровенность. Продолжать разговор в том же духе не имеет никакого смысла. Ответь мне только на последний вопрос. Если Хавр действительно ваш враг, почему его не покарают? Почему столько участников Сходки приняли его сторону?

— Ни один из Блюстителей в отдельности не ощущает приближение беды. Хавр никогда не подстрекал ни к разрушению бастионов, ни к уличным беспорядкам, ни к упразднению ремесел. Со всеми Блюстителями он старается поддерживать ровные отношения. Степень опасности, которую представляет Хавр, можно оценить только по совокупности его действий. И, кроме того… с его появлением здесь Сокрушения стали происходить реже, а если они и случаются, Хавр может заранее их предсказать. Возможно, он действительно обладает неким редким даром. Или где-то обучился такому. Ведь неизвестно, с кем он якшался до того, как появился в Дите. Многие считают его чуть ли не всесильным защитником города. Но это не к добру. Кроме того, мне приходилось ловить Хавра на лжи. На мелкой лжи, случайно отколовшейся от огромной глыбы обмана, нависшей над городом. А этот его план покорения окрестных земель! Многие им не на шутку увлеклись… Да ведь это то же самое, что заманить несмышленых детей в глухой лес. К сожалению, я не имею прямых доказательств его злого умысла. А необоснованно обвинять полноправного горожанина не позволяют Заветы. За клевету меня могут и зелейником обнести.

Ирлеф вновь накинула капюшон и повернулась, чтобы уйти, но я мягко придержал ее за рукав.

— Значит, мы расстаемся врагами?

— Зависит только от тебя. Живи как все, следуй Заветам, заботься о безопасности Дита, трудись на общее благо, и никто не посмеет тебя упрекнуть.

Одно из трех, подумал я, глядя ей вслед. Или благо города Хавр и Ирлеф понимают по-разному. Или кто-то из них действительно скрытый враг. Хотя, возможно, у них просто ненормальные личные отношения.

Теперь, безо всякого дела шатаясь по городу, я смотрел на него совсем другими глазами. Раньше это был пристальный взгляд зверя, ненароком угодившего в западню и отыскивающего лазейку на волю, теперь — равнодушная созерцательность невольника, для которого клетка стала почти родным домом. Все вокруг теперь были мои братья и сестры, кроме бритоголовых кастратов, с которыми я на брудершафт не пил. Да и на длинные терпеливые очереди, встречавшиеся в каждом квартале, я смотрел совсем по-другому.

Эти люди имели практически все — пищу и кров, работу и развлечения, законы, веру и защиту от врагов. Недоставало им только одного — свободы. Этакой чисто умозрительной штуки, которую нельзя потрогать руками, но чье отсутствие иногда ощущаешь холкой; метафизического понятия, определяемого то как осознанная необходимость, то как опасная химера, то как недостижимый идеал. Вольнолюбие не упоминается среди добродетелей ни в одной из религий, и для большинства людей свобода ассоциируется вовсе не с отсутствием несправедливых ограничений, а с необузданным произволом и самовольством.

Для горожан, нашедших за стенами Дита защиту от подступающего со всех сторон хаоса, свобода не более чем совершенно абстрактное древнее пугало. Для меня же она — жизненная необходимость (уж не знаю, осознанная или неосознанная). Колесо сохраняет равновесие, только катясь вперед. Птица остается в полете до тех пор, пока не сложит крылья. Если прерывается мой путь, то прервется и жизнь. Да, я не могу пока убежать, но кто мешает мне размышлять и строить планы?

Хотя пока ничего путного в голову не лезет. Допустим, воздержание от зелейника действительно смертельно опасно для меня. (А это еще нужно доказать. Все-таки я не чета Хавру или Ирлеф. Может быть, помучившись час-другой, я благополучно оклемаюсь. Вот только проводить подобный эксперимент почему-то не хочется.) Раньше, когда я действительно нуждался в какой-нибудь вещи, я просто брал ее, по возможности стараясь не ущемлять чужих интересов. Зелейник скорее всего хранится в Доме Братской Чаши. К счастью, это не Форт-Йокс и не сокровищница какого-нибудь максара. Решетки на окнах хлипки, а охрана нерасторопна. Бочку зелейника я раздобуду.

Потом еще надо будет переправить ее через стену. Это реально. Не в таких переделках приходилось бывать. Что дальше? Покачу я эту бочку через миры? Пусть на меня, как на дурака, пальцем показывают. А на сколько мне этой бочки хватит? На год? На пять? На десять? А потом? Что делать, когда она опустеет? Доить коров скорби и лобызать ангела смерти? Вывод: данный вариант действий отклоняется как бесперспективный.

Вариант второй — разузнать секрет приготовления зелейника или, еще лучше, добыть противоядие, если таковое, конечно, существует. Для этого придется пойти на контакт с кастратами. Но я даже языка их не знаю. Понадобится посредник. Кто? Хавр, естественно, исключается. Ему я нужен именно таким, каким меня должен сделать зелейник — послушным, безропотным, трясущимся от страха при наступлении очередного Срока. Ирлеф, возможно, и помогла бы — лишь бы только побыстрее сбыть меня из города. Но она чересчур предана своим Заветам. Для нее действительно проще погубить меня, чем взять под сомнение хотя бы одну их букву. Остается еще Блюститель Братской Чаши. Но мне даже представить трудно, с какой стороны к нему можно подойти. Да и вообще возможно ли отыскать союзника в городе, где каждый печется только о своей шкуре, выдавая это за радение о всеобщем благе. Да, положеньице… А может, добровольно оскопиться, побрить череп и вступить в это Богом обиженное братство? Нет, не примут… Происхождение не то.

Мое чрево давно требовало пищи, но возвращаться в мрачную пустую комнату, где пахло плесенью, светильным газом и моей собственной блевотиной, не хотелось. Город был достаточно велик, но удручающе однообразен. Даже Сокрушения не могли как-то изменить его облик. Их следы уничтожались с таким же усердием, с какой профессиональная красотка уничтожает морщины на своем лице. Я видел заплаты, в разное время наложенные на мостовые, по нескольку раз перестроенные здания и огромные пустыри в тех местах, где им быть вроде не полагалось. Дитсы восстанавливали город с не меньшим упорством, чем муравьи — свой порушенный муравейник. Везде суетились люди — что-то засыпали, подмазывали, достраивали, разбирали, оттаскивали, подтаскивали. Над мастерскими, кузнями и плавильнями поднимались разноцветные дымы — от черного, как сажа, до рыжего, как лисий хвост. Огнеметные машины с работающими на холостом ходу двигателями дежурили чуть ли не на каждом перекрестке.

Где-то далеко, у самого края горизонта, разметав серую мглу небес, поднялся столб света. Просияв всего секунду, он медленно угас, а спустя пару минут моего слуха достиг Звук, приглушенный расстоянием, но от этого не менее грозный. На сей раз трещотка на сигнальной башне молчала, и никто из стражников даже не почесался — то, что считалось бедствием для города, за пределами его стен было таким же обыденным явлением, как теплый дождик где-нибудь в центре Европы или песчаная буря в Сахаре.

— Где ты пропадаешь? — спросил Хавр, когда я наконец заставил себя перешагнуть порог его жилища.

— Разве я обязан перед тобой отчитываться?

— Пока нет. Но тебя вновь требуют на Сходку Блюстителей.

— Чего ради? Ведь все уже, кажется, ясно.

— Осталось приставить тебя к подходящей работе. Это входит в обязанности Сходки. Я, конечно, уже внес свое предложение, но необходимо соблюсти все формальности. Это можно было обделать и без твоего присутствия, но Ирлеф опять заупрямилась. Ты говорил с ней? — Он в упор глянул на меня.

— Говорил. — Лгать ему я не собирался.

— Можно узнать, о чем?

— Обо всем. Но главным образом о том, как мне выбраться из города. Я рассчитывал на ее помощь.

— Ну и что она?

— Отказалась.

— Иначе и быть не могло. О чем еще шла речь?

— Ни о чем таком, что может повредить тебе. Ирлеф и так весьма невысокого мнения о тебе. Даже при желании я не смог бы добавить ей ничего нового.

— И все же ты зря связался с ней. Будь осторожен, она ненавидит всех, кто родился за пределами городских стен. В каждом из них она видит скрытого перевертня. Откровенничать с ней опасно. Когда спохватишься, будет поздно.

— Большего зла, чем ты, мне здесь уже вряд ли кто сможет причинить.

— Пойми, тогда ты был чужаком. А обмануть чужака у нас не считается грехом.

— Хочешь сказать, что теперь, когда я стал полноправным горожанином, ты будешь всегда справедлив и честен по отношению ко мне?

— В той мере, в какой это не противоречит благу города. Есть немало тайн, которые я не могу доверить даже Сходке, а не то что тебе. Каждый должен знать не больше того, что ему положено.

— Боюсь, когда-нибудь эти тайны погубят тебя.

— А тебя погубит откровенность. На Сходке старайся помалкивать. Если будет нужно, я сам скажу за тебя.

Дел у Блюстителей накопилось невпроворот, и мне пришлось дожидаться своей очереди довольно долго. А когда я наконец предстал перед Сходкой, рожи у всех были такие, словно они видели меня в первый раз. Подлые лицемеры! Недаром в аду таких, как они, распинают кольями поперек торной тропы, дабы всякий проходящий мог топтать их тела.

Какой-то хлюпик, секретарь или делопроизводитель, покопавшись в стопке овальных желтоватых листов (это и в самом деле были листья какого-то дерева — высушенные и провяленные особым образом, они приобретали все качества хорошего ватмана), кратко изложил мою историю, переврав все, что только было возможно. Про Изнанку не упоминалось вовсе, а то, как я попал сюда, понять было уже совершенно невозможно. В конце сообщалось, что в виде исключения я удостоен статуса полноправного горожанина. Сходке предлагалось приставить меня к работе, выполняя которую я мог бы принести городу наибольшее благо. Претендовали на меня сразу два должностных лица — Блюститель Заоколья и Блюститель Заветов.

Первым высказался Хавр:

— Свои мотивы я недавно изложил здесь. Могу кратко повторить их. Потомственного горожанина за пределами стен распознать так же легко, как отличить воду от травила. Для успешных действий в Заоколье нужны люди необычные, похожие на перевертней. Вот как он. — Хавр указал на меня. — Кроме того, я совершенно не понимаю, чем могли бы пригодиться незаурядные способности этого человека Блюстителю Заветов. Пятки ей, что ли, чесать?

Ирлеф пропустила эту скабрезность мимо ушей и привела следующие доводы:

— Он разбирается в Заветах не лучше новорожденного. А человеку, нестойкому в убеждениях, нельзя доверить столь важное дело, как защита интересов города в Заоколье. Сначала Заветы должны войти в его плоть и кровь. Я позабочусь об этом.

— Никто не хочет что-либо добавить? — спросил секретарь.

Никто не хотел. Дело на этот раз было рутинное, а за дверью ожидала толпа челобитчиков. Проголосовали, но уже без битья посуды, а простым кивком головы. Хавр выиграл меня со счетом шесть к одному. Секретарь, объявивший это, еще не успел рта закрыть, как Ирлеф вновь попросила слова.

— Я по-прежнему претендую на этого человека. Но теперь в качестве мужа.

— Разве ты одинока? — делано удивился Блюститель Бастионов.

— Уже довольно продолжительное время.

— Но на это сначала требуется согласие твоего прежнего мужа. Что ты скажешь, Хавр?

— Дайте подумать. — По лицу Хавра было видно, что он лихорадочно просчитывает в уме все возможные последствия маневра Ирлеф. Наконец он принял решение. — Не возражаю. Всем известно, что для изучения Заветов нет более удобного места, чем общее ложе.

— Остается проверить, нет ли иных претенденток на этого мужчину. — Секретарь вновь зашуршал своими листами. — Нет. Сходка может принять решение.

Решение оказалось единогласным — быть посему! Моим мнением никто даже не поинтересовался. Таким образом сразу двое Блюстителей разделили меня между собой. Знать бы только, в какой пропорции.

Уже на следующий день мне предписывалось поступить под начало Хавра, но еще до этого следовало перебраться в жилье Ирлеф.

Ее комната отличалась от комнаты Хавра не больше, чем две соседние тюремные камеры, разве что была почище.

— Зачем ты это сделала? — спросил я.

— У нас каждая одинокая женщина может предъявить права на любого одинокою мужчину. И наоборот.

— Права ваши меня не касаются. Почему ты выбрала именно меня?

— А ты не догадываешься?

— Желаю услышать ответ от тебя.

— Я действительно хочу просветить тебя в Заветах. Хочу уберечь от влияния Хавра. Хочу из врага превратить в союзника.

— Но муж и жена — это что-то совсем другое.

— В Изнанке, может быть, и другое. А у нас муж и жена в первую очередь — союзники. Если враг ворвется в город, мы должны плечом к плечу сражаться у порога нашего дома.

— И это все?

— Нет, конечно. Каждый из нас должен помогать друг другу трудиться на общее благо. Мы должны наставлять друг друга в Заветах и следить за их ревностным соблюдением. Кроме того — рожать и воспитывать детей. Не меньше двух и не больше трех. Но это пусть тебя не беспокоит. Оба моих сына низвергнуты Сокрушением в Изнанку.

— Возможно, им там не хуже, чем здесь…

— Хуже. Они давно мертвы. Ты забыл, что первый глоток зелейника они сделали чуть ли не одновременно с первым глотком материнского молока. Дитсы могут жить только в Дите.

— Прости… Я еще не могу привыкнуть к этой мысли… Ну а как ты представляешь наши будущие отношения? Ведь когда два человека живут вместе, они в конце концов проникаются либо взаимной ненавистью, либо взаимной любовью.

— Обещаю не провоцировать тебя на первое… а что касается второго, я что-то не совсем понимаю. О какой любви ты говоришь?

— О любви между женщиной и мужчиной. Теперь поняла?

— Нет, — искренне сказала она. — Любить — значит отдавать кому-то предпочтение. Так? В ущерб всему остальному, естественно. Это больше подходит диким исконникам, чем нам, дитсам, сила которых в единении, в общих устремлениях, во взаимодействии. Внутри стен нет ближних и дальних, мы все между собой как братья и сестры. Так сказано в Заветах. А если ты имеешь в виду другую сторону отношений между мужчинами и женщинами, то они не возбраняются, поскольку направлены на благое дело — продолжение рода. Все, кроме этого — недостойная дитса слабость. Усмиряй страсть и злую похоть, ибо это есть служение Изнанке. Так сказано в Заветах.

— Вот как… — Признаться, я был несколько ошарашен, хотя вовсе не принимал всерьез наш скоропалительный брак.

— Повторяю, я хочу союза, — продолжала Ирлеф. — Пусть даже временного. До тех пор, пока не будет низвергнут Хавр.

— А почему я должен взять в союзники тебя, а не его? Какая мне разница, кто из вас кого изведет первым?

— В союзе со мной ты благополучно доживешь до конца отпущенной тебе жизни. В союзе с Хавром ты очень скоро погибнешь. В затеянной им игре ты, возможно, будешь самой крупной ставкой, которой незамедлительно пожертвуют в обмен на решающую победу.

— Меня не устраивает ни первый, ни второй вариант. Моя жизнь и моя смерть совсем в других краях. Избавь меня от пристрастия к зелейнику, и я обещаю помочь тебе в любом деле.

— Эта тема исчерпана раз и навсегда. Я не намерена отдавать тебя во власть Хавра. Я буду сражаться с ним из-за тебя. Но, если увижу, что все мои усилия тщетны, мне придется сразиться и с тобой. На Сходке, в Доме Братской Чаши, на общем совете дитсов. Разве меня назначили бы Блюстителем Заветов, если бы я не умела добиваться правды?…

— Ладно, так мы ни о чем не договоримся. Куда мне следует явиться завтра?

— Я сама провожу тебя. Ложись спать. А ты?

— Возложенные на меня обязанности достаточно широки. Заветы бодрствуют и тогда, когда люди спят. Но я постараюсь вернуться еще до того, как ты проснешься.

— Скажи… те дети, которых поглотило Сокрушение… они были детьми Хавра?

— Нет. Их отец пропал вместе с ними. Для нас Сокрушения не являются чем-то внезапным. Несколько минут всегда есть. Он был стражником и, оставив свой пост, бросился спасать детей. Это было ошибкой…

— Наверное, он любил их.

— Это было ошибкой, — повторила Ирлеф.

Ведомство Хавра занимало обширный подвал нежилого дома, стены которого были изъедены временем основательней, чем морда египетского сфинкса. Анфилады сводчатых комнат и комнатушек походили на запасник провинциального музея, заваленный всяким хламом. Были здесь и черепа неизвестных мне животных, и камни самой причудливой формы, и ржавое оружие, и манускрипты, написанные на давно забытых языках. Из дальних помещений попахивало, как из достославной клоаки, а за стеной кричали слепые птицы. Похожий на мумию Хавр смотрелся в этой кунсткамере весьма уместно. Меня, а в особенности Ирлеф, он принял весьма радушно.

— Тебе бы, любезная, не Блюстителем Заветов быть, а Блюстителем Семьи. Куда муж, туда и ты. Или, может, вам ночи не хватило?

— Заботливый пастух не оставляет заблудшую овцу, — уклончиво ответила Ирлеф, присаживаясь на нечто напоминающее седло для слоновьей кавалерии. — Я имею право побыть здесь?

— По крайней мере я не имею права прогнать тебя. Если хочешь, оставайся. Хотя, боюсь, тебе будет скучно.

Первым делом мой новый шеф объяснил, что, находясь в городе, Блюститель Заоколья обязан сотрудничать с Блюстителем Площадей и Улиц. Это означает, что в случае Сокрушения каждый из нас должен вместе со стражниками уничтожать все первичные проявления Изнанки — ее флору, фауну, микроорганизмы, а главное, разумных существ, перевертней. Все остальное: засыпка ям, срытие холмов, осушение болот, ремонт зданий и латание мостовых — уже не наша забота. И хотя внутренняя стража не всегда расторопна и слишком много о себе мнит, служба в ней — хорошая школа. (Только смотря для кого, подумал я.)

Затем Хавр принялся объяснять мне устройство местного ружья. Штука эта состояла из газонакопительной камеры, магазина, содержащего семь смертоносных шариков, и воронкообразного ствола. В камере вода смешивалась с углеводами и сухой закваской. Спустя примерно час оружие приходило в состояние боевой готовности, о чем свидетельствовало легкое шипение предохранительного клапана. Через сутки смесь теряла свою эффективность и требовала замены. Шарик летел метров на двести и в случае удачного попадания мог поразить сразу нескольких человек. Концентрированное травило проедало металл, одежду и человеческую плоть, как капли расплавленного свинца проедают воск, но было малоэффективно против больших, обшитых пуховыми подушками щитов и мелкоячеистых заградительных сеток.

После этого речь пошла о нашем главном враге внутри города — о Сокрушениях, их мощи, интенсивности и классификации. Передо мной была развернута склеенная из нескольких десятков листов, тщательно нарисованная (именно нарисованная, а не вычерченная) карта города, на которой в мельчайших деталях изображались все его улицы, дома и площади. Немалое число бледно-серых оспин пятнало желтоватый фон карты. Одни были размером с рисовое зернышко, другие с ноготь, что в реальном масштабе находилось в пределах от нескольких десятков квадратных метров до двух-трех гектаров. Некоторые пятна накладывались друг на друга, но, сколько я ни всматривался в карту, никаких закономерностей в расположении следов Сокрушений не уловил — желтое полотнище напоминало мишень, в которую всадили заряд картечи, перемешанной с мелкой дробью.

— Как известно, в природе нет ничего нового, поэтому внедряющиеся в наш мир клочья Изнанки имеют вполне определенные приметы, подробно описанные несколькими поколениями моих предшественников. — Поверх карты Хавр положил стопку скрепленных между собой листков, вылинявших от времени и частого употребления.

Говорить на языке дитсов я выучился довольно сносно, но вот местная письменность оставалась выше моего разумения. Даже сам процесс знаковой фиксации речи походил здесь скорее на ткачество, чем на письмо в привычном смысле этого слова. К верху смазанного чем-то клейким листа «писарь» лепил бахрому из множества тонких нитей, которые с помощью острого ножика и его ловких пальцев тут же превращались в запутанный лабиринт пересекающихся, разветвляющихся, сдваивающихся, обрывающихся и вновь возникающих линий. Готовый узор, похожий на схему какого-то сверхсложного коммуникационного устройства, закреплялся еще одним слоем клея. Исправить что-либо в этом тексте было уже нельзя.

Расшифровать подобную криптограмму, на мой взгляд, было дьявольски трудно, однако Хавр этих трудностей не убоялся. Водя пальцем по линиям, он медленно, с запинками, стал читать:

— Если свершившееся Сокрушение… имеет вид… имеет вид ровного места, на котором… на котором… э-э-э… на котором не растут деревья, нет крупных камней и… человеческих построек, оно называется… называется… оно называется Пустошью. Так… так… Пустошь бывает покрыта разнообразными травами… реже — песком или щебнем… Опасна хищным зверьем, грызунами и… и… и неведомыми болезнями. Привнесенные Пустошью перевертни добры… нет, наоборот, злобны… и хорошо вооружены… Всем памятен случай, когда… когда дикое племя в две сотни душ разрушило… не пойму… а-а-а, ясно… разрушило пятую часть города…

— Дай сюда. — Ирлеф, неслышно подойдя сзади, выдернула листки из рук Хавра. — Видно, плохо я тебя учила когда-то. Дети и те лучше читают.

Если бы в этот момент я не смотрел прямо в рот Хавра, то наверняка и не заметил бы краткую судорогу ярости, перекосившую его лицо. Но нервами он овладел даже быстрее, чем мимикой.

— Люди, знавшие тебя в юности, поговаривали, что грамотой ты занялась потому, что была дурна собой и неспособна к ремеслам, — ласково, словно обращаясь к непутевому, но любимому дитяти, сказал он.

— Я и сейчас такая, — беззаботно ответила Ирлеф и принялась читать с середины второго листа. — Бывают Пустоши, лишенные всякой жизни, вымерзшие или раскаленные до такой степени, что их дыхание испепеляет все живое на десятки шагов вокруг. Куда реже случаются Сокрушения, называемые Древостоем или же Лесом. Однако разнообразием своим Леса не уступают Пустошам. От типа произрастающих деревьев зависит степень насыщенности Леса хищниками, ядовитыми гадами и перевертнями, зачастую не имеющими человеческого образа. Самый густой Лес не всегда самый опасный. В лесах редко встречаются крупные хищники, а перевертни примитивны и плохо вооружены. Куда опаснее Драконий Лес, в мгновение ока засевающий все вокруг массой мельчайших ядовитых семян, от которых мрут как животные, так и люди.

— В Приокоемье такими Лесами заросли все плодородные земли, — прервал ее Хавр. — Мое детство прошло на опушке одного из них. Сестру взяли к себе перевертни, и она, возвращаясь домой, кормила нас плодами Драконьего дерева. Недозрелые, они не опасны.

— Водная или болотная пучина называется Хлябью, — продолжала Ирлеф, мельком глянув на него. — Болота опасны кровососущими насекомыми, распространяющими опасные болезни, и плотоядными рептилиями. Болотная Хлябь, чьи миазмы вызывают не смертельный, но мучительный кожный недуг, называется Зудень. Из всех Водных Хлябей наиболее вредна та, которая содержит кипящую жижу, действием мало отличную от травила. Перевертни, как правило, Хлябей чураются.

— Как оказывается, не всегда, — заявил Хавр. — Именно Хлябь, хоть и закованная в лед, принесла долгожданного мужа Блюстителю Заветов.

— Древние каменные руины принято именовать Городищем, и всякие признаки жизни в них отсутствуют. Даже мхи и лишайники появляются в Городищах много месяцев спустя после Сокрушения. Из всех проявлений Изнанки это единственное не подлежит безусловному и немедленному уничтожению.

— Кстати, сейчас мы как раз и находимся в одном из таких Городищ, — вновь вмешался Хавр. — В свое время я облазил его вдоль и поперек. С виду это сооружение не отличается от тех, которые строим мы. Но только с виду. Оно сделано не людьми и не для людей. Это то же самое, что и вылепленное из воска яблоко. Сходство поразительное, но сущность совершенно иная. Внутри даже лестниц никогда не было. Летали они на верхние этажи, что ли. Впрочем, есть мнение, что Городище — не доведенное до конца Сокрушение… Читай дальше, любезная Ирлеф.

— Если ты будешь прерывать меня на каждом слове, я не закончу и к ужину… Наиболее опасное из известных нам Сокрушений называется Одурником. Причина тому — испускаемый его почвой обильный пар, вызывающий у людей одуряющий сон и бредовые видения. Этим спешат воспользоваться населяющие Одурник существа странного вида и непонятной природы, называемые Могильщиками. После того, как дурманящий пар рассеется, на месте Сокрушения остается лишь бурый, дурно пахнущий прах. Куда исчезают Могильщики и их жертвы, остается загадкой. К счастью, в пределах города такое Сокрушение случается крайне редко.

— Ну, скажем, в Заоколье бывают Сокрушения и похлеще Одурника, — опять влез Хавр. — А что касается Могильщиков, то толком их никто не видел. Люди, нарвавшиеся на Одурника и уцелевшие после этого, несут всякую околесицу.

Ирлеф продолжала монотонно читать, но я слушал довольно рассеянно. О каких бы Сокрушениях ни шла речь в этих записках, нечто похожее я уже встречал когда-то: и дикие пустоши, порождающие орды свирепых кочевников с таким же постоянством, с каким тропические болота порождают малярию, и кишащие хищными тварями леса, и бездонные хляби.

— Следует также упомянуть о существах, порождаемых Изнанкой вне связи с Сокрушениями… — Ирлеф умолкла. — А почему дальше ничего нет?

Действительно, примерно две трети текста на последнем листе были тщательно соскоблены.

— Откуда мне знать? — пожал плечами Хавр. — Не я это сочинил, и не мне это уничтожать.

— Интересно, что имеется в виду под порождениями Изнанки, не связанными с Сокрушениями? — Ирлеф задумалась.

— Скорее всего перевертни, свободно странствующие между обоими мирами.

— Разве есть такие? Никогда не слыхала. Что же они из себя могут представлять?

— Вот уж не знаю.

— Хочешь сказать, ты никогда с ними не встречался?

— С кем я только не встречался в Заоколье. Но не будешь же расспрашивать каждого урода, как он здесь очутился — при Сокрушении или помимо него. Тут совсем про другое приходится думать — убегать тебе или драться… Ну хватит об этом. Времени мало, а дел много.

— Я и замечаю, что ты слишком занятым стал. — Ирлеф вернула ему листки и встала, видимо, собираясь уходить. — Даже на Сходке сегодня не был.

— Я предупреждал, что не появлюсь до обеда, — буркнул Хавр.

— А тебе не мешало бы поприсутствовать. — Ирлеф уже стояла в дверном проеме, слишком высоком и узком для человека. — План похода в Заоколье наконец-то утвержден.

— Я и не сомневался в этом, — Хавр изобразил полнейшее равнодушие. — Могла бы что-нибудь поинтереснее сообщить.

— Могу и поинтереснее. Признано опасным и неразумным посылать в Заоколье двух людей, рожденных за пределами Дита, тем более что один из них может оказаться скрытым перевертнем. С вами пойдет третий, в преданности которого Сходка не сомневается.

— Кто же этот третий? — усмехнулся Хавр. — Не ты ли, любезная?

— Ты угадал. Но изменить уже ничего не сможешь. И не пытайся.

— Блюститель Заветов ищет приключений? Опасностей? Лишений?

— Вовсе нет. Но, как я убедилась, на этом свете для меня существуют только два безопасных места. Рядом с тобой или там, где ты до меня вообще не сможешь добраться.

И еще одна встреча ожидала меня в этот день — последний день пребывания в Дите.

А посетил меня не кто иной, как Блюститель Братской Чаши — таинственный затворник, покидавший свой дом-крепость только ради посещения наиважнейших Сходок, гроссмейстер ордена кастратов (наверное, ему от причинного места больше всех отхватили), великий молчальник, человек без пороков и слабостей (в его положении и я бы таким стал), один из немногих адептов зелейника, которому было дозволено общаться с дитсами.

Случайно или нет, но он появился в моем новом жилище, когда Ирлеф уже ушла, а я еще не завалился спать.

Столь поздний визит требовал хотя бы формального объяснения, однако мой гость, по-барски равнодушный к каким-либо условностям, не снизошел до этого, а сразу принялся расспрашивать о мирах, которые мне довелось посетить. Не знаю, верил ли Блюститель Братской Чаши в Изнанку, как Ирлеф, или относился к подобным бредням снисходительно, как Хавр, но слушателем он оказался благодарным — ни разу не перебил меня, не попытался поймать на противоречиях, не уличал в нарушении Заветов, а лишь изредка задавал наводящие вопросы.

Естественно, мой рассказ не имел ничего общего с серьезным отчетом, а представлял собой серию разрозненных эпизодов, сюжетно связанных с моим нынешним положением (неправедный суд, отсроченная казнь, неожиданное спасение). При этом я старался ненавязчиво склонить разговор к наиболее актуальной для меня теме: ни в коем случае нельзя допустить, чтобы из-за зелейника прервался мой, благословленный свыше, путь.

— Мне понятны твои печали, — произнес мой собеседник, опустив долу свои маленькие проницательные глазки. — Долг служения покровителям даже выше предопределенности. Верность — сильнее рока. Но, увы, ты всего лишь человек, а следовательно, перед зелейником беззащитен. Поверь, от него не существует противоядий. Многие пытались вырваться из его хватки. Смирись. Если ты действительно, — последнее слово он произнес с нажимом, — находишься под защитой сверхъестественных сил, они найдут способ помочь тебе. Ведь, в конце концов, твоей телесной оболочке необязательно продолжать весь этот путь до конца — то же самое может совершить и твой дух, переселенный в другое человеческое или звериное тело. Такие случаи известны. Мне кажется, что собака, например, преодолела бы все препятствия с большим успехом, чем существо нашей породы. По крайней мере на нее обращали бы куда меньше внимания.

— Надеюсь, это шутка, любезный, — возразил я. — Моему духу будет тесно в собачьем теле. Тем более есть миры, где о собаках слыхом не слыхивали. Вот уж охота начнется. А в некоторых мирах, наоборот, — собака самое желанное лакомство.

— Беда лишь в том, — продолжал самый кастрированный из кастратов, совершенно не обратив внимания на мой не слишком почтительный демарш, — что высшие существа даже при желании не могут понять наших мелочных страстишек, наших жалких побуждений, нашего примитивного мышления. Чего ждать от бессмертных небожителей? Они с такой же легкостью забывают о целых народах, как и об одном-единственном человеке. Поэтому не возлагай чрезмерных надежд на чудесное спасение. Приготовься к тому, что тебе не только придется прожить здесь долгие годы, но и умереть среди нас.

Ник чему не обязывающий, вполне светский разговор лениво тек от одних частностей к другим. Блюститель Братской Чаши не касался ни личностей, ни конкретных обстоятельств, ни к чему не призывал, ни от чего не предостерегал, но постепенно изо всей этой словесной мишуры вырастала стройная, предельно ясная концепция: ты (то есть я) много повидал на своем веку, умудрен опытом и вольных скитаний, и заточения, испытал войну и любовь, не замешан в повседневных дрязгах Дита, умен, осторожен, тверд и еще много чего, а потому должен стремиться к власти над городом. Ни к членству в Сходке, ни к должности какого-то там Блюстителя, а именно к абсолютной и беспредельной власти. В этом мое предназначение, моя святая обязанность и единственный путь спасения для дитсов, замороченных обветшавшими Заветами, замкнувшихся в скорлупе городских стен, бездарно управляемых Сходкой, в которой собрались наименее способные к этому делу люди. А поддержат меня в первую очередь, естественно, те, кто волен распоряжаться зелейником, кто жертвенно служит городу, но не удовлетворен жалким положением изгоя.

Что я мог ответить моему змею-искусителю? Что этой пресловутой властью я сыт по горло? Что сума нищего скитальца мне милее, чем золотая корона? Что я плевал на их подлые делишки, цель которых не спасение народа, а лишь свой собственный шкурный интерес? Но вместо всего этого, в столь же округлых, построенных на околичностях и намеках фразах, я высказался в том смысле, что, с одной стороны, не могу не согласиться с мудрыми замечаниями любезного Блюстителя, а с другой стороны, считаю себя недостойным для столь высокого предназначения, хотя окончательное решение смогу вынести только после своего возвращения в Дит из Заоколья.

Некоторое время мы еще беседовали о всяких ничего не значащих вещах, а затем стали прощаться. Из последней витиеватой и двусмысленной фразы Блюстителя Братской Чаши я понял, что несдержанным на язык и неблагодарным людям иногда подсовывают совсем другой зелейник — видом и запахом неотличимый от настоящего, но в смысле действия прямо ему противоположный.

— Спасибо за теплые слова и лестные предложения, — сказал я напоследок. — Желаю и вам всего этого полной мерой.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Напутствовали и провожали нас все в том же подвале заброшенного дома, дверные проемы которого (если, конечно, они имели функциональное, а не декоративное назначение) годились скорее для бродячих телеграфных столбов, чем для людей. Стены были сложены из камней, скрепленных не известью или цементом, а чем-то похожим на застывшую бурую пену, да и сами эти камни при ближайшем рассмотрении выглядели не тесаными, как везде, а скорее, литыми — их поверхность хранила отпечатки перистых листьев и чего-то напоминавшего коровьи копыта.

— Долго не задерживайтесь, — сказал Блюститель Бастионов. — Закончите все дела и сразу назад. Сокрушения происходят все чаще. Да и в окрестностях неспокойно. Вчера какие-то оборванцы к стенам подходили. Мы здесь таких никогда не видели. Жаль, далеко были — из ружья не достать. Скоро нам понадобится каждый дитс, способный держать оружие.

— Обязательно разузнайте, где чего больше уродилось, — сказал Блюститель Воды и Пищи, — выясните, почему перестали подвозить зерно и почему масло в последний раз было такое прогорклое. Прикиньте, какой урожай орехов ожидается в окрестных лесах.

— Обращайте внимание на ручьи и реки, текущие с гор, — сказал Блюститель Ремесел. — Я ведь учил тебя, Хавр, как находить следы руд в песке и гальке. И не забудьте, что у нас на исходе медь и твердое дерево. Всех наших постоянных поставщиков ты знаешь. Предупреди их, что впредь ничего в долг не получат. Если до конца месяца не рассчитаются, мы поищем других партнеров.

— В дороге, конечно, всякое может случиться, — сказал Блюститель Площадей и Улиц. — Особенно в такой, которая предстоит вам. За вас двоих можно не беспокоиться. Вы люди бывалые. Как говорится, в огне не горите и в воде не тонете. А вот Блюститель Заветов, любезная наша Ирлеф, совсем из другого теста. Город покидает впервые. Позаботьтесь, чтобы она вернулась назад живой и здоровой. Можно сказать иначе: без нее не возвращайтесь. Но я так не скажу. Возвращайтесь в любом случае. Но, если с Ирлеф что-нибудь случится, разбирательство будет самым суровым.

Хранитель Братской Чаши ничего не сказал, а только молча подал нам три дорожные баклажки — все потертые, разной формы и разного цвета. Рожа при этом у него была такая, словно он от себя последнее отрывал.

— Перевертни, да и исконники разные бывают. — Эти слова Хавра предназначались мне и Ирлеф. — Одни дитсам симпатизируют, другим мы безразличны, а третьим прямо-таки поперек горла встали. Если кто-нибудь узнает, что у нас при себе зелейник, нам не поздоровится. Поэтому фляги с секретом. Потом я научу вас, как ими пользоваться. Сколько здесь? — Он встряхнул свою баклажку.

— Сроков на тридцать хватит, — глядя в сторону, ответил Блюститель Братской Чаши. — Если вернетесь раньше, остаток сдадите.

— Сдадим. Впрок ведь им не напьешься. Ну, кажется, все. Будем считать, попрощались. Давайте расходиться. Мы выйдем последними.

Нарядились мы все трое кто во что горазд, благо выбирать в подвале было из чего. Хавр объяснил, что в Заоколье пестрота и странность одеяний как раз и являются нормой. Там и нагишом могут ходить, и в выделанных человеческих шкурах, причем предпочтение отдается женским, с длинными волосами (при этом он как бы невзначай подергал Ирлеф за короткие кудряшки), и в таких костюмчиках, что не только защищают хозяев от огня, железа и травила, но даже сами врачуют их раны.

На себя Хавр помимо всего прочего напялил громоздкий колонтарь, при каждом шаге позвякивающий сотнями стальных бляшек — вещь в походе и наступательном бою крайне неудобную, — и шлем, чье навершие клювом загибалось вперед, а забрало напоминало ослиную челюсть. Он единственный среди нас захватил с собой ружье. Для Ирлеф, одетой, естественно, в мужской костюм, такой груз показался чрезмерным. Мне же эта пищаль вообще была без надобности — я с таким же успехом врага и камнем пришибу.

Из города мы выбрались поодиночке, конспирации ради завернувшись с ног до головы в просторные балахоны, входившие в наше снаряжение на правах плащ-палаток. Стража у ворот хоть и пялилась на нас во все глаза, противодействия не оказала — ни словом, ни делом. Вновь соединились мы, как и было условлено, в глубоком овраге, примечательном тем, что у спуска в него, колесами вверх, лежал обгоревший остов огнеметной машины. Городские стены к тому времени уже исчезли за горизонтом, да и сам этот горизонт, для миров Тропы всегда весьма условный, затушевался сизоватой хмурью.

В овраге я без сожаления расстался с необъятным балахоном и почти всей другой амуницией, оставив при себе только баклажку с зелейником да запас вяленого мяса. На возражения Хавра было сказано, что до этого мне пришлось пройти налегке немало пустынь — как ледяных, так и раскаленных, — поэтому там, где растет трава, плодоносят деревья и водится всякая живность, я уж точно не пропаду. Второй вопрос, из-за которого у нас случились разногласия, касался еды. Хавр предлагал все ее наличные запасы считать неприкосновенными, а пока питаться, так сказать, чем Бог пошлет. Мои контрдоводы для краткости можно было сформулировать так — будет день, будет и пища. Сначала съедим все, что прихватили с собой, а уж потом приступим к выколачиванию милостыни из природы. Кто знает, может, к тому времени мы уже назад вернемся. Или загнемся где-нибудь, что также не исключено. Зачем же перед смертью лишний груз таскать.

Меня поддержала Ирлеф, тюк которой размером был только вполовину меньше ее самой. Хавру осталось лишь махнуть рукой — конченые вы, дескать, люди, ничего вам не надо, ни оружия, ни припасов.

Дальше мы двинулись не по дороге, хоть и проселочной, но с виду вполне приличной, а по самой что ни на есть пересеченной местности. Исполинские борозды, привлекшие мое внимание еще во время предыдущей загородной экскурсии, состояли из множества бороздок поменьше, каждая из которых тем не менее могла служить окопом для целой своры матерых циклопов. Колючий кустарник, весьма похожий на земной терн, только цветочки имевший не белые, а синенькие, покрывал все вокруг и пешим прогулкам тоже не способствовал. Вот таким манером, вверх — вниз, вверх — вниз, едва успевая прикрывать лицо от шипов, мы двигались довольно долго. Дважды в этом достаточно однообразном пейзаже я замечал следы сравнительно недавних Сокрушений — один раз это было нечто вроде метеоритного кратера, заполненного желтой грязью, которая, прежде чем засохнуть, долго и бурно кипела, во втором случае мое внимание привлекла угольно-черная глянцевая проплешина, все кусты вокруг которой превратились в замысловатое кружево антрацитовых узоров.

Спустя несколько часов меня начало мутить, но не от усталости, а от возникшей где-то в утробе тошнотворной, горячей, распирающей тяжести. Во рту появился уже знакомый желчный привкус. Я знаком остановил Хавра и присел на корточки.

— Подожди… Что-то неладно со мной… Кишки выворачивает…

— Значит, опять твой Срок подошел. — Хавр мельком глянул на меня. — Сначала они чередой идут, как понос, а уж потом нормальный ритм установится. Со мной тоже так было. А пока хлебни зелейника. Такое дело откладывать нельзя.

Откупорив мою баклажку, он с видом фокусника плеснул на ладонь несколько капель.

— Вода. Чувствуешь? А вот так, — он на пол-оборота повернул горлышко влево, — уже зелейник. Глотай.

Как ни старался я сдержать себя, а к баклажке припал, как пьяница к стакану с опохмелкой. Тошнота, жар и боль в мышцах сразу прошли. Я вроде бы даже и улыбнулся, хотя на самом деле мне бы полагалось зарыдать. Жалок всякий, сотворивший себе кумира, а тем более и угодивший в непреодолимую зависимость от него.

К этому времени и Ирлеф, отставшая где-то на последнем подъеме, догнала нас. Вид у нее был похуже, чем у меня пару минут назад.

— Где же ты была, любезная? — ухмыльнулся Хавр. — Цветочки собирала? А ведь нам еще шагать и шагать.

Чтобы дать ей хоть немного передохнуть, я слабым голосом пробормотал:

— Подождем… Что-то слабо ваш зелейник помогает… Ирлеф рухнула рядом со мной как подкошенная. С дыханием у нее было совсем неладно. С таким дыханием нужно на курорте прохлаждаться, а не по оврагам шастать. Совсем закисли они там за своими бастионами, отвыкли от ходьбы, как курица от полета.

— Ну что, довольна? — Жестокосердный Хавр продолжал свои словесные атаки. — Что теперь с тобой делать? А ведь мы даже до Окаянного Края не добрались! Навязалась на мою шею! Куда я доберусь с такой попутчицей! Может, вернешься, пока не поздно?

— Нет! — Ирлеф встала. — Пошли.

Пошли так пошли. Зла я на нее не держал, поэтому проявил сострадание — отобрал тюк. Теперь, продвигаясь вперед, я старался не выпускать из поля зрения обоих своих спутников: Хавр мог выкинуть какой-нибудь зловредный фокус, а Ирлеф — безнадежно затеряться в совершенно непривычной для нее местности. Отвечай потом перед Сходкой.

Хавр заметно сбавил темп — то ли тяжелая амуниция давала о себе знать, то ли нас пожалел (хотя в последнее верилось с трудом). Так мы преодолели бессчетное количество мелких и с дюжину действительно глубоких оврагов, притерпелись к укусам терновых шипов, спустились на затянутую туманом равнину, долго брели через молодой редкий лес, выросший на месте другого леса, своей природой этому новому совершенно чуждого (окаменевшие стволы его деревьев, похоже, рухнувших в одночасье, устилали землю, словно изрубленные в жестокой сече воины-великаны), вброд преодолели реку, в которой тины, ряски и кувшинок было больше, чем воды, и снова вступили в чащобу, раньше, по-видимому, составлявшую единое целое с погибшим массивом.

Деревья эти не имели ничего общего с лиственными растениями и видом своим скорее напоминали неимоверно разросшиеся кораллы, вознесшие к небу тысячи бледно-голубых и розовых побегов — семисвечников. Почти на каждом восседала крупная, совершенно неподвижная птица, которую легко можно было принять за неотъемлемую часть растения — за некий экзотический плод, к примеру. Все они, казалось, спали, втянув голову глубоко в плечи. Среди древесных корней, на голой, обильно испятнанной пометом земле (даже на столь унавоженной почве вблизи коралловых деревьев не росло ни единой былинки) лежали груды костей, когда-то принадлежавших крупным копытным животным.

— Олень, — сказала Ирлеф, поднимая позеленевший от дождей череп. — И вот еще и еще… Как они сюда забрели? А это речной бык. Странно… Он из воды почти никогда не выходит.

Внезапно ближайшая к нам птица медленно расправила крылья, и в лесной тени тускло блеснуло ее оперение, похожее на медные доспехи. Безглазый лик обратился в нашу сторону, и я сразу узнал одну из тех пернатых тварей, которых в Дите принято было возить в клетках по улицам. Раздалось нечто похожее на тяжелый вздох, перешедший в угрожающий клекот, и птица стремительно кинулась на нас. И тут же весь лес словно взорвался хлопаньем многих крыльев. Слепые гарпии неведомым образом узрели своих жертв и вознамерились с ними расправиться.

Это был как раз тот случай, когда отступление является не позором, а вполне простительной необходимостью. Сражаться с птицами было ничуть не легче, чем с лернейской гидрой — какое бы количество их я ни поразил, на смену каждой павшей немедленно приходило несколько других. Отмахиваясь тюком (с таким же успехом можно было защищаться зонтиком от арбалетных стрел), я стал отходить к опушке леса, почему-то совершенно уверенный, что птицы не последуют за нами на открытое пространство. Тем временем эти подлые бестии беспощадно хлестали меня жесткими крыльями, а клювами долбили так, как голодный дятел долбит гнилую осину. В наиболее выгодном положении оказался Хавр — он попросту опустил забрало на лицо и стал практически неуязвим. Хуже всех приходилось Ирлеф, для которой даже крыса была опасным противником.

Видя столь плачевное положение Блюстителя Заветов, я, отшвырнув тюк, содрал с себя верхнюю одежду вместе с кольчугой, в которую и завернул Ирлеф, словно малое дитя. К опушке леса я бежал так быстро, что птицам удалось лишь несколько раз долбануть меня в затылок.

Остановиться я осмелился только на другом берегу речки. Лес продолжал сотрясаться от шума крыльев и зловещего клекота, но, кроме Хавра, ко всему прочему тащившего на себе и брошенный мной тюк, никто не покинул его негостеприимную сень. Зато могучий приземистый бык, судя по размаху рогов — вовсе не лесной уроженец, — разминувшись с нами, быстро исчез среди коралловых деревьев.

На этот раз Хавр отнесся к Ирлеф весьма предупредительно — не корил за мнимые и действительные оплошности, смазал какой-то целебной мазью ссадины на лице и даже разрешил отдохнуть сколько ей заблагорассудится.

— Это же слепыши! — Ирлеф едва могла говорить. — Почему они напали на нас? Помню, я еще девчонкой таскала их за хвосты.

— То были ручные, а это дикие. — Хавр, звеня бляхами колонтаря, как цыганка монистами, улегся под куст. — А тем более они учуяли перевертня… Вот и взъярились.

— Но я же не перевертень!

— А это как вши. — Он зевнул. — Переспишь со вшивым — и сам наберешься.

Бедная Ирлеф не нашлась, что ответить, но наш интересный разговор не угас.

— Значит, слепышей таскают по городу, чтобы выявить перевертней? — спросил я.

— Откуда в городе взяться перевертню? — Хавр снова зевнул. — Слепыши чуют все, что имеет отношение к Изнанке. Если они вдруг начинают беситься, как вот, к примеру, сейчас в лесу, значит, в этом самом месте через несколько минут должно произойти Сокрушение. Горожане, заслышав крик слепыша, разбегаются как ошпаренные… А перевертни — это так, попутно…

— Сойдя с дороги, ты сам прокладывал путь. Причем весьма уверенно. Не спорь, ты здесь ходишь не впервой, — продолжал я свои расспросы. — Зачем же ты завел нас туда, где гнездятся слепыши?

— Зачем, зачем… Откуда я мог знать, что они облюбуют именно этот лес! Да я уж и забыл, когда последний раз бывал здесь. Если тебе проводник не нравится, сам выбирай дорогу.

— Я подумаю над твоим предложением.

— Подумай. А ты, Ирлеф, подумай, стоит ли тебе идти с нами. Отсюда еще можно благополучно вернуться в Дит. Дальше начинаются земли, где никогда не знали законов справедливости и жалости. Там и обычных людей-то, наверное, не осталось. Один перевертень охотится за другим… их обоих подстерегает перевертень-могильщик, а всех вместе пожирают занесенные Сокрушениями неизлечимые болезни.

Ирлеф ничего не ответила — возможно, уснула. Молчали и слепыши в лесу.

Врет, подумал я. Нагло врет. Похоже, меднокрылые птицы и розовато-голубой лес составляют единое целое, как медведи-коала и эвкалипты. Куда они, незрячие, из него денутся. Хавр заранее знал, что ждет нас в лесу. Потому и в доспехи облачился. Да и путь этот ухабистый он специально выбрал. Сомнений нет — хочет от Ирлеф отвязаться. Ну, это мы еще посмотрим. Хотя и мне она не в радость, потрафлять Хавру нет никакого резона…

Проснувшись, мы довольно долго ожидали, пока перезаряженное ружье Хавра вновь станет готово к бою. Потом поели. Собрались. Потом Хавр хмуро спросил:

— Ну, подумали?

— Я иду не по своей прихоти, а подчиняясь решению Сходки Блюстителей, — твердо ответила Ирлеф. — Только они правомочны вернуть меня обратно.

— Тогда вперед. — Сказано это было с той же интонацией, как некогда в другом мире и при других обстоятельствах: «Тогда я умываю руки».

— Лес обойдем с той стороны, — сказал я как нечто само собой разумеющееся. — А дальше — к тем горам.

— К каким еще горам? — уставился на меня Хавр. Не знал он, что, пока все спали, я не поленился взобраться на самый высокий холм и оттуда обозрел окрестности если не орлиным, то по крайней мере рысьим взглядом.

— А к тем самым. — Я рукой указал примерное направление. — Синеньким таким.

— Это совсем не горы! Да они вовсе и не там, где тебе кажется. Сначала одна умом тронулась, а теперь и другой.

— Предупреждаю, впредь я не стану терпеть слова, оскорбляющие мою жену! — Я сделал неопределенный жест — не то собрался почесать за ухом, не то замахнулся кулаком. Это несколько охладило Хавра, поэтому дальнейшее было сказано мной уже почти мирно: — Лес ведь нам все равно обходить надо. Разве не так? Вот и пойдем себе потихонечку. А там видно будет.

— Видно будет, — согласился Хавр. — Вам скоро такое видно будет, что глаза повылазят. — Он еще долго что-то бурчал, однако от нас старался не отставать.

Лес мы обходили так долго, что я уже стал сомневаться в целесообразности своего плана. Раз пять или шесть дорогу нам пересекали быки, которым явно не терпелось украсить своими костями коралловые дебри.

— Говорят, слепыши приманивают своих жертв пением, недоступным для человеческого слуха, — промолвила Ирлеф. — Раньше я в эти сказки не верила…

Река разливалась все шире, и в нее все чаще впадали ручьи, каждый из которых с разной степенью успеха пытался осложнить наш путь. Никаких действий по поискам полезных ископаемых Хавр не предпринимал.

А потом все это водное великолепие закончилось. За поворотом открылось нечто похожее на огромный, идеально ровный пляж. Достигнув его, полноводная река исчезала. Исчезала без всякого следа, вместе с кувшинками, корягами, рыбой и прочей живностью, неосторожно отдавшейся на волю течению.

— Пустошь, — определил я, вспомнив слышанную в подвале классификацию Сокрушений.

— Пустошь, — хмуро подтвердил Хавр. — И одна из самых опасных. От такой нужно подальше держаться.

Лес за зыбучей Пустошью обрывался словно обрезанный по линейке, а впереди уже виднелась цель, ради которой и был задуман весь этот опасный обходный маневр — извилистая лента дороги, той самой, что мы однажды уже покинули. Из рассказов Хавра я знал, что она именуется Вольным Трактом и проходит через все населенные земли, не достигая разве что одного Приокоемья.

— Если бы мы с дороги не сходили, давно бы уже здесь были, — сказал я как бы между прочим. — И безо всяких приключений. Тракты для того и строятся, чтобы по ним ходить.

Злое молчание было мне ответом. Заговорили мы снова только часа три спустя, когда дорога резко нырнула вниз и навстречу нам показалась живописная парочка — чернокожий, скорее даже фиолетовый, как чернослив, человек и зеленая лохматая (только лохматая не шерстью, а чем-то совсем другим — густыми колючками, что ли) тварь размером с корову, но без ног, без рогов и даже без морды, зато с длинными, тоже зелеными усами, за которые ее и вели. Человек был бос и гол до пояса, однако его толстым штанам из невыделанной овчины мехом наружу мог бы позавидовать даже эскимос. На брюхе его болталось видавшее виды бродильное ружье, почти такое же, как у Хавра, а свободная рука сжимала копье явно не городской выделки — древко, откованное вместе с наконечником из одного куска металла, остро отточенное на гранях (голой ладонью не ухватишь!), на треть было обернуто той же самой овчиной. Зеленый, длинный, как бы расплющенный по земле «дикобраз» передвигался посредством множества мягких, плавно переступающих ласт, и за ними по дороге оставался широкий влажный след.

— Поосторожней, — негромко сказал Хавр, поудобнее перехватывая ружье. — На рожон не лезьте.

Не дойдя шагов десять до места предполагаемой встречи, чернокожий встал так, что зверь почти загородил его, и пискляво крикнул. Хавр ответил не так пискляво, но с очень похожей интонацией. Разговор оказался недолгим, и мы мирно разошлись в разные стороны.

— О чем вы говорили? — не преминула поинтересоваться Ирлеф.

— Он сказал, что его незачем убивать или грабить. У него, дескать, ничего ценного при себе нет. А потом попросил продать несколько зарядов. Значит, что-то все же имел.

— Это перевертень? — спросил я.

— Кто его разберет сразу. Скотина его — точно перевертень. Встречал я таких. А он просто больным может быть. Мой дядька, было дело, за одну неделю черным, как головешка, стал. И ничего… Еще женился после этого.

— Тебя не про дядьку спрашивают, — перебила его Ирлеф. — Ты раньше похожих людей встречал где-нибудь?

— Здесь не встречал, — Хавр призадумался. — А в Приокоемье случалось. Копье его точно оттуда.

— Как же он сюда добрался?

— Это надо было у него спросить. — Хавр оглянулся. — Да боюсь, что поздно…

До самого ночлега мы больше никого не встретили. Мне это хорошей приметой почему-то не показалось.

Отдых в дупле какого-то огромного дерева и последующий переход прошли безо всяких происшествий. Вольный Тракт по-прежнему оставался пуст — никто не вез в город муку, масло и руду, никто не возвращался с сукном и выделанным железом. Дорожная беседа тоже не клеилась — на откровенный разговор Хавр в присутствии Ирлеф не пошел бы, а сама Блюстительница Заветов держалась с нами подчеркнуто официально. То, что под нашими ногами теперь была дорога, имевшая хоть какое-то отношение к ее родному городу, заметно приободрило Ирлеф.

Уже подходило время очередной ночевки, когда Хавр, указывая на еле заметную тропинку, уходящую в сторону лесной просеки, сказал:

— Неподалеку отсюда один мой знакомый живет. Для города смолу и разные травы добывает. А для меня — полезные сведения. Отдохнем у него, перекусим.

— А это удобно? — обеспокоилась Ирлеф. — Где он еды на всех наберет?

— Надо будет, он весь Дит прокормит, — усмехнулся Хавр. — Об этом не беспокойся. Пошли. Только учтите, человек он не совсем приятный.

Лес был как лес — деревья с корой, сучьями и листьями, в меру обвитые чем-то вроде плюща; густой подлесок, ягодники, всякая приличествующая случаю мошкара, тиш ь, запахи трав, грибов и гнилушек. Давно я не был в таких лесах. Давно не дышал таким воздухом.

— Гляжу, нравится тебе здесь, — заметил Хавр, вроде уже смирившийся с тем, что избавиться от Ирлеф не удастся. — Да ведь все это одно огромное Сокрушение. Когда-то здесь, рассказывают, сторожевая башня стояла. Дорогу к Диту охраняла. Люди при ней жили. Сеяли что-то. Скотину держали. А потом — трах-бах и получай, пожалуйста, вот такую кучу дров.

Он остановился и встряхнул берестяной туесок, укрепленный на древесном стволе пониже косого разреза в коре. Был он переполнен пахучей застывшей смолой, уже свисавшей через края мутно-желтыми сосульками.

— Разленился твой приятель, — сказал я.

— Непохоже на него. — Хавр для чего-то снял ружье и стал осматривать его механизмы. — Я все забываю спросить у тебя… Ты и в самом деле не нуждаешься в оружии?

— Как тебе лучше сказать… Предпочитаю обходиться без него. Я путник, а не воин.

— Но ведь тебе случалось защищать свою жизнь?

— Случалось. Но я всегда старался пользоваться минимальными средствами. Поэтому, видно, и уцелел.

— В тех мирах, где ты побывал, оружие, наверное, получше, чем у нас?

— Более разрушительное, ты хотел сказать? Да, есть клинки, один взмах которых способен разрушить крепость. Есть копья, несущие смерть на край света. Есть ружья, убивающие сразу целую армию. И всякие другие штуки, которыми можно уничтожить любой из миров.

— Даже Изнанку? — поинтересовалась Ирлеф, внимательно вслушиваясь в наш разговор.

— Любой… Но, если отравить водопои врага, яд рано или поздно проникнет и в твой колодец. Близкие миры связаны между собой даже сильнее, чем соседние источники.

Просека закончилась, и мы вышли на просторную поляну, еще хранившую следы сравнительно недавней раскорчевки. Размеры и архитектуру располагавшегося посреди поляны строения нам было трудно оценить, поскольку его крыша едва виднелась за высоким частоколом, по углам которого сохранились четыре огромных живых дерева.

— Очаг сегодня еще не зажигали, — сказал Хавр, потянув носом.

Вне стен города он вел себя весьма уверенно. Чувствовалось, что его родная стихия именно здесь, на опасном, продуваемом всеми ветрами приволье, а не в замкнутом каменном мирке. Сейчас он был крайне насторожен (не испуган, а именно — насторожен) и даже ступать стал по-другому, мягко и в то же время пружинисто, словно подкрадывающийся к добыче кот. Зато Ирлеф, наоборот, вела себя, как испуганная мышка, — или металась без толку, или впадала в оцепенение. Открытое пространство, буйство запахов и форм, новые впечатления и атмосфера постоянной тревоги просто подавляли ее.

— Оставайся здесь, — сказал Хавр. — А я обойду дом вокруг.

— Нет! — воскликнула Ирлеф. — Я с тобой!

Она боялась не за себя. Она боялась утратить контроль над ним. Хавр только замычал, сдерживая, очевидно, весьма красноречивые эпитеты.

— Ладно, — мне пришлось взять инициативу на себя. — Могу и я сходить.

Давно зарекшись верить Хавру, да и не ощущая поблизости особой опасности, я тем не менее обошел поляну по самой ее кромке, скрываясь за деревьями, — осторожность, как говорится, бывает лишней только в супружеской постели. Ничего подозрительного, кстати, не обнаружилось — забор как забор, калитка как калитка, пушкой не прошибешь. Никаких следов осады, никаких признаков запустения. В общем, все в целости и сохранности, о чем вскорости и было доложено Хавру.

Тот кивнул, выставил вперед ствол своего ружья, и все мы, топча лесные травы, двинулись к дому. Калитка оказалась запертой изнутри, и на стук в нее никто не отозвался. Бревна в частоколе оказались подогнаны настолько плотно, что заглянуть во двор было невозможно.

— Может, пока мы крюк по холмам давали, хозяин в город уехал? — предположил я.

— Нечего ему там сейчас делать, — ответил Хавр. — Тем более когда он уезжает, спускает с цепи псов. Они бы уже давно лай на весь лес подняли.

Пришлось нам с Хавром исполнить гимнастический номер под названием «пирамида», в которой я, естественно, оказался нижним. Некоторое время он сидел на верхушке забора, готовый в случае опасности сигануть обратно.

— Сейчас тут шум начнется, — сказал он. — Но вы не пугайтесь. — И спрыгнул во двор.

Там сразу что-то забренчало, залязгало и затренькало на разные лады. Однако вскоре грохот затих, и после томительной паузы я спросил:

— Ну что там у тебя?

— Порядок. — Запор калитки лязгнул. — Заходите.

Одного-единственного взгляда было достаточно, чтобы убедиться — порядка здесь как раз и нет. Двор был усыпан битой посудой, тряпьем, обломками мебели и всяким иным добром, ныне превратившимся в бесполезный хлам. Распахнутую настежь дверь, точно так же, как и высокий порог, покрывала густая, бурая, давно засохшая масса, к которой даже мухи потеряли всякий интерес. Жуткое кровавое месиво расплескалось так широко, будто человека, превратившегося во все это, расплющило одним страшным ударом даже не в лепешку, а скорее в пюре.

— Посмотри туда. — Ирлеф указала на дальний угол забора, где на бревнах тоже виднелось нечто похожее — темная клякса площадью в два квадратных метра. (И еще я обратил внимание: по всему периметру ограждения были натянуты драные, отслужившие свое рыболовные сети, на которых, как елочные игрушки, висели всякие железки, горшки, склянки, сковороды и прочая негодная хозяйственная утварь. При сотрясении этот утиль и создавал тревожный перезвон.)

— Хозяин один жил? — спросил я.

— Последнее время один, — ответил Хавр. Осторожно обойдя двор изнутри, он издали показал мне три пальца. Всего, значит, здесь пятерых прикончили. А в доме?

— Это не кровь, — сказал Хавр, рассматривая бурый комок, который он подцепил кончиком ножа. — Точно, не только кровь. Здесь и кости, и мясо, и кишки. Только все перемолото в пыль.

— Так бывает, когда на кухне овощи перетирают сквозь сито, — подтвердила Ирлеф, по лицу которой расползалась мертвенная бледность. — Но такое мелкое сито нельзя сделать.

— Ладно, посмотрим, что в доме делается. Просторная комната с узкими окнами-бойницами, занимавшая весь первый этаж, выглядела так, словно в ней не меньше недели жрало, пило, буйствовало и испражнялось целое стадо обезьян. Причем пили они из предметов, совершенно для этого не предназначенных, а ели вообще варварским манером — окорока грызли прямо зубами, а муку зачерпывали руками из горки на полу, о чем свидетельствовали следы пальцев.

Второй этаж пребывал в ничуть не лучшем состоянии. Кроме всего прочего, тут еще и костер разводили. Пока мы топтались среди всей этой разрухи, стремясь отыскать хоть что-то, способное пролить свет на причины разыгравшейся здесь трагедии, снизу раздался истошный крик Ирлеф:

— Тут кто-то под полом затаился!

Скорость, с которой мы скатились по лестнице, несомненно, превышала пределы человеческих возможностей. Однако тут нас ожидало разочарование в самом лучшем смысле этого слова. Доносившиеся из-под пола слабые стоны вряд ли могли принадлежать какому-нибудь чудовищу. Скоро обнаружился и люк, погребенный под грудой предназначенных для очага поленьев.

Освещая дорогу зажигалкой, я спустился в глубокий и обширный подвал, загруженный таким количеством разнообразнейших припасов, что один их вид, несомненно, вызвал бы обморок у Блюстителя Воды и Пищи. Человек, валявшийся там среди кадушек, корзин и мешков (и сам, кстати, похожий на огромный мешок), был умело опутан веревками и не мог уже даже внятно говорить, но дикий блеск его глаз и запекшиеся губы лучше всяких слов подсказали мне, в чем он нуждается больше всего.

— Хватит, — сказал Хавр, пытаясь отнять у хозяина дома (а это был именно он) кувшин с водой. — Ведь лопнешь сейчас. Лучше рассказывай, что случилось.

— Подожди, — прохрипел хозяин. — Еще глоток. Уф-ф… — Вода лилась уже не столько ему в рот, сколько на грудь и огромное брюхо. — Как я ждал этого момента! Уж и не верилось, что в живых останусь…

— Ты хоть знаешь, что в твоей усадьбе случилось? Выйди посмотри на дверь.

Хозяин встал, в чреве его захлюпало, как в бурдюке, держась за стену, доковылял до все еще открытых дверей и долго изучал кровавое пятно на них, даже пальцем несколько раз ковырнул.

— А во дворе таких сколько? — деловито осведомился он.

— С этим пять будет.

— Значит, все, голубчики, попались. Ни один не ушел. — Он вновь взялся за кувшин, но тот оказался пуст: предусмотрительный Хавр успел выплеснуть воду на пол.

— Пока не расскажешь все толком, ни капли не получишь, — пригрозил он.

Кряхтя и чертыхаясь, хозяин начал свое повествование. Из него следовало, что однажды, не так давно (счет времени он потерял), где-то близко грянуло Сокрушение. Нет, скорее далеко, чем близко, потому что ни один из двух обитавших в доме слепышей на него никак не отозвался. Ну, грянуло и грянуло, первый раз, что ли? Ограда крепкая, зарядов в достатке, еды тоже хватает. Можно отсидеться. Но взяли его не в доме, а в чаще, где нужно было расчистить новую делянку. Слепыш, всегда сопровождавший хозяина, шумнул слишком поздно. Видно, стар стал, заменить пора бы, да жалко — столько времени вместе. На хозяина накинули сразу несколько арканов, а потом огрели дубиной по затылку. Кто именно огрел? Да дикари какие-то. Голые, грязные, вонючие, заросшие, как звери, да еще желтым жиром размалеванные. Нет, не черные. Светлые, как мы, хоть и грязные. Очень голодные были. Слепыша сырого сожрали, чуть ли не с перьями. Однако человечиной побрезговали. Приволокли хозяина в дом, заставили показать, где запасы хранятся. Собак поубивали и потом тоже съели. Второго слепыша, правда, не тронули, видно, первый не по вкусу пришелся. С полмесяца дикари в доме прожили, только жрали да гадили. Хозяина, правда, тоже кормили, но развязывали редко. Пятеро их было, ни больше ни меньше. Из дома только за водой выходили. Нет, бояться вроде они никого не боялись. А не выходили потому, что до дармовых харчей дорвались. Дай любой скотине воз жратвы, разве она от него отойдет? И вот, значит, отправились они однажды к роднику. Сразу вдвоем, чтоб веселее было. Набрали воды, вернулись, слышно было, как калитка хлопнула и запор лязгнул. А потом один из них вскрикнул. Один только вскрикнул, второго не слышно было. Слабо так вскрикнул, будто голой пяткой на колючку наступил. Ладно. Время идет, все тихо. А эти трое, что в доме остались, только что солонины налопались. Сушит их. Пить хочется. Затараторили что-то зло и еще одного во двор послали. Третьего. Так этот даже не пискнул. Сгинул, не попрощавшись. Оставшиеся двое призадумались. Все в окошко выглядывали. Хозяина о чем-то расспрашивать пытались. Долго они так под крышей отсиживались. Хозяин им показал, где пиво хранится. Выпили они порядочно, ссориться стали. Один свою дубину схватил и прочь побежал, а другой в окошко наблюдал. Но недолго. Допил пиво, забился в угол и завыл, как зверюга больная. После хозяина о чем-то умолять стал, головой о пол стучал. Но что интересно, снаружи ни звука. Ни жучок не прострекочет, ни птичка не запоет. И так, наверное, с неделю было. Дикарь вроде умом тронулся. Накормил хозяина от пуза, напоил и в подвал связанного сволок. Люк прикрыл и даже завалил чем-то сверху. Сколько после этого времени минуло, неизвестно. Но, наверное, не очень много, потому что хозяин от жажды не помер и даже похудел не очень.

— И что самое интересное, — с чувством закончил он свой рассказ, — подыхаю я в подвале, извиваюсь червем, а надо мной окорока висят. Па-а-ахнут! Да ведь никак не достанешь. Уткнешься мордой в мешок с сушеной рыбой, а прокусить его невозможно. Мешковина у меня как подметка, в полпальца толщиной…

— И кто это мог быть, по-твоему? — прервал его Хавр. — Тот, который дикарей передавил?

— Не знаю. Не видел я его и не слышал. Вон у того надо было спросить, у последнего. — Хозяин драматическим жестом указал на окровавленную дверь.

— Может, живоглот?

— Какой еще живоглот! — Хозяин пожал плечами, отчего в брюхе у него вновь забурлило. — Живоглот, я думаю, — это сказка. А если и не сказка, то люди ему совсем для другого нужны. Не на мясо. Живоглот он вроде как кошель, в котором разум хранится. Такой разум, что нашему не чета. Разум есть, а руки, ноги и еще что-то там важное отсутствуют! По чину не полагается. Вот ему человек для хранения этого самого разума и нужен. Ну как лошадь для всадника. И когда человек этот разум обретает, он уже совсем не человеком становится и уносится тучкой в неведомые дали. А пустой кошель, который раньше живоглотом был, в прах рассыпается. Нет, на живоглотах человеческой крови нет. Хотя и сказка все это.

— А слепыш твой, говоришь, даже шумнуть не успел? Или вообще не шумел?

— Не помню… Врать не буду. — Хозяин задумчиво почесал объемистый зоб. — По башке меня тогда здорово огрели.

— Так это, может, и не перевертни вовсе были. Перевертня во втором колене слепыш уже не учует. А вот передавить их мог истинный перевертень, нам пока еще неизвестный, который с тем самым Сокрушением сюда и проник.

— Тут хоть так гадай, хоть этак…

— Через ограду он мог перелезть?

— Нет, я бы услышал.

— Через ограду не перелазил… В дом не входил, — задумчиво бормотал Хавр. — Что же он, с неба свалился?

— Вот-вот! — ухмыльнулся хозяин. — Как раз у твоего папаши похожие дружки имеются.

Тут же ему пришлось скривиться от незаметного, но увесистого тычка в бок.

— Мой папаша, если еще не помер, со всеми своими дружками давно распрощался, — веско сказал Хавр. — Когда я в город уходил, он уже десять лет с ложа подняться не мог. Запомни это!

— Запомню! — Хозяин закатил глаза к потолку. — Чем руки распускать, лучше бы в подвал слазил. Там еще бочонок пива должен остаться.

— Подождите, — подала вдруг голос Ирлеф. — О каком это папаше вы сейчас упомянули, любезный?

— А это еще что за блоха болотная? — искренне удивился хозяин. — Я думал, Хавр, он у тебя в служках ходит.

— Это Блюститель Заветов. В городе его слово не последнее, — холодно объяснил Хавр.

— В городе он может хоть Блюстителем Дерьма числиться, а здесь уже Заоколье. Свободная земля. Понятно? Я городу никогда не служил и служить не собираюсь. Не нужна вам моя смола, я другим делом займусь. Хавр мой старый знакомый, и для него я кое-что могу сделать. Не даром, конечно. А тебя я в первый раз вижу. Так и быть, переночевать сегодня переночуй, но завтра чтоб тобой здесь и не пахло!

— Завтра тут ни ноги, ни запаха нашего не будет, — примирительно сказал Хавр. — А вот после дикарей вонь надолго останется.

Во сне я ни на минуту не забывал, что где-то неподалеку может бродить тварь, способная в единый миг тонким слоем размазать человека по стенке. Потому и спал вполглаза. Хавр тоже вставал несколько раз, выглядывая поочередно во все окна. Думаю, на этот раз Блюститель Заоколья не лукавил — все случившееся здесь было для него такой же загадкой, как и для меня. Что касается Ирлеф, то она вообще не сомкнула глаз, опасаясь, что Хавр без ее ведома столкуется о чем-нибудь противозаконном со своим толстомордым приятелем. Лишь сам хозяин, осилив пол-бочонка пива и немного успокоив тем самым расшатавшиеся за время пребывания в подвале нервы, спал сном праведника.

Завтрак обилием и разнообразием блюд напоминал натюрморт фламандской школы, с той лишь разницей, что вместо кроликов и фазанов здесь были представлены скорее макаки и летучие мыши (подбираю наиболее близкие сравнения), а вместо винограда и персиков — репа со вкусом бананов и огромные финики со вкусом огурца.

— Чего не жрешь? — уже миролюбиво спросил у Ир-леф хозяин. — Ведь сдохнешь скоро. Один нос на роже остался, да и тот кривой.

— Тебе должно быть известно, любезный, что в городе живут согласно Заветам, — пропустив комплимент мимо ушей, сказала Ирлеф и отпихнула предложенный ей ломоть жирного окорока.

— Известно, и что дальше?… — Хозяин занялся обсасыванием мозговой косточки.

— А Заветы гласят: довольствуйся малым, если только не можешь довольствоваться ничтожно малым.

— Ну и пусть себе гласят… ваши Заветы… При чем здесь, интересно, Заветы, если я жрать хочу?

— Хочется и зверю, и человеку. Но усмирять свои желания способен только человек. Тот, кто не может пренебрегать своим «хочу», уподобляется бездушной скотине.

— Ладно, я зверь, — согласился хозяин, пальцем продырявив скорлупу яйца, размером превосходящего кулак. — Скотина, зато ем как человек. А ты считаешь себя человеком, а ешь, как скотина, всякие отбросы. Знаю я, чем вы в городе питаетесь. Для того я и человек, чтобы все свои «хочу» удовлетворить. Жалко мне вас.

— А мне тебя. — Ирлеф демонстративно отвернулась. Мы же с Хавром продолжали рьяно нарушать Заветы, забыв даже, как плачевно это может отразиться на состоянии наших желудков.

— Наружу выходить, вижу, вы остерегаетесь? — произнес хозяин, разливая по кружкам остатки пива.

— Остерегаемся, — согласился Хавр. — Но идти все равно надо. Главное — до леса добраться. Думается мне, эта тварь только на открытом месте опасна.

— Вот сейчас вы это и проверите. — Хозяин меланхолично икнул.

— Да и времени немало прошло, — продолжал Хавр. — Будь она по-прежнему здесь, нам бы всем давно конец пришел. Еще когда через твой забор лезли.

— Вот и я о том же. — Хозяин заметно осоловел. — А может, это вовсе и не враг мой, а наоборот… Обидчиков моих растерзал, да и притих до следующего раза. Так что не советую со мной ссориться. — Он пригрозил пальцем Ирлеф.

— Взял бы да и вынес другу пивка, — посоветовал

Хавр. — Может, и его сушит. Дикари ведь худые были, грязные, потом просоленные.

— Хитрый… — усмехнулся хозяин, вдруг уставившись на меня. — Перевертень?

Я промолчал, а Хавр спорить не стал, кивнул:

— Перевертень.

— Здоровая рожа… Куда ты его ведешь?

— Никуда. Прогуляемся по окрестностям. Узнаем, кто чем дышит. Что у вас нового. Каков урожай.

— Ага… Где что плохо лежит… Кого бояться надо… Кого с кем стравить…

— Ладно, ты уже заговариваться стал. — Хавр поднялся. — Спасибо за приют, за угощение. Если будем живы, на обратном пути зайдем. Не проводишь до калитки?

— Нет. В окошко ручкой помашу. Что-то спину ломит. — Он подмигнул нам мутным осьминожьим глазом.

— Зря это мы… Нельзя было так наедаться, — сказал я, с трудом перешагивая через окровавленный порог.

— Если последний раз в жизни, то можно, — вымолвил Хавр и добавил, обращаясь в глубь дома: — Ты двери-то пока не запирай.

Снаружи было пасмурно, зябко и тоскливо. Небесный свод, казалось, скрипел под тяжестью свинцовых туч. До ограды двадцать шагов и еще не меньше сотни до опушки леса.

— Как пойдем, — спросил я, — раздельно, или все вместе?

— Так уж случилось, что сейчас мы все зависим друг от друга. — Хавр заговорил медленно, как бы раздумывая над каждым словом. — Если погибну я, вы вряд ли выберетесь отсюда. Погибнет она, нам лучше не возвращаться. Без тебя этот поход вообще теряет смысл. Стало быть, и умереть, и выжить мы должны только вместе.

— Как именно мы должны умереть, мне не интересно, — перебил я его. — Ты лучше посоветуй, как нам выжить.

— В этом мире издревле присутствуют всякие запредельные силы. Некоторые из них по своей природе умонепостигаемы для человека. И все же что-то связывает их с нами. Не знаю, кто для них люди — добыча, игрушка, оружие или рабочий скот. Поэтому вовсе не исключено, что у кого-то из нас троих есть могущественный покровитель.

Он спасет не только своего любимчика, но и всех остальных. Ради этого нам и придется держаться как можно ближе друг к другу.

— Неплохо сказано. — Ирлеф была бледна, но спокойна. — Может, ты знаешь, кто этот счастливчик?

— По крайней мере не ты.

Плечом к плечу, как гоплиты[3] в строю фаланги, мы пересекли двор. Когда Хавр открывал калитку, одна из жестянок лязгнула, и этот звук заставил всех нас вздрогнуть.

Глядя прямо перед собой на такой спасительно близкий и такой недостижимо далекий край леса, я по привычке начал отсчитывать шаги. Один, два, три, четыре… Все дикари погибли внутри ограды, а мы уже благополучно покинули ее пределы… Двенадцать, тринадцать, четырнадцать… Что имел в виду Хавр, говоря о всемогущих покровителях? И кто в самом деле этот счастливчик, осененный высшей благодатью? Из намеков Хавра следует, что это я… Девятнадцать, двадцать… Но ведь он тоже не раз призывал на помощь какие-то потусторонние силы. Или это были просто ничего не значащие слова. Что-то вроде нашего «слава Богу»… Двадцать пять, двадцать шесть… Может, все и обойдется… Тридцать… Неужели наши страхи были напрасны?… Тридцать два…

— Вот оно! — заорал кто-то рядом, и я не сразу догадался, что это голос Хавра.

Слева от нас, но не очень близко, там, где просека соединялась с поляной, сияя тысячегранным зеркалом, встало что-то высокое, узкое, зыбкое, не относящееся ни к миру живых существ, ни к природным стихиям. Какое-то холодное и беспощадное внутреннее чутье, посещавшее меня только в минуты крайней опасности, подсказало, что это конец, что нам не уйти далеко, что спасения не дадут ни лес, ни каменные стены, ни даже вся толща здешних недр.

— Делай что-нибудь! — Это был уже даже не человеческий крик, а взвизг животного, в плоть которого вонзается нож мясника. — Спаси! Если не можешь сам, зови Предвечных!

На бегу Хавр вскинул ружье и выстрелил влево, но там оказалась только пустота, а светящийся призрак был уже перед нами, над нами… вокруг нас…

…Словно влетев в центр бурного, необжигающего костра, я сразу перестал видеть что-либо, кроме сполохов ослепительного пламени, перестал слышать и дышать. Неимоверная тяжесть навалилась на плечи, сжала виски и ребра. Отчаянным усилием, раскинув руки, я успел крепко прижать Ирлеф к себе, но Хавра уже увлекало, утягивало прочь. Нет, объявшая нас неведомая сила не собиралась сожрать или растерзать меня и моих спутников, для этого слишком разнились наши сущности, — она просто уходила своим привычным путем, для которого не существовало преград в пространствах Тропы, унося с собой случайно прихваченную добычу. С таким же успехом верблюда можно было протащить сквозь игольное ушко, а ночную бабочку — сквозь оконное стекло…

…Размеренность времени изменилась — я остро чувствовал это — его, как и наши тела, размазывало по непроницаемой межпространственной стене. С тех пор как светящийся столб накрыл нас, прошла, казалось, не одна минута, но мое сердце совершило всего несколько ударов. Время боролось, как укрощаемая плотиной река, и тем особым внечувственным прозрением, что однажды уже посетило меня в каморке Хавра, я осознал: наше единственное спасение — бороться вместе с ним, соединив усилия, сопротивляться, ускользать на его волнах, растворяться в его бесконечности…

…Словно само вещество времени, сплетаясь в кокон, сжимаясь в каплю, вычленялось из материнского лона и понемногу перетекало в совершенно чуждую ему структуру пространства. Еще немного, и я не выдержу, сдамся, развалюсь на клетки, а потом, возможно, и на молекулы. Неужели мне уготован столь бессмысленный и бесславный конец? Разве стоило ради этого пройти столько дорог и претерпеть столько злоключений? В далеком будущем Фениксы встречали меня, уже исполнившего свое предназначение, но Незримые видели мою могилу на полпути к Изначальному миру. Неужели правы они? Но я хочу жить, как никогда раньше, хочу жить во что бы то ни стало! Если понадобится, я буду сражаться кулаками, зубами, ногтями, всеми фибрами души и тела, всем своим разумом и всей этой новой, самому мне еще неведомой силой, что подспудно дремлет в каждой человеческой особи, ожидая своего часа…

…Напряжение достигло предела. Время и пространство слились, а слившись, — застыли. Я ощущал, как напавшее на нас сверхсоздание, обитающее одновременно во многих измерениях, бьется из последних сил, стараясь одолеть вечно враждебную ей энергию времени, неожиданно соединившуюся со схожей энергией, пробудившейся в человеческом существе. Теперь наш враг напоминал вора, мешок которого застрял в слишком узкой дыре. Выбор у него был невелик — или бросить мешок, или пропасть самому. Еще кто-то пришел мне на помощь, возможно, Хавр. Последнее усилие…

…Человек не может выдержать такое. Никто не может. Если бы не броня стянувшегося в клубок времени, от нас давно осталась бы одна пыль. Но если бы не мы, то и это время уже превратилось бы в нечто совсем иное. Сияние вокруг нас померкло, обручи, сжимавшие тело, ослабли, одна сила положила предел другой…

Мы стояли на том самом месте, где были застигнуты нападением, и я по-прежнему одной рукой прижимал к себе Ирлеф, а другой цеплялся за Хавра. Все мы были голы, как Адам и Ева до грехопадения. Одежда, снаряжение, оружие, а главное — баклажки с зелейником бесследно исчезли. Серая труха, покрывавшая траву возле наших ног, была остатком металлов, тканей и всего другого, что с давних пор стало неразлучным спутником человека. Одушевленная материя наших тел устояла, неодушевленная материя вещей распалась, перетертая жерновами двух противоборствующих столпов мироздания.

— Что это было? — спросила Ирлеф, ощупывая свое тело. Потрясение было так велико, что она даже забыла о стыде. — Мне показалось, что меня, как масло, тонким слоем намазывают на хлеб.

— А мне, что меня целиком запихали в наперсток. — Хавр застонал, растирая мышцы, а потом обернулся ко мне. — Как же тебе удалось одолеть эту тварь?

— Сам не знаю, — ответил я, и это было истинной правдой.

— Клянусь, без вмешательства Предвечных тут не обошлось. — Сказано это было с недобрым уважением. Так говорят, к примеру, о нечистой силе.

— Пустые разговоры, — пробормотал я. — Избегнув мгновенной смерти, мы обречены на смерть долгую и мучительную. Зелейник ведь пропал.

Тут только Ирлеф осознала наше нынешнее положение и, вскрикнув, прикрылась руками. Хавр покосился на нее, стряхнув с себя пыль, еще недавно бывшую неуязвимыми доспехами и добротной одеждой, а после состроил удивленную гримасу:

— И в самом деле! А я как-то сразу не заметил.

— Может, нам и грозит смерть, но не станем же мы дожидаться ее, стоя нагишом под открытым небом. — Ирлеф зябко повела плечами. — Не лучше ли вернуться в дом?

— Уж придется, — согласится Хавр. — Но ты все же срам напоказ не выставляй. Не забывай, тебе мужиком положено прикидываться.

— А тебе человеком! — отпарировала она.

Но мы даже листиками прикрыться не успели — со стороны просеки показался хозяин, тащивший на коромысле две кадки со смолой. И когда только успел туда-сюда обернуться? Нас он, похоже, издали не узнал и лишь равнодушно буркнул на языке урвакшей:

— Прочь, прочь отсюда, псы паршивые. Я бездельников не кормлю. Убирайтесь, пока не перебил вас всех.

— Тебе, любезный, наверное, глаза запорошило, — не очень уверенно осадил его Хавр. Голому вообще трудно отстаивать свое достоинство.

Медленно и плавно, словно перегруженный танкер, развернувшись по широкой дуге, хозяин приблизился. Кабанья рожа его не была предназначена для выражения столь тонких чувств, как сострадание или любопытство, а кривая ухмылка могла означать все, что угодно. Не снимая с плеча коромысло, он бесцеремонно оглядел нас, а Ирлеф даже попытался пальцем потыкать, за что и схлопотал по лапе.

— Обратно идете? — без особого восторга осведомился он. — А почему голые? Проторговались?

— Разве мы так давно расстались? — Лично я к чему-то подобному был внутренне подготовлен, но у Ирлеф и Хавра от удивления вытянулись лица.

— Давно не давно, а с полмесяца по вашему счету будет.

— Полмесяца! — охнула Ирлеф.

— Не шутишь ли, любезный? — не без подозрения осведомился Хавр.

— С чего мне шутить. Я за это время новую смолокурню построил и пеньков подходящих два воза доставил. Вон, смотри, огонь под котлом горит.

Действительно, поляна имела совсем другой вид, а ее воздух — совсем другой запах.

— Да… случай… — пробормотал Хавр. — Ты бы хоть в дом нас пригласил.

— А что вам в моем доме делать? — к. ухмылке добавилось сопение. — Вы оружие станете клянчить, еду, одежду. А у меня ничего лишнего нет. Каждый заряд на счету, каждая тряпка при деле. Да и не подойдет вам моя одежда. А к тому же чем платить будете?

— Опомнись, любезный. Мы ведь тебя от смерти спасли.

— Зато сожрали потом сколько. Полагайте, что мы в расчете.

— Ты брось шутки шутить! — Хавр стал потихоньку смещаться вправо, заходя хозяину за спину. — Сейчас нам заплатить действительно нечем, зато в следующий раз вдвое больше получишь.

— И вы не шутите! — Хозяин выхватил ружье, до того скрывавшееся в складках его просторной одежды. — Здесь вам не город… Могу дать немного еды и тряпок. Но только взамен вот на этого, третьего вашего, — он ткнул стволом ружья в сторону Ирлеф. — Товар, конечно, незавидный… Но чего не сделаешь ради старого знакомства.

— Об этом у ее мужа спроси. — Хавр кивнул на меня, а когда хозяин посмотрел в мою сторону, скорчил рожу: действуй, мол, чего ждешь.

— Так это, значит, и в самом деле баба! — делано удивился хозяин. — То-то я смотрю, что она как-то не так устроена… — Он наклонился, нахально рассматривая то, что отличает баб от мужиков.

Мериться силой с этим увальнем я не собирался — много чести для него. Маленький зверек ласка побеждает свирепую крысу, как известно, не силой, а быстротой. За время, которое понадобилось бы толстяку для выстрела, я, наверное, успел бы его побрить. Широко шагнув, а по обычным человеческим меркам — стремительно метнувшись вперед, я легко овладел ружьем, а его владельца хорошенько ткнул подбородком в кадку со смолой. Пусть знает впредь, как глумиться над гостями, хоть даже и голыми.

Так мы и двинулись к дому: впереди сгорбленный хозяин, несущий перед собой кадку (очень уж липучая оказалась смола, такой товар и Блюстителю Ремесел не стыдно порекомендовать), за ним Хавр — нагой, но с ружьем, за Хавром я — просто нагой, а замыкающей — Ирлеф в юбочке из веток.

Вопреки сетованиям хозяина, в его закромах нашлась не только одежда всех мыслимых размеров и фасонов (почти вся поношенная, иногда запачканная кровью, явно добытая грабежом), но и горы оружия. Я видел кузов от телеги, переполненный мечами, рапирами, саблями, и огромный шкаф, доверху набитый свернутыми кольчугами. Не было здесь лишь одного, самого нам необходимого — зелейника.

О нем мы и завели разговор, кое-как приодевшись и без аппетита закусив богатыми хозяйскими харчами (самого хозяина, дабы не портить себе аппетит, мы заперли в подвале).

— Здесь, в Заоколье, можно раздобыть зелейник? — поинтересовался я.

— Вообще-то здесь можно раздобыть все, — ответил Хавр. — Но только не зелейник. Кому он здесь нужен!

— Тогда, значит, надо возвращаться в город.

— Не успеем. Чувствую, мой Срок приближается. Сдохну в дороге. А вы идите, если желаете.

— Как же мы пойдем? — промолвила Ирлеф. — Ведь полмесяца уже прошло. Хоть я и не знаю, как это могло получиться, — она обвела взглядом комнату, где все было более или менее прибрано и даже запах погрома давно выветрился. — Полмесяца прошло, а мы абсолютно ничего не сделали. Как мы объясним, где пропадали столько времени? Как отчитаемся на Сходке?

— Придумаете что-нибудь, — буркнул Хавр.

— Кто нам поверит! Да и не смогу я лгать.

— Надо будет, солжешь. Разок можно.

— И это ты говоришь мне? — с укоризной сказала Ирлеф. — Разве ты забыл, что я Блюститель Заветов?

— Нет, не забыл, — зло скривился Хавр. — Блюс-ти-ии-тель! Подумаешь, какая важная зверюга! Да ты подохнешь из-за своего упрямства!

— Ну и пусть. — Чем больше разъярялся Хавр, тем спокойнее становилась Ирлеф. — Почти все, что мы здесь делали, идет вразрез с Заветами. Мы вполне заслуживаем смерти.

— Ну и подыхай себе! А у меня дел еще на две жизни хватит. Да и негоже помирать, с должниками не рассчитавшись. — Он с трудом перевел дыхание. — А ты что можешь посоветовать, Идущий Через Миры? Еще раз попроси помощи у Предвечных. Они не посмеют отказать тебе.

— Не представляю даже, кого ты имеешь в виду, говоря о Предвечных. То, что мне удалось совершить, было сделано без посторонней помощи. Я и не представлял раньше, что способен на такое. А что касается зелейника… Думаю, у нас нет иного выхода, кроме возвращения в город.

— У вас, но не у меня, — мрачно заметил Хавр.

— Неужели все в этих краях передвигаются пешком, как и вы? — поинтересовался я. — Скаковая лошадь нам бы сейчас очень пригодилась.

— Заветы не позволяют дитсам держать лошадей, — сказала Ирлеф. — Нам не за кем гнаться и не от кого спасаться бегством.

— Лошадей можно раздобыть только у Переправы, — пояснил Хавр. — Но идти туда — неделю. К тому же никто из нас не умеет скакать верхом.

— Тогда сам ищи выход. Никто лучше тебя не знает этих мест.

— Есть у меня одно соображение. — Хавр энергично тер пятерней лоб, словно пытаясь вспомнить что-то. — В своих скитаниях я достаточно хорошо изучил природу человека. Иногда ради собственной выгоды он способен сделать такое, чего никогда не сделает ради жизни ближнего своего. Надо бы поручить добычу зелейника хозяину. Мне кажется, он даже туман в мешок способен загнать. Но для этого сначала его надо хорошенько припугнуть.

— Никогда не был сторонником подобных методов, — сказал я. — Но раз он твой приятель, тебе, как говорится, и карты в руки.

Из подвала вновь был извлечен хозяин — весь перепачканный мукой и энергично что-то жевавший. На этот раз, очевидно, он все же добрался до окороков.

— Слушай меня внимательно, любезный, — сказал Хавр как можно более проникновенно. — Мы уцелели в схватке с неведомым созданием, сгубившим дикарей, но при этом утратили весь свой скарб, а главное — запас зелейника. Тебе, должно быть, известно, что без него горожанину долго не протянуть. Я спрашиваю, это тебе известно?

— Нам про вас все известно. — Теперь хозяин был похож на ухмылявшегося сатира, особенно живописна была его борода, в которой смола смешалась с мукой, рыбьей чешуей и паутиной.

— Ты можешь помочь нам?

— Могу. Когда подохнете, похороню вас как людей, а не скормлю зверям.

— Гостям не следует обижать хозяина, но по отношению к нам ты поступил подло, чем и развязал нам руки. Намерения у нас весьма серьезные, это ты сам должен понимать. В нашем положении не шутят. — Для большей убедительности Хавр сделал многозначительную паузу. — Сейчас ты покинешь этот дом, взяв то, что сочтешь нужным. Молчи, я еще не закончил! Раздобудь достаточное количество зелейника и возвращайся. Если не успеешь к предназначенному для нас Сроку, мы не станем дожидаться мучительной смерти, а сожжем себя вместе с твоим домом.

— Где же я вам эту дрянь раздобуду? — набычился хозяин.

— Не раздобудешь, останешься таким же голым и босым, как и мы.

— Пожалейте, родимые! — Впервые нечто похожее на страх обуяло толстокожего борова. — Я это добро всю жизнь копил! Да то, о чем вы просите, не под силу человеку.

— В этих подвалах много такого, что может раздобыть лишь демон. Не теряй времени зря. Если не хочешь вернуться на пепелище, поторопись.

Не вмешайся я, этот разговор продолжался бы еще долго. Есть люди, для которых физическое воздействие намного убедительнее любых слов. Как бы между делом продемонстрировав осточертевший фокус со сминанием в комок медной тарелки, я оторвал хозяина от пола, доволок его до порога и вышвырнул во двор. Его причитания, перемежающиеся гнусной бранью, слышались еще некоторое время, а потом умолкли вдали. Отправился ли он на поиски зелейника, подался ли собирать подмогу или просто пошел к соседу выпить пива — осталось неизвестным. Калитка хлопнула так, что сигнальные склянки-жестянки дребезжали после этого еще не меньше минуты.

— Вы безумцы, — промолвила Ирлеф. — Откуда здесь взяться зелейнику? Тайна его приготовления известна лишь немногим людям, никогда не покидавшим город.

— А вот мне, например, безумцами кажутся такие, как ты. — Мне почему-то захотелось уязвить Блюстителя Заветов. — Не вы ли додумались опаивать самих себя этой отравой? Нашли способ бороться с собственными грехами и слабостями! Вместо стыда и совести — глоток зелейника! Но поверь мне: ни палка, ни цепь, ни лекарство не делают людей лучше. Вы жестоко обманулись.

Ирлеф молчала, завернувшись в пропахшую затхлостью хламиду, похожую, скорее, на конскую попону, чем на человеческое одеяние, но Хавра мои слова неожиданно задели за живое.

— Проклинаю тот день, когда отчаяние и злой рок толкнули меня в объятия этих шелудивых душой праведников. — Он заскрежетал зубами. — Я знал, что поплачусь за это, но чтобы умереть так бессмысленно?…

— Не суетись, — равнодушно сказала Ирлеф. — Лучше полежи. Напрасные и чрезмерные усилия только приближают твой Срок… Все, что ты сказал, для меня не новость. Я давно подозревала, что друг ты дитсам только на словах, а на деле — враг. Не знаю, каковы твои истинные замыслы, но, хвала зелейнику, осуществиться им не дано.

Хотя до окончания моего Срока было еще далеко, я внезапно ощутил тошнотворную слабость и поспешно подался на свежий воздух.

Нельзя сказать, чтобы я уж слишком верил в удачу нашего плана. Хозяин, конечно, прохиндей еще тот, но и задача ему досталась непростая. Что-то вроде сказочной байки, предвосхитившей литературу абсурда, — «Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что». Ясно, что эксплуатировать человеческие пороки — грех, но еще больший грех — не попытаться использовать их в благих целях. Вот только если Хавр переоценил способности хозяина, жить нам всем осталось не так уж и много. Впрочем, вернуться в город я всегда успею. Даже если для этого придется тащить Ирлеф на плечах.

Нужно выжить хотя бы для того, чтобы испытать себя в новом качестве. Не знаю, как это случилось — то ли с помощью Фениксов (не исключено, что именно их Хавр имел в виду, говоря о каких-то Предвечных), то ли под воздействием шальной волны времени, отразившейся от непроницаемой стены пространства, то ли используя свои собственные сверхвозможности, активированные неким, пока еще неизвестным мне фактором, я все же сумел переместиться в будущее, пусть и не очень далекое. А если рвануть отсюда в прошлое, в тот самый момент, когда моя льдина оказалась посреди Дита? Но сохранится ли при обратном перемещении благоприобретенная память или я вновь повторю все свои ошибки? Не встречу ли я себя самого? И вообще, как прошлое становится настоящим и в каком отношении оно находится в будущем?

Я попробовал вернуть те ощущения, которые испытывал, сопротивляясь сияющему призраку, — напрягался и так и сяк, чуть ли не кряхтел, но все это напоминало потуги едва проклюнувшегося птенца воспарить над гнездом. Или способность управлять временем (а возможно, наоборот — собой во времени) покинула меня, или для ее реализации требуются некие чрезвычайные обстоятельства.

Тихо подошла Ирлеф и стала рядом со мной.

— Хавру совсем плохо. Вот-вот должен начаться первый приступ.

— Как долго это длится?

— По-разному. Зависит и от человека, и от дозы, которую он принял в последний раз. Иногда агония продолжается не больше часа, а иногда растягивается на неделю. Вся надежда на хозяина.

— Ты же сама сказала, что здесь достать зелейник невозможно.

— Случается, что наши лазутчики или торговые агенты пропадают в Заоколье без вести. Ведь кому-то остаются их баклаги.

— Ты хочешь, чтобы Хавр остался жить?

— И да, и нет… Так сразу и не ответишь.

— Как ты стала его женой?

— Я говорила тебе, что мой первый муж погиб во время Сокрушения. Я была свободна, и Хавр согласно нашим законам предъявил на меня права. Какая разница. Не он, так другой.

— А отказаться в таком случае нельзя?

— Кто же это посмеет не выполнить решения Сходки! — искренне удивилась она. — За такое можно и без зелейника остаться.

— Да-а, — только и смог вымолвить я.

— Хотя, если честно, я должна быть благодарна ему. Не прожив с Хавром и года, я поняла, что он вовсе не тот, за кого себя выдает, что есть ложь, на которой лгуна поймать невозможно, что исполнять обещанное совсем необязательно, а хранить однажды данное слово — глупо. Я была так поражена этим, так запуталась в собственных чувствах, что обратилась к Заветам. Долгое время я сопоставляла его поступки со словами Заветов и однажды, как истинный дитс, выдвинула против мужа целую кучу обвинений. И что же ты думаешь? Я ничего не смогла доказать. Он все извратил, поставил с ног на голову, доказал недоказуемое, убедил самых строгих и пристрастных Блюстителей. Даже Заветы, как выяснилось, он знал лучше меня. Я осталась в дураках и едва избегла наказания. С тех пор я и налегла на Заветы всерьез. Я раскопала все давно забытые дополнения и уточнения, выучила наизусть не только основные тексты, но и комментарии к ним, даже те, которые были когда-то отвергнуты. Помню время, когда я говорила и мыслила только словами Заветов. От этого можно было сойти с ума. Едва начинался дождь, я лихорадочно подыскивала соответствующие моменту святые слова. Завидев хромую собаку, размышляла о том, как это соотносится с тем-то и тем-то откровением. Потом это прошло, как детская болезнь. Я стала ощущать Заветы целиком, как нечто неделимое, во всей их красоте и силе.

— Ты уверена, что детская болезнь прошла? — перебил я ее.

— А ты сомневаешься?

— Прости, но любая болезнь оставляет отпечаток. А некоторым свойственно возвращаться. Вспомни, как ты…

Со стороны дома раздался жалобный вскрик, почти сразу перешедший в прерывистое поскуливание. Следующий вопль был уже долгим и вибрирующим — не верилось даже, что голосовые связки человека способны выдержать такое напряжение.

— Началось, — вздохнула Ирлеф. — Надо что-то делать… Послушай, принеси хозяйского слепыша. Того, что сидит в сарае. Почуяв тебя, он сразу взбесится. Но это даже к лучшему. Держи его крепко. Одной рукой за лапы, другой за клюв. Только не переломай шею. Возможно, я и смогу облегчить муки Хавра.

Пожав плечами, я направился к сараю. Чего желает женщина, того желает Бог. Слепыш действительно сидел в сарае на ворохе засохших веток, но это был вовсе не слепыш, а, как бы это получше выразиться, — слепышка. Крошечные твари со змеиными шейками и зачатками крылышек на горбу — ну прямо драконы-недомерки — копошились вокруг мамаши.

Стойкая антипатия, которую слепыши питают к перевертням, на этот раз приняла прямо-таки крайние формы. Как я ни уворачивался, как ни махал руками, а все же пропустил пару ударов. С удовольствием свернул бы этой гарпии шею, да только деток жалко — маленькие гаденыши злобно верещали в гнезде, нацеливая на меня клювики-спички.

На вытянутых руках я донес беснующуюся птицу до дома, где ее приняла Ирлеф, удивительно ловко перехватив за клюв и лапы, а крылья зажав под мышкой.

— Открой мне дверь, — сказала она. — Только внутрь не заходи. Постой за порогом.

В этот момент Хавр закричал особенно страшно, и Ирлеф поспешила в дом. С четверть часа там раздавались стоны, хлопанье крыльев и яростный клекот, но вскоре оба — и человек, и птица — умолкли. Однако прошло еще немало времени, прежде чем Ирлеф попросила изнутри:

— Отойди подальше.

Когда она появилась на пороге, птица спокойно сидела у нее на руках, втянув голову в плечи. Подождав, пока не скрипнет дверь сарая, я вошел в дом. Хавр спокойно спал, приоткрыв рот и тихо посапывая. Ну прямо чудеса какие-то!

Вернулась Ирлеф и вытерла слюну, тонкой розоватой струйкой стекавшую по его щеке. Только сейчас я заметил, что губы Хавра прокушены едва ли не насквозь.

— Где ты так научилась управляться со слепышами? — спросил я.

— Одно время, еще девчонкой, я работала в городе на ферме, где их выращивают. Более спокойного существа я не встречала. Большую часть времени слепыши проводили в прострации и оживлялись только в присутствии перевертней или в преддверии Сокрушений. Иногда они все же случайно кусали меня, и я заметила, что после этого очередной Срок как бы отодвигается.

— Ты заставила слепыша искусать Хавра?

— Да. Если это и не спасет его, то по крайней мере отсрочит смерть.

В молчании прошло несколько часов, и глаза Ирлеф тоже стали смыкаться. Раз за разом она роняла голову на грудь и, спохватываясь, смотрела вокруг бессмысленным взглядом.

— Иди отдохни, — предложил я. — Мне все равно не спится. Побуду пока с ним.

— Ты прав, надо немного вздремнуть. — Она встряхнула головой, словно отгоняя пелену забытья. — Как только он очнется или снова начнет кричать, разбуди меня.

Ирлеф поднялась на второй этаж, и некоторое время было слышно, как под ее ногами скрипят половицы. Затем в доме наступила полная тишина, постепенно принявшая гнетущий характер. Желая немного развеяться, я прошелся по комнате, заглянув поочередно во все окна, и вернулся к Хавру, дабы убедиться, жив ли тот.

Он не только был жив, но даже и не спал, сосредоточенно наблюдая за мной из-под полуприкрытых век.

— Тебе лучше? — вздрогнув от неожиданности, спросил я.

— Немного, — как-то отрешенно ответил он. — Где Ирлеф?

— Спит наверху.

— Это она спасла меня?

— Она.

— Я не умру?

— Не знаю. Хозяин еще не вернулся. Но думаю, ты получил отсрочку.

— Тогда слушай внимательно. Пока мы одни, я хочу сказать тебе что-то очень важное. Все это путешествие было задумано с одной-единственной целью — свести тебя с моим отцом. Все остальное для отвода глаз. Если я все-таки умру, а ты уцелеешь, обязательно отыщи его. Именно отец предупредил меня о твоем скором появлении здесь. Не знаю для чего, но ты нужен ему. Думаю, у вас найдется о чем поговорить. Мы давно идем с ним разными путями, но скажу без преувеличения, мой отец — человек необыкновенный… Если только он все еще человек… Он обладает многими редчайшими способностями, часть из которых унаследовал и я. Сейчас, наверное, он единственный в этом мире, кто способен общаться с Предвечными…

— Кто хоть они такие, эти Предвечные?

— Задолго до появления рода человеческого они уже были хозяевами этого мира. Здесь их колыбель. Они порождены стихиями, о которых человек не может составить себе даже приблизительного представления. Одно из проявлений этих стихий мы называем временем. В нашем понимании Предвечные бессмертны, хотя, видимо, это не совсем так. Свободно перемещаясь из начала в конец времени, они, вероятнее всего, и вызывают Сокрушения. Так рыба перемешивает хвостом воду, а птицы крыльями — воздух…

— Предвечные имеют какой-нибудь определенный облик? На кого они похожи внешне?

— Мне доводилось видеть только их изображения. Внешне они чем-то напоминают слепышей, только выглядят намного величественней. Оперение их ярко-алого и золотистого цвета, а взгляд способен обратить человека и в пыль, и в глыбу камня.

— Нечто подобное, кажется, я встречал в других мирах. Там этих существ называют Фениксами. С одним из них я даже общался. Правда, через посредника.

— Отец предупредил меня, что ты находишься под покровительством Предвечных… Да, ныне эта великая раса рассеяна по разным мирам, откуда чаще всего им нет выхода. Силу Предвечных сгубила война, которую они в давние времена вели с не менее могущественными существами, имевшими совершенно иную природу. Это была борьба воды и огня, нет, даже не так… Это была борьба отблеска воды с тенью огня. Не способные причинить друг другу урон, они лишь бессмысленно разрушали мироздание. И тогда кем-то из них была создана третья великая раса — люди: свирепые воины, могущие с равным успехом сражаться и во времени, и в пространстве, но не властные над этими субстанциями. Наши предки попеременно были и мечом, и щитом в разных руках, пока однажды не вышли из повиновения… Они не оставили после себя прямых потомков. Мы лишь ничтожные последыши этого могучего племени, точно так же, как слепыши — давно одичавшие выродки Предвечных. Но об этом тебе куда лучше расскажет мой отец… Обязательно отыщи его… Я поклялся свести вас вместе и не могу нарушить клятву…

— Не рано ли ты прощаешься с жизнью? Хозяин может вернуться с минуты на минуту, а если он вообще не вернется, я ненадолго переживу тебя.

— Нет, с тобой ничего не случится. По крайней мере — сейчас. Отец выразился на этот счет вполне определенно. Погибнешь ты гораздо позже, но погибнув, все равно останешься жить.

— Что-то я не совсем тебя понимаю…

— Я тоже не понимаю. Но, пока нам не помешали, давай закончим разговор. Хозяин рано или поздно вернется. Куда он денется от своего добра. Думаю, и зелейник достанет. Было бы только чем заплатить. Не все так чисто и благостно в Дите, как кажется Ирлеф. Так вот… Прикажешь хозяину проводить тебя к Переправе. Будь с ним построже, и он не посмеет ослушаться. Прямой дороги туда нет, вам придется идти через Окаянный Край. Забавой это, конечно, не назовешь. Там от тебя потребуется не столько сила, сколько осторожность, изворотливость и хитрость.

За Переправой постарайся подыскать другого проводника. Он поможет тебе выбраться на Забытую Дорогу. Иди вдоль нее по направлению к Стеклянным Скалам. Но их обойди стороной. Это остатки древнего города, и человеку там лучше не появляться. Не доходя до того места, где Забытая Дорога разветвляется, остановись. Там тебе любой скажет, где найти Живущего В Дупле. Будем надеяться, за время моего отсутствия в тех краях ничего не изменилось. Запомнил?

— Запомнил. Но мы пойдем туда вместе.

— И постарайся не угодить в лапы моего братца. — Хавр никак не отреагировал на мою последнюю фразу. — Уж он-то настоящее чудовище. Начинал с того, что пас быков в Приокоемье, а теперь стал владыкой почти всех земель за Переправой. Да и сестричка моя… Хозяйка Черной Скалы… Ничуть не лучше… Только в другом роде.

— Значит, ты заранее знал о моем появлении в вашем мире?

— Я ведь уже говорил тебе.

— А потом? Как ты отыскал меня в клоаке? — Пользуясь моментом, я хотел узнать как можно больше.

— Весь сущий мир, воспринимаемый нами и не воспринимаемый, создан не гончаром, а ткачом. Его структура не тверда, а податлива. Стихия времени и стихия пространства, постоянно противоборствуя, способны взаимопроникать друг в друга, сжиматься и растягиваться. Такое насилие над мирозданием, как Сокрушение, неизбежно вызывает всякие побочные явления. Поток времени разбивается на множество отдельных ручейков. Прошлое опережает настоящее, а настоящее перемешивается с будущим. В такие моменты можно встретить самого себя и увидеть то, что будет завтра. Я был свидетелем твоего появления здесь еще до того, как оно произошло в действительности. Заранее проследив твой путь, я оставил пакет с самым необходимым. Это было нечто вроде сигнала: тебя здесь ждут.

— А в другой раз?

— Обнаружить тебя в клоаке снова было совсем несложно. Достаточно пройтись со слепышом над ее основными каналами. Сложней было потом. Чтобы усыпить тебя, пришлось испробовать несколько газовых смесей. А пакет я опустил вниз через ливневый люк, сняв перед этим решетку.

— А как ты сумел сделать дырку в городской стене?

— След, оставленный Предвечными во времени, и есть зародыш Сокрушения. Поначалу он как облако, которое ветер может гнать и туда, и обратно. Если Сокрушение должно случиться где-то вблизи, я могу отклонить его в ту или иную сторону. Из всей нашей семьи только один я способен на такое.

— Согласись, что никакой Изнанки не существует. Зачем же ты болтаешь о ней?

— Для тебя не существует. Для меня, возможно, тоже. А для Ирлеф и ее народа — это неоспоримая истина. Ведь так сказано в Заветах.

— Тебе было велено только привести меня к отцу. Зачем же нужна была эта канитель с зелейником? Разве ты не понимаешь, что нарушил планы Предвечных?

— А-а-а! — Он задергался, закатил глаза и очень натурально взвыл.

Сверху уже спешила заспанная Ирлеф, и мне ничего не оставалось, как отойти в сторону. Естественно, Хавру сразу полегчало, и он опять притворился спящим. Даже перед смертью он не хотел раскрывать все свои планы.

Однако довольно скоро Хавра вновь настиг настоящий припадок, и даже укусы слепыша лишь ненамного ослабили его муки. На этот раз о симуляции не могло быть и речи — вряд ли найдется человек, способный притворства ради пускать носом кровь и крошить в осколки собственные зубы. Его страдания были тем более ужасны, что позволяли увидеть со стороны предопределенную всем нам участь.

Я как раз держал его за голову, не давая затылку колотиться о половицы, когда в дверях раздалось хриплое рыканье:

— Не передохли еще? Меня небось ждете?

По роже хозяина я сразу понял, что он явился не с пустыми руками. На моей физиономии хозяин прочел, что торговаться и тянуть время — себе дороже. Зубами я вырвал пробку из поданного мне толстостенного штофа и, ножом разжав челюсти Хавра, плеснул в его глотку немного мутноватой жидкости. В том, что это настоящий зелейник, а не подделка, мы убедились уже через несколько минут. Синюшность кожи исчезла, мышцы обмякли, кровавая рвота прекратилась, с лица сошла жуткая, одеревеневшая улыбка. С тяжким стоном Хавр сел и принялся ладонями растирать лицо. Ирлеф побежала во двор за свежей водой, и я не преминул воспользоваться этим:

— Мы не довели разговор до конца. Зачем ты напоил меня зелейником? Кто приказал это сделать — твой отец, брат, Предвечные, кто-то еще? Или это твоя собственная выдумка?

— Человек, подыхающий без зелейника, способен нести весьма затейливую чушь, — медленно, почти по слогам, произнес он. — Это даже не бред, а так… бессмысленный набор слов. Разве можно верить тому, что было сказано в агонии?

— Значит, и про Переправу, и про Предвечных, и про твоего отца — все чушь?

— Что я могу сказать тебе сейчас?… Скоро сам узнаешь. А теперь дай мне хоть немного отдышаться… — Язык Хавра действительно еле ворочался, а после каждого слова он с хлюпаньем втягивал в себя воздух.

Вернувшаяся Ирлеф умыла и напоила его, а уж затем приступила к допросу хозяина, вновь занявшегося своими окороками и разносолами.

— Рассказывай, где достал зелейник.

— По кривой дорожке шел и в колдобине нашел, — продолжая громко чавкать, нагло ответил тот. — А вот где эта дорожка, а тем более колдобина, вам никогда не узнать. Больше вы меня туда никакими коврижками не заманите. Уж лучше я свое добро сам спалю. Понятно? А теперь все: болтовня закончена! Я уговор выполнил, и вы выполняйте. Вон из моего дома!

Спорить мы не стали. Честно сказать, здесь нам все так обрыдло, что перспектива ночевки под кустом на сырой земле не угнетала, а, наоборот, радовала. Как говорится, пришли незваные, уходим необласканные.

За экспроприированную одежду, оружие и окорока Хавр обещал при случае рассчитаться. Впрочем, сказано это было скорее для успокоения совести Ирлеф, чем для хозяина, пропустившего столь явную небылицу мимо ушей.

И снова мы шли куда-то по бездорожью, сначала через тихий, полный белками и крохотными пичугами лес, потом через унылую равнину, кишевшую необычайно жирной саранчой, а уж затем через такие места, где по непонятным причинам погибли не только растения и животные, но, наверное, даже микробы, — в чашечках высохших цветов мы находили сухих насекомых, а в одном из заброшенных домов натолкнулись на высохший труп человека, к ногам которого все еще прижимался высохший труп собаки. Вслед за тем на нашем пути оказались почти непроходимые болота, густейшие заросли тростника и что-то вообще непонятное, предельно вонючее, похожее на огромный навозный отстойник. Надо думать, мы уже углубились в Окаянный Край.

— Куда мы идем? — с тоской вопрошала Ирлеф. — Ради чего забрели сюда? Что мы скажем по возвращении Блюстителям? Ведь ты, Хавр, палец о палец не ударил, чтобы выполнить их поручения.

Тогда Хавр с самым серьезным видом принимался измерять шагами давно заброшенные поля и в поисках самородков промывать торфяную грязь в ручьях.

Впереди нас, как я предполагал, ожидала загадочная Переправа, но уж очень уныл был путь к ней и чрезвычайно скудна кормежка. Зелейник мы честно разделили на троих, разлив во фляги, позаимствованные у хозяина, в простые фляги, без всяких секретов. Срок мой все еще не наступал, видно, кто-то из слепышей сумел-таки продырявить мою шкуру.

Как я ни всматривался в окружающие пейзажи, но так и не сумел понять, где здесь исконные земли, а где оставленные Сокрушениями заплаты. Чужая цепкая жизнь, однажды уцелев, расползалась во все стороны, смешивалась с автохтонами,[4] давала причудливые помеси. За все это время мы видели лишь одно крупное существо, вернее, его останки — что-то длинное, массивное, желеобразное, опутанное не то кишками, не то щупальцами, облепленное, как тестом, шевелящейся массой белых червей, смердело в седловине меж двух голых холмов. Но край этот вовсе не был безлюден — нам то и дело попадались кострища, следы топоров на пнях, сложенные из камней пирамидки, отмечавшие места погребений.

Для знакомства с нами обитатели этих мест выбрали весьма неудачное время, когда как раз Хавр — была его очередь дежурить — не спал. Сначала нас обстреляли из ружей, к счастью, не травилом, а обыкновенными камнями (полноценные боеприпасы, видимо, были в этих краях редкостью), после чего атаковали в развернутом строю. Бой окончился раньше, чем я смог принять в нем участие, — ни один из выпущенных Хавром зарядов не пропал впустую. Незадачливые вояки отступили с той же расторопностью, с которой только что нападали, оставив в предполье три бездыханных тела, под действием травила продолжавших менять свой облик в сторону полной бесформенности.

— Кто это был? — спросил я, не успев даже толком рассмотреть налетчиков.

— Почему был… Они и сейчас здесь, — ответил Хавр, меняя обойму.

И действительно, не требовалось сверхзоркого зрения, чтобы убедиться — мы со всех сторон окружены врагом, уже расставлявшим впереди своих рядов огромные щиты из веток, предназначенные для отражения шариков с травилом. С первого же взгляда стало ясно, что нам противостоит не регулярное войско и даже не племенная рать, а сборище разношерстного люда, объединяющим началом для которого могли быть только жажда наживы да страсть к насилию. Будь я здесь один, не задумываясь бросился бы на прорыв, но куда, спрашивается, убежишь с Ирлеф, о беге вообще никакого представления не имеющей, или даже с тем же Хавром, чье ничем не защищенное тело пронзит самое первое копье? Оставалось надеяться на сверхъестественное или на то, что Хавр распугает лиходеев очередным Сокрушением, или я, прихватив своих спутников, вновь проскользну сквозь время.

Но Блюститель Заоколья, оказывается, неплохо знал нравы подобной публики.

— Эй, вы там! — изо всей мочи закричал он. — Что вам нужно? У нас ничего нет, кроме рваной одежды и пустых мешков. А за наши жизни придется заплатить вдесятеро. Устраивает цена?

Никакого ответа на это заявление не последовало, и Хавру пришлось вновь повторить его в более дерзкой форме. Ряды наших противников разомкнулись, и вперед выступил некто, прикрываемый сразу двумя щитами (хотя разделявшее нас расстояние намного превышало дальность эффективной стрельбы). С нами вступали в переговоры — несомненно, это был хороший признак.

— Не тебе, голодранец, назначать цену за ваши жалкие жизни. Это Окаянный Край, и кто бы нам здесь ни встретился, зверь или человек, он обречен на смерть.

— Мы не звери и не человеки. Мы вам не по зубам. Зачем двум волкам рвать друг дружке шкуру? Не проще ли поискать в поле зайцев?

— Не звери и не человеки… — Стоявший за щитами был явно заинтригован. — Кто же вы тогда?

— Мы исчадья Изнанки, могучие и неуязвимые перевертни, — Хавр продолжал вдохновенно врать.

— Подумаешь, испугал! Что мы, перевертней не видели. Нож входит в них точно так же, как и в исконников.

— Не знаю, о каких перевертнях ты говоришь. Ты, верно, путаешь их с овечками из своего стада. Пусть кто-нибудь из вас выйдет на поединок. С любым оружием. Против него будет драться безоружный перевертень. — Хавр скосил глаза в мою сторону и тихо спросил: — Сможешь?

Я только пожал плечами. Смогу, конечно, если для дела надо.

В рядах наших противников между тем шли какие-то ожесточенные споры, не обошедшиеся без зуботычин и членовредительства. Дисциплина и единоначалие были для этой буйной вольницы этапом, или уже пройденным, или недостижимым в принципе. Наконец за щиты вытолкнули какого-то крепыша, по внешности — чистого троглодита. За поясом у него был длинный нож, а в руках он сжимал топор. Я мог бы закончить наш поединок в один миг, но публика жаждала аттракционов, и я продемонстрировал ей пару номеров — сначала подставил под удар топора плечо, а потом напоролся грудью на нож, сломав его при этом. Троглодита я просто поднял на вытянутых руках вверх и зашвырнул в толпу сообщников.

— Убедились? — крикнул Хавр, когда я, осыпаемый градом каменных снарядов, вернулся назад.

— Ничего, найдется и на вас управа! — Из задних рядов донесся характерный голос щитоносца, скрывшегося от греха подальше. — Сейчас забросаем вас вязанками хвороста и сожжем!

— Для перевертня огонь то же самое, что для вас туча пыли. Разводи костер, и любой из нас без колебаний взойдет на него.

— Тогда мы пустим на вас стадо диких быков. На своем пути они способны растоптать даже камни. Посмотрим, как вы справитесь с ними.

Действительно, я давно уже обратил внимание на вздымавшуюся невдалеке тучу пыли, доносившиеся с той стороны тяжелый топот копыт и злобное фырканье. Угроза была нешуточная. Окажись мы сейчас под копытами целого стада разъяренных быков — и на жизненных устремлениях всей нашей троицы можно ставить точку. Но Хавр решил блефовать до конца.

— Нам случалось побеждать чудовищ, которым хватало бы ваших быков только на один зуб. Камни, может, и рассыплются под их копытами, но утесы устоят.

— Ну ладно, — это сказал уже не трусливый щитоносец, а помятый мной троглодит, среди своих собратьев явно не обделенный авторитетом. — Разговор о цене вы первые затеяли. Вот наши условия: за жизнь троих наших товарищей вы заплатите тремя своими. То есть замените в наших рядах тех, кого уложили.

— А если нас это не устраивает? — По-моему, Хавр начал уже переигрывать.

— Тогда прощайтесь с жизнью. Даже перевертни смертны. Огнем, железом, камнями, копытами быков или чем-то еще мы прикончим вас. Даже если для этого нам придется умереть.

— Ну, что им ответить? — Хавр обвел нас взглядом.

— Надо соглашаться, — ответил я. — Сбежать, думаю, никогда не поздно.

— А если они нас обманут? — возразила Ирлеф. — Посадят на цепь или вообще прикончат сонных.

— Нет. Я этот народ хорошо знаю. Они столь же доверчивы, сколь и свирепы. Для них будет достаточно нашей клятвы. Нас же она ничем не свяжет.

— Конечно, — не преминула съязвить Ирлеф. — Таких, как ты, Хавр, никакая клятва не может связать.

Вместе они в город не вернутся, подумал я. Хавру придется или устранить ее, или самому остаться здесь. Так я подумал, а сказал следующее:

— Принимай их условия. Против всей этой своры нам действительно не устоять.

— Пусть будет по-вашему, — крикнул Хавр, обращаясь в основном к троглодиту. — А что мы получим за службу?

— Что сможете прихватить, то и ваше, — просто ответил тот, — это только в городе все в общий котел волокут. А у нас каждый из своей миски харчуется.

Впрочем, разбойники (не могу назвать этих шакалов в человеческом облике другим словом) не потребовали от нас никакой клятвы. В их понимании сама возможность безнаказанно убивать и грабить была настолько притягательна, что пренебрегать ею мог только безнадежный недоумок. Все это воинство, наподобие инфузории то разраставшееся, то делившееся, состояло из множества мелких шаек, не считавших для себя зазорным в случае опасности покинуть поле боя или даже ударить в спину своим бывшим сотоварищам. Для них не существовало ни законов, ни привязанностей, ни обязательств. На крупную добычу они бросались всем скопом, а почуяв опасность, горохом рассыпались во все стороны. В настоящий момент, похоже, они тоже двигались к Переправе, что было нам на руку — смешавшись с разношерстной толпой, мы могли избегнуть многих неприятностей.

Часть разбойников ехала верхом на рыжих поджарых быках, которых они укрощали посредством цепей, приклепанных к кольцам, продетым сквозь ноздри этих свирепых животных, часть шла пешком, взгромоздив поклажу на уже знакомых мне зеленых ластоногих гусениц. На первой же стоянке, когда банда в поисках воды и пищи разбрелась по плоской, заросшей фиолетовым мхом равнине, к нам подошел троглодит.

— Ты, лживый язык, тоже себя к перевертням причислил? — грубо спросил он у Хавра, протянув ему, однако, нанизанный на дротик кусок жареного мяса.

— А-а-а, это ты, — без особого энтузиазма признал его Хавр. — Никак не научусь ваше племя по лицам различать… Вспоминал тебя недавно. Даже навестить собрался. Ты почему здесь? Никак хозяйство свое бросил?

— Пустое дело. — Троглодит равнодушно махнул рукой. — За человеческую шкуру втрое дороже дают, чем за овечью, а ты хлопоты сравни… Да и невозможно сейчас овец держать. Зверье хищное расплодилось, бродяги кругом шастают, набеги чуть ли не каждый месяц, Перемежовки покоя не дают…

— Кстати о Перемежовках, — перебил его Хавр. — Было в последнее время что-нибудь занятное? (Я понял, что они говорят о Сокрушениях, хоть и называют их иначе.)

— Зарядами с травилом поделишься?

— У самого последние. Но обойму уступлю.

— Так… — Троглодит задумался (а сосредоточенно думающий троглодит — это зрелище почище музицирующей гориллы). — За Рыжим Лесом недавно Пустошь обнаружилась. Сначала думали, ничего особенного, тем более что та Перемежевка никого серьезно не зацепила…

— Да вокруг Рыжего Леса люди, наверное, давно не живут, — перебил его Хавр.

— Сейчас живут некоторые… Один мой родич, ты его не знаешь, сунулся туда. Ведь в прошлый раз, помнишь, на похожей Пустоши железо самородное нашли. Целую гору. Вот подождал он, значит, пока щебень немного остынет, надел сапоги покрепче и пошел. Я сам, правда, не видел, как все было. Другие рассказывали. Прошел он с полсотни шагов и начал что-то с сапог отряхивать. Дрыгался-дрыгался, а потом как будто в пляс пустился. А штуки те, которые они сначала за щебень приняли, ползут по его ногам, как мухи по сиропу. Когда он назад заковылял, на нем уже целая куча этих тварей повисла. А там, где упал, холмик образовался и долго еще шевелился. Сейчас туда больше никто не ходит.

— Твари эти расползаются?

— Нет. Тихо лежат. Если не трогать их, даже не шевелятся. Вот такого размера. — Он показал три сложенных вместе пальца. — С виду обычные камни. Да только как были горячими, так и остались. Хоть воду на них кипяти.

— Да не пожрет нас гнус из Хлябей, и Пустошь не побьет камнями… — рассеянно промолвил Хавр, словно вспомнив что-то. — Еще что слышно?

— Вместо горы Котел, знаешь, наверное, такую, теперь озеро образовалось. Тоже Котлом зовут. Но там ничего особенного… Народ в округе поболел немного, но никто не умер. На той стороне Переправы, на полдороге от Стеклянных Скал, после Перемежевки летающего змея видели. Но это, наверное, враки. Там все давно из ума выжили. Да, вот еще что! — Он спохватился, словно вспомнив нечто важное. — Кто ходил к Окоему, до Каменных Лбов уже не добрался. Окоем вроде бы ближе стал.

— Я туда не собираюсь, — ответил Хавр. — Там делать нечего.

— А мне показалось, что это тебе интересно будет узнать.

— Куда вы сейчас путь держите? — Хавр сменил тему разговора.

— Куда глаза глядят. Но некоторых к Переправе тянет. Давно никто конопасов не трогал.

— Сломаете вы зубы о конопасов.

— А куда деваться? Не на Дит же идти. В здешних краях, наверное, даже черствого хлеба не осталось… Это и в самом деле перевертень? — Он с опаской глянул на меня маленькими глазками, над которыми козырьком нависали крутые надбровные валики.

— Разве ты на своей шкуре не почувствовал?

— Почувствовал. — Троглодит энергично почесался. Получив запасную обойму к ружью, он убрался восвояси, а мы занялись обсуждением ближайших планов.

— До Переправы лучше с ними вместе идти, — сказал Хавр. — Но добраться туда мы должны первыми, чтобы сразу сбежать. Иначе там такая заваруха начнется…

— Думаешь, одолеют они конопасов? — спросила Ирлеф.

— Вряд ли. Но крови пустят немало. А ты как бы хотела?

— Бродяги для нас не враги. Дита они боятся, сам слышал. А вот конопасы… Они с нами даже разговаривать не желают. Кстати, тебе о них должно быть больше моего известно.

— Дитсов они, само собой, не любят. Считают всех нас кастратами. Впрочем, они только самих себя и любят. Но уж там любовь — так любовь… — Он как-то странно ухмыльнулся.

— Договаривай, если начал, — покосилась на него Ирлеф.

— Нет уж! Не для твоих ушей такие разговоры. Когда к Переправе будем идти, может, и сама все узнаешь. Но, если доведется встретиться, не вздумай называть их в глаза конопасами. Они этого терпеть не могут. Сами себя кличут златобронниками. Запомни, если хочешь живой остаться.

Несколько раз какие-то уроды пытались проверить содержимое наших мешков, и тех, до кого не доходили добрые слова, приходилось прогонять кулаками. Выспаться так и не удалось — шум в лагере не умолкал ни на минуту. Кто-то горланил песни, кто-то плясал под аккомпанемент бубна, кто-то с кем-то дрался, кого-то вешали на сухом дереве. На завтрак был зарезан здоровенный бык, а поскольку его хозяин всячески противился этому, пришлось прирезать и его. Пользуясь авторитетом могучего и неуязвимого перевертня, Хавр урвал кусок говядины и для нас.

В путь тронулись беспорядочными толпами, постепенно рассеиваясь по равнине, как пасущееся стадо. Спустя несколько часов на левом фланге отряда что-то запылало.

— Повезло ребятам, — с завистью сказал кто-то из шагавших рядом с нами разбойников. — Видно, на человеческое жилье нарвались.

Впрочем, в этот день удача не миновала и нас. Впереди раздались крики, лязг оружия, рев быков, и спустя четверть часа мы приблизились к высокой каменной башне, узенькие оконца которой располагались под самой крышей, а единственная дверь — на уровне второго этажа. Разбойники пытались забросить на ее кровлю горящие факелы, но глиняная черепица и не собиралась загораться. В ответ незваных гостей поливали из окошек крутым кипятком.

Осада велась предельно бездарно. Кто-то мечами и кинжалами рыл подкоп, кто-то долбил в стену тонким бревнышком, кто-то мастерил из жердей штурмовую лестницу, которая не выдержала бы и ребенка, кто-то бестолково суетился, мешая и первым, и вторым, и третьим. Каждый черпак кипятка, каждый брошенный сверху камень находили себе жертву.

Подкоп вскоре наткнулся на мощный, уходящий глубоко в землю фундамент, таран переломился, а на лестницу никто не решился залезть. Оставив вокруг башни не меньше дюжины трупов, осаждавшие отступили и по своему обычаю завели говорильню. Чем дольше она шла, тем больше лиц обращалось в нашу сторону, и вскоре уже все разбойники пялились на нас, как будто это именно мы были виновны во всех их неудачах.

— Эй, перевертень! — грубо крикнул кто-то. — Ты никак решил за чужими спинами отсидеться? Если пошел за нами, не отлынивай от общего дела. Лезь на башню, иначе худо будет.

Несколько десятков ружей и с полсотни копий нацелились на нас. И опять передо мной встала проклятая дилемма — спастись самому, погубив спутников, или, выторговывая наши жизни, принять условия разбойников.

— Придется лезть, — сказал я тихо. — Добром они от нас не отстанут. Эх, попали из огня да в полымя.

К этому времени кое-какой план созрел в моей голове, и первой его частью я поделился с разбойниками. По моей команде они лавиной бросились на башню, но, получив отпор кипятком и камнями, быстро отхлынули на прежние позиции. Я же, притворившись мертвецом, остался лежать в том месте, где углом сходились две соседних стены. Дождавшись, когда разбойники откроют стрельбу по окнам, я начал карабкаться вверх, цепляясь за неровности громадных глыб, из которых были сложены стены. Скалолаз я неважный, но и высота была не ахти какая — десять, от силы двенадцать метров. Очень скоро меня заметили. Из бойницы слева высунулся черпак на длинной ручке, но кипяток до меня не достал — слишком узкий проем не позволял как следует размахнуться. Из правой бойницы показалась рука с пращой, но шарик травила (троглодит постарался) тут же пресек это смелое начинание. Разворотить кровлю оказалось не труднее, чем разрушить птичье гнездо.

В квадратной, полной дыма комнате держали оборону пятеро — двое мужчин, по виду отец с сыном, и три женщины. Еще один мужчина умирал на полу, и по сожженному травилом липу невозможно было определить его возраст. Кроме того, там находились дети, человек пять или шесть, целая стая домашней птицы, дюжина овец, лохматый пес и пара столь же лохматых щенков. Котел с кипятком был уже почти пуст, а дрова под ним выгорели.

Меня попытались принять на острия копий, но без особого успеха — с цепами и вилами эти увальни обходились, наверное, куда проворнее, чем с оружием.

— Не двигаться! — приказал я, разметав защитников башни по углам. — Зла вам я не причиню. Отдайте разбойникам все, что у вас есть, и тогда спасетесь.

Высказавшись таким образом, я выбросил в окно подвернувшегося мне под руку ягненка.

— Бери все, кровопийца, — прохрипел старший из мужчин. — Можешь даже нас сожрать, только детей не трогай!

Не обращая внимания на слезы и причитания женщин, я переправил наружу все, что могло пригодиться разбойникам и что пролезало через окно: живность, еду, одежду, посуду, домотканые ковры. Точно такому же разорению подвергся и нижний этаж. Не тронул я только приставную лестницу и детскую колыбель, подвешенную на ремнях к потолку.

— А сейчас открой дверь, — сказал я хозяину. — Я спрыгну вниз и попытаюсь утихомирить тех, кому не хватило твоего барахла. Но, если они меня не послушают, продолжайте сопротивление. Этому сброду до вас не добраться.

Когда я вновь очутился на земле, добытые мной трофеи были уже поделены по первому разу, и полным ходом шла новая дележка. Пух из подушек, перемешавшись с пухом от птиц, реял в воздухе наподобие снежной тучи. За каждую паршивую овцу рубились на мечах, как за прекрасную даму. За медный кувшин из какого-то недотепы вышибли мозги.

Мое появление вызвало всеобщий энтузиазм.

— Да ты прямо орел! — похвалил меня троглодит, успевший урвать немалую часть добычи. — Ну а людишки где? Ух, как хочется их за горло подержать!

— Зачем вам людишки? — Я говорил нарочито громко, чтобы меня могли слышать все. — Здесь все, что у них было, вплоть до последней тряпки. Забирайте и двигайте себе дальше.

— Как же нам дальше двигать, если хозяева безнаказанными остались. — От удивления у троглодита даже челюсть отвисла. — Вон сколько наших полегло! За это мстить полагается! Убить их, может, и не убьем, а проучим… Бабы-то среди них имеются?

— Одни мужики, — ответил я. — Человек двадцать, и все с оружием. Да и кипятка столько, что всех вас сварить хватит.

Троглодит с самым мрачным видом почесался и отошел к своей добыче. Те из разбойников, кто сумел хоть чем-то разжиться, действительно двинулись дальше, а оставшиеся ни с чем вновь сунулись на приступ, но были окончательно отражены камнями, головешками и последними черпаками кипятка.

Медленно и неуклонно, как разлившаяся река, разбойничья рать катилась по равнинам Окаянного Края, и путь ее отмечали дымы пожаров да развешанные на деревьях истерзанные трупы. В живых после этого нашествия должны были остаться разве что мыши да стервятники.

И вот наступил момент, когда сквозь завесу тумана я увидел впереди нечто такое, что сначала принял за многослойное нагромождение опустившихся прямо на землю облаков — розовых, бирюзовых, жемчужно-сизых. Впечатление было такое, словно одна из необозримых стен, отделявших мир скорбных теней от райского сада, внезапно исчезла.

— До владений конопасов уже рукой подать, — сказал Хавр. — Надо поторапливаться. Завтра встанем пораньше и будем идти без передышки. Переправу мы должны преодолеть раньше других.

Мы прибавили шагу и вскоре оказались в первых рядах неспешно бредущих разбойников. Правда, и троглодит со товарищи не отставал, надеясь, что при моей помо щи им опять что-либо перепадет. Уже в самом конце перехода мы вышли к озеру — обыкновенному, очень симпатичному озеру, наполненному не кислотой или жидкой грязью, а чистой свежей водой. Да и населяли его не змеи с драконами, а вполне съедобная рыба, о чем свидетельствовали многочисленные узкие челны, в которые рыбаки как раз выбирали свои сети. Почти все они успели спастись, оставив разбойникам свои снасти с уловом.

На этой последней ночевке мы намеревались как следует выспаться, но все время досаждал троглодит — то печеной рыбки принесет, то выклянчит что-нибудь. Дабы отвязаться от него, Хавр пожертвовал еще одной обоймой. Когда лагерь если и не уснул, то хотя бы немного успокоился, мы стали собираться в дорогу.

— Что это за Переправа такая? — спросила Ирлеф, увязывая свой тощий мешок. — Никогда о ней не слышала.

— К Заветам никакого отношения не имеет, — ответил Хавр. — Скоро сама увидишь. Зачем заранее нервы трепать.

Тут, на нашу беду, опять появился троглодит, сопровождаемый целой толпой разбойников. От всех пахло тиной, а в мокрых сетях, которые они волокли за собой, серебрилась чешуей и хлопала хвостами обильная добыча.

— Никак в путь собрались? — поинтересовался троглодит. — Не рано ли? Ну да ладно, я вас на завтрак икоркой угощу. Подай-ка сюда свой нож, — обратился он ко мне.

Ножа у меня не было, и я протянул ему короткий тесак, позаимствованный, как и многое другое, в доме негостеприимного смолокура.

Держа бьющуюся рыбину на огромной ладони, он ловко вспорол ей брюхо и плюхнул перед нами кучу отвратительных потрохов.

— Угощайтесь!

— Хороша же твоя икорка. — Хавр, словно невзначай, потянулся к ружью.

— Ничего, сожрете, — зловеще произнес троглодит. — Скоро вам и дерьмо медом покажется.

Его слова, очевидно, послужили сигналом к нападению. Ирлеф и Хавра просто сбили с ног, а на меня одну за другой набросили все сети. Первую я успел разорвать. Но вскоре на каждый мой палец (не говоря уже о других частях тела) намоталось столько мокрых, необычайно прочных веревок, что я стал похож на огромный кокон шелкопряда.

Под торжествующий рев банды нас привязали к голым древесным стволам, все ветки с которых были срублены для костров.

— Если среди них и есть перевертень, то только один. — Троглодит указал на меня. — Остальные двое шпионы Дита. Проверьте их фляги. В них вовсе не вода. Попробовав этой бурды хоть один раз, человек обречен. Без следующей порции он сдохнет в жутких муках. Не знаю, что они вынюхивали среди нас, но скоро это прояснится.

Поочередно проверив содержимое наших фляг, он расплылся в странной нелюдской улыбке, похожей больше на гримасу глухонемого, отведавшего лимон.

— Точно! Не вода здесь, а пойло их проклятое!

— Огнем будем пытать или железом? — деловито осведомился кто-то.

— Зачем? Если этого молодца не взял мой топор, то и ничем другим его не заставить говорить. А меня интересует только он. Ради новой порции этой отравы он расскажет все, что угодно.

Наши пожитки безжалостно перетрясли, а фляги с зелейником повесили каждому на шею, дабы усугубить этим грядущие муки. Дескать, гляди глазами, да не трогай руками. После этого разбойники, раздув угли, оставшиеся от костра, занялись приготовлением чего-то похожего на шашлык из рыбы. Время от времени они требовали кого-то из нас на растерзание, но троглодит всякий раз отказывал им, обещая впереди незабываемое зрелище. Возможно, поэтому вся братия пребывала в весьма мрачном расположении духа (их настроение тем более не улучшилось после того, как валившая мимо многочисленная ватага сожрала оставшуюся рыбу, а всех недовольных отколотила). Начался ропот.

— Вперед надо идти, — говорили разбойники. — Вон уже Переправа видна. Ограбят без нас конопасов, на кого тогда пенять?

— Как же, ограбят, — бурчал троглодит, собирая обглоданные рыбьи кости. — Если кто и дойдет до Переправы, то назад уже не вернется. Что я, конопасов не знаю.

Время шло, и постепенно толпы бандитов стали редеть. Последние выглядели так, словно не ели уже с месяц. На нас и наших сторожей они косились, как мышь на крупу.

— У кого раньше должен Срок подойти? — спросил

Хавр. Это были первые слова, которыми мы обменялись с момента пленения.

— Наверное, у меня, — тусклым голосом ответила Ирлеф. — Можешь быть доволен.

— Передовые отряды уже должны дойти до Переправы, — как бы сам себе сказал Хавр. — Вот только как на это посмотрят конопасы…

Разбойники, сторожившие нас, успели уже перессориться. У затоптанного костра остались четверо, включая троглодита, а остальные отправились грабить неизвестных мне конопасов (или же — златобронников).

Впрочем, вернулись они довольно скоро, не пройдя, наверное, и половины пути, да и выглядели растерянными.

— Где же добыча? — поинтересовался троглодит. — Может, вам помочь ее нести?

— Что-то неладное там, — отвечали ему. — Не дошли наши до Переправы. Напали на них. Драка такая, что глянуть страшно.

Там, где только что сияли неземной красотой странные, неподвижные облака, теперь от края и до края горизонта вздымалось и быстро катилось в нашу сторону нечто похожее на самум.[5]

Мимо нас промчались быки без всадников, с лязгом волоча по каменистой земле свои цепи. За быками на приличном удалении следовали разбойники. Они бежали так, как бегают лишь один раз в жизни — когда смерть наступает на пятки. Их былая наглость исчезла, и выглядели они теперь форменными овечками. А пасли этих овечек суровые и безжалостные пастыри — великолепно одетые воины на высоких широкогрудых скакунах. В каждом седле их сидело по двое, и пока первый, держа поводья зубами, с обеих рук рубил бегущих длинным прямым мечом, второй метал дротики. Строй сверкающих всадников и гнедых лоснящихся лошадей постепенно загибался подковой и наконец охватил смешавшиеся и деморализованные остатки банд в кольцо. Двуногие овцы, бывшие некогда волками, расставаясь со своими шкурами, громко вопили.

Пастухи делали свою страшную работу молча. И все это происходило прямо у нас на глазах.

Вначале мне показалось, что на конях восседают дети — мальчишки и девчонки в серебряном шитье с развевающимися перьями и в золотых латах. Лишь немного позже я разглядел, что это вполне взрослые, хотя и очень моложавые, стройные люди. Рядом с грязными, небритыми, оборванными разбойниками они выглядели как райские птицы, затесавшиеся в воронью стаю.

Я не знал, радоваться мне или горевать. Разбойники, несомненно, заслуживали наказания, но то, что пришлось сейчас увидеть, было не мщением, а кровавой бойней. Копыта лошадей ступали уже по телам людей, в несколько слоев покрывавших землю. Мечники продолжали рубить налево и направо, а их напарники, покинув седла, двигались позади, прокалывая дротиками всех лежащих — мертвых, раненых, живых.

Златобронники постепенно сжимали кольцо, сдваивая и страивая свои ряды, и скоро на виду осталась плотная масса гарцующих, как на манеже, всадников — одни поднимали своих лошадей на дыбы, другие заставляли их волчком крутиться на месте или пританцовывать, высоко вскидывая бабки. Все это выглядело бы весьма живописно, если бы только я не знал, что именно устилает сей кошмарный манеж.

Довольно скоро избиение окончилось — смолкли моль-, бы и стоны побежденных, лошадиные копыта перестали хрустеть и хлюпать в раздробленной человеческой плоти. Торжество златобронников было полным — даже Ганнибал под Каннами не одержал столь убедительной победы. Всадники теперь поворачивали своих лошадей к озеру, где те могли напиться и омыть окровавленные копыта.

К нам между тем приближались двое победителей — мужчина и женщина. Она, оставаясь в седле, вытирала меч, он вел коня под уздцы. Всадница выглядела юной, как прародительница Ева в момент появления на свет, лицо спешившегося воина обрамляли длинные светлые волосы, не белокурые, а седые, но оба казались близнецами — гладкая, как слоновая кость, кожа, яркие губы, диковинный разрез глаз, необыкновенная стать.

Девушка засмеялась, глядя на нас, а мужчина что-то спросил голосом, достойным античного ритора. Хавр коротко ответил, а когда мужчина благосклонно кивнул, разразился долгой и витиеватой речью. Наконец закончил, и златобронник перерезал путы, стягивающие Блюстителя Заоколья, даже одарил его кинжалом, затейливое лезвие которого было инкрустировано россыпью мелких самоцветов.

Златобронники обменялись несколькими веселыми фразами, а девушка, низко наклонившись, страстно поцеловала мужчину в губы, и они двинулись к озеру, где собрались уже почти все их соплеменники.

— О чем вы так мило беседовали? — спросил я после того, как Хавр освободил Ирлеф и они вдвоем принялись выпутывать меня из рыболовных сетей.

— Я сказал им, что ты могучий перевертень, явившийся в этот мир для того, чтобы погубить Дит. А мы твои приверженцы и подручные.

— Все здесь соответствует истине, кроме одного, — с горечью сказала Ирлеф. — Я вам в этом деле не помощница.

— Хорошо, пойди и скажи им, что ты лазутчица Дита да вдобавок еще и Блюститель Заветов. Только сначала пригляди там себе местечко получше. — Он кивнул на обширное кровавое месиво, над которым уже кружились тучи мух.

— Значит, мы свободны? — спросил я.

— Я бы так не сказал. — Хавр потянулся, разминая затекшие мышцы. — Пока велено оставаться на месте. Но, если нас сразу не изрубили на куски, это уже внушает надежду.

— Что это они там делают? — растерянно спросила вдруг Ирлеф. глядя в сторону озера.

Отпущенные на свободу лошади мирно паслись, а их хозяева, побросав в кучи одежду и оружие, рьяно занимались чем-то, к воинским упражнениям никакого отношения не имеющим. Это были не простодушные и невинные игры Эроса и даже не замешанные на вине и крови вакханалии, а некое экстатическое торжество не связанной никакими условностями плоти, когда в конвульсиях страсти сливаются не только отдельные пары, а целые человеческие стаи, когда все любят всех без разбора, а похоть приобретает свой первоначальный, звериный, не подавленный разумом облик.

— Лучше не смотри туда, — сказал я Ирлеф. — Боюсь, для тебя это будет чересчур непривычно.

Но она, словно оцепенев, не могла оторвать взгляда от зрелища, для нее не менее впечатляющего, чем недавно разыгравшееся здесь кровавое побоище. И действительно, даже искушенному человеку тут было на что посмотреть — все формы однополого, двуполого и массового соития, все мыслимые и немыслимые позы, все, что хитроумное и любознательное человечество придумало в облает и чувственной любви. Даже сюда доносились сладострастные стоны и томные вздохи.

Обе стороны демонстрировали завидную энергию и выносливость, но вскоре мужчины стали понемногу выдыхаться. Их неукротимые подруги продолжали некоторое время носиться по берегу в поисках еще годных на что-то партнеров или предавались взаимным ласкам, но в конце концов успокоились. Из переметных сумок были извлечены напитки и яства, после чего нагое воинство приступило к пиршеству, лишь изредка прерываемому любовными утехами.

— Веселый народ. — Хавр сплюнул, скорее от зависти, чем от отвращения. — Ни до Заветов им дела нет, ни до зелейника.

— Вот истинные исчадия Изнанки, хоть и обитают здесь не одно поколение. — Ирлеф не говорила, а вещала. — Рано или поздно нам придется столкнуться с ними. На одной земле мы не уживемся.

— Почему же? — усмехнулся Хавр. — От Переправы они не уйдут. Без Переправы им не прокормиться. Пока мы им поперек горла не встали, они нас не тронут. Да и зачем им Дит? Любить мы не научены, внешностью убоги, в лошадях ничего не понимаем, вино готовить и пить не умеем. Даже мечи наши им не по руке.

— Тем не менее к врагам Дита, за которых ты нас выдаешь, они отнеслись со снисхождением. Это о многом говорит.

— Просто дитсы им отвратительны. Они считают нас лицемерами, скрягами, трусами и кастратами.

— А нам отвратительны эти похотливые кровопийцы!

— И все же какое-то время придется терпеть их общество. Постарайся пореже открывать при них рот. — Хавр подобрал свой пустой мешок, заглянул в него и снова бросил на землю.

Златобронники, одевшись и разобрав оружие, уже садились на коней. Несколько всадников трусцой направились к нам. Их мечи покоились в ножнах, а дротики — в колчанах.

Женщина, ехавшая впереди, была легко ранена — сквозь бинты, элегантным тюрбаном покрывавшие ее голову, проступила кровь. Поочередно оглядев всех нас, она спросила что-то, обращаясь ко мне.

— Прости, любезная, но я не понимаю вашу речь, — смиренно опустив глаза, ответил я.

— Значит ли это, что единственная понятная тебе речь — речь горожан? — холодно осведомилась она, легко перейдя на язык дитсов.

— Нет. Мне понятна речь очень многих народов.

— Тогда ответь, кто ты такой и куда держишь путь?

— В этот мир я низвергнут помимо своей воли бедствием, которое одни здесь называют Сокрушением, а другие Перемежевкой. Единственное, к чему я стремлюсь сейчас, это вырваться отсюда на волю, дабы продолжить свой путь, цель которого известна лишь покровительствующим мне высшим силам.

— Твои спутники родом из Дита? — Лицо женщины-воина было холодно и высокомерно, не верилось, что совсем недавно она с безоглядной страстью предавалась свальному греху.

— Да, любезная. — Я чувствовал, что врать ей нельзя. — Но они не враги вам. Мы пройдем Переправу, и вы никогда больше не услышите о нас. Прошу тебя, не препятствуй нам.

— Человек, стоящий справа от тебя, женщина?

— Это моя жена.

— Почему она смотрит на меня с ненавистью?… Пусть говорит сама.

— Что я должна сказать? — тихо вымолвила Ирлеф. — Что именно тебе хотелось бы услышать? Слова благодарности за спасение? Изволь. Может, ты ждешь, что я стану восхищаться вашими ратными подвигами? Отнюдь. Среди них, — она указала на груду растоптанных трупов, — было немало случайного люда, вовсе не желавшего вам зла. Так, как вы, поступают только не ведающие законов дикари… Что еще я должна? Выразить восторг по поводу творимого вами разврата? Не могу. От этого зрелища меня тошнит.

— Тогда съешь что-нибудь кислое. — Прекрасная воительница едва заметно улыбнулась. — Неужели ты считаешь, что только дитсам открыта безусловная истина? Неужели та жизнь, которую вы влачите, и есть единственно правильный путь человека? Тебя тошнит от нас, а вы нас смешите. Отдав себя во власть евнухов, вы сами стали похожи на них. Жалкие пленники собственных страхов! Вам неизвестна любовь, а верность своему народу вы храните лишь под угрозой смерти. Почему вы ненавидите нас, вольных людей, весь смысл жизни которых в наслаждении — наслаждении тонким вином, изысканной пищей, вражьей кровью, быстрой скачкой, прекрасными телами наших сестер и братьев? Разве мы чем-нибудь досадили вам? Живите за вашими стенами как хотите, только не касайтесь нас. Мы свободный народ, а главное отличие свободы от несвободы — полное презрение к чужим законам, чужим обычаям и чужим суждениям.

— Тогда павшие от ваших мечей бродяги были еще более свободны. Они презирали не только чужие законы, но и чужую жизнь, — возразила Ирлеф. — Но на каждом шагу их свобода обращалась горем для других.

— Презирая кого-либо, мы никогда не навязываем ему своих нравов, а тем более не поднимаем первыми оружия. Ни один из моих соплеменников без причины не задел дитса.

— Вы задеваете нас уже тем, что лучше нас едите, пьете и одеваетесь. Тем, что умеете и любите наслаждаться. Тем, что для вас доступно все запретное для нас. Порождая зависть, вы множите человеческие грехи, а значит — творите грех сами.

— Разве свою еду и питье мы отнимаем у кого-нибудь? Мы берем плату за Переправу, но только с тех, кто может заплатить. Мы честно зарабатываем свой хлеб. Если бы ты только знала, сколько тварей с той стороны хочет прорваться сюда… Впрочем, наша перепалка может продолжаться без конца. Женщины всегда женщины, вне зависимости от того, родились ли они дитсами или златобронниками. Пусть нас рассудит твой муж, человек, видевший другие миры и живший среди других народов. Слух о его силе и мудрости уже дошел до наших владений.

— Боюсь, эти слухи сильно преувеличены, — осторожно начал я. — Долгие скитания, как и долгая жизнь, не добавляют ума. Кто-то ничего не поймет, обойдя небеса и преисподнюю, а кто-то другой, созерцая пламя костра, способен разгадать тайны мироздания. Что я могу сказать по поводу вашего спора… В разных формах он ведется, наверное, еще с тех пор, как люди обрели способность мыслить. Это извечный спор о смысле человеческой жизни, если, конечно, смысл этот вообще существует.

— Так все же существует или нет? — перебила меня всадница.

— Большинство великих умов сходится на том, что смысл жизни существует и является не чем иным, как стремлением к собственному благу. Вот только это благо разные люди понимают по-разному. Для одних оно — смирение, покорность, подавление страстей. Для других — ничем не ограниченная воля, себялюбие, свобода желаний. Кто прав, решать не мне. Каждый, пусть и не всегда, находит в жизни то, что ищет. Это естественное стремление человека. И оно не является злом, пока тот самый человек не задевает неотъемлемые права других людей.

— Ты говоришь запутанно и пространно. А я всего лишь попросила тебя быть судьей в нашем споре. — В словах всадницы уже сквозило нетерпение.

— Мне кажется, в этом споре не правы обе стороны. Нельзя презирать людей за то, что они иные, как это делаешь ты. Гордыня — величайший из грехов. Но и подгонять под свои мерки чужую жизнь, как это хотела бы сделать она, тоже нельзя. Насилие — не меньший грех, в том числе и насилие над духом.

— Все сказанное тобой лишь холодные умозаключения. Игра слов, и не более. Уловка, с помощью которой ты хочешь уйти от прямого ответа. Я не буду настаивать… Мы привыкли доверять своим чувствам, и сейчас эти чувства подсказывают мне, что ты действительно не враг моему народу. Ради тебя можно пощадить и твоих спутников. Но ты должен ответить еще на один вопрос.

— С удовольствием, любезная.

— Когда ты в последний раз обнимал свою жену?

— Я никогда не обнимал ее.

— Нетрудно догадаться. Близкие люди не так смотрят друг на друга.

— Откуда ты можешь знать это, развратница! — Ирлеф гордо вскинула голову, ожидая, очевидно, удара мечом.

— Я люблю всех своих братьев и сестер, но кого-то могу полюбить сильнее других и даже назвать своим мужем. Мы тешим плоть, но не забываем и о душе, — совершенно спокойно ответила всадница. — Дай тебе судьба хотя бы сотую часть той любви, которую довелось испытать мне. Тут нам как раз и не о чем говорить. Это то же самое, что обсуждать со слепцом красоту едва распустившегося цветка. Поэтому помолчи. Я беседую только с твоим мужем. — Она вновь перевела на меня взгляд своих необычайно живых глаз, в любой момент способных зажечься и неукротимой яростью, и столь же неукротимой страстью. — Тебе не повезло со спутниками. Чувства дитсов давно увяли. Камни города леденят их души. Они не способны ни любить, ни возбуждать любовь. Эта женщина может быть женой только для человека со столь же холодной кровью, как и у нее самой. Но ведь ты совсем другой. На твоем лице я читаю следы скорби и радости. Ты испил и мед, и горечь жизни и не разучился любить. Но в отношениях между мужчинами и женщинами есть немало такого, чего ты еще не знаешь. Эти знания не повредят тебе точно так же, как моему народу не повредит свежая кровь. У нас не принято общаться с чужаками, но и запретить мне любить тебя никто не посмеет. Можешь остаться среди нас.

Ее взгляд сжигал, но мне случалось глядеть в глаза не менее прекрасные и пронзительные.

— Спасибо за доброе слово, любезная, — ответил я. — Ты могла бы стать достойной подругой для величайшего из властелинов мира. Но для меня это слишком дорогой подарок. Обреченный на вечные скитания чужак не достоин твоей любви. Моя душа выгорела, как сердцевина пораженного молнией дерева. На бесконечных дорогах я растерял самого себя. Я давно устал любить и ненавидеть.

Всадница молчала, продолжая пристально смотреть на меня, а потом сказала:

— Можете идти. Путь к Переправе залит кровью, и вы легко найдете его. На ту сторону вас пропустят беспрепятственно. И запомни, скиталец, твоя душа не умерла. Она больна, а единственным лекарством для нее может стать твоя собственная любовь. Ты сам должен найти себе достойного врачевателя.

— Если такое вдруг случится, я обязательно вернусь, чтобы поблагодарить тебя за совет. Скажи, любезная, свое имя и где тебя можно отыскать?

— О, сделать это будет очень трудно. — Она вдруг беззаботно рассмеялась. — Вряд ли мы еще когда-нибудь встретимся. Я не собираюсь жить долго. Нет ничего более ужасного, чем наблюдать, как дряхлеет твое тело, и чувствовать, как угасает рассудок. Почти никто из нас не доживает даже до зрелости. Если мне не придется пасть в бою, я найду способ достойно и красиво уйти из жизни. Но, если ты снова окажешься в наших краях и будешь нуждаться в помощи, спроси Асмелу. Асмелу, Держащую Знамя Змеи. А теперь — прощай!

Она вскинула коня на дыбы и карьером помчалась прочь — вслед за соплеменниками, кавалькадой уходившими в наплывавший со стороны Переправы бирюзовый туман.

— Странные люди, — сказал Хавр. — Никогда не мог понять их. Охраняя Переправу, они больше теряют, чем приобретают. Уж лучше бы соседей грабили. Умирают они за пиршественными столами в объятиях друзей и подруг, для чего поят больных и раненых снадобьями, на краткое время возвращающими им прежнюю силу и страсть. Старость в их глазах такой же порок, как глупость или трусость. Величайшая мечта златобронников — обрести вечную молодость. Наверное, поэтому они и не покидают здешние места. Там, — он махнул рукой в сторону жутковато-прекрасной призрачной стены, — пролегает бездонная трещина, разрывающая нашу страну от Окоема до Окоема. Златобронники считают ее огромной незаживающей раной, оставленной на теле этого мира его создателями. Время и пространство в ее недрах претерпели какие-то странные изменения и ведут себя не как обычно. Тот, кто сумеет благополучно туда спуститься, якобы обретет бессмертие и вечное счастье. Но, по-моему, кроме вечного покоя, в этой бездне ничего нельзя обрести…

Приумолкшие и подавленные, мы следовали путем, действительно лучше всяких указателей отмеченным кровью и трупами изрубленных бродяг. То, что вначале показалось мне далекими горами, а потом — опустившимися на землю облаками, но на самом деле не было ни тем, ни другим, медленно вставало перед нами, уходя своими сложными, величественными, многоцветными структурами в зенит и за оба края горизонта. Сквозь нагромождения розовых скал я различал другие скалы — синие, через которые просвечивало нечто еще. Такое чудо не могло быть чем-то осязаемым, но и к миражам, рожденным прихотливой игрой света, потоками горячего воздуха или электромагнитными полями, отношения оно не имело. Так мог выглядеть запечатленный между землей и небом знак неведомой, всесильной Истины, напоминающей людям о тщете и бренности их существования.

— Который раз вижу это, и всегда как-то не по себе становится, — пробормотал Хавр.

Сделав еще несколько шагов, наша троица приблизилась к призрачной стене вплотную (я даже инстинктивно вытянул вперед руки), и окружающий мир на несколько секунд притух, словно занавешенный от нас струями водопада. Померкла и вся эта грандиозная декорация, но уже через пару шагов мы невольно ахнули, оказавшись внутри ее. Широченный уступчатый провал, теперь уже реально зримый, с расцвеченными самой невероятной мозаикой разнообразнейших минералов стенами уходил влево и вправо; в глубине его таился мрак преисподней, а над нашими головами гигантским шатром вставало точное отражение разлома — слегка мерцающее, колеблющееся, но от этого не утратившее ни жуткой правдоподобности, ни подавляющего величия.

Прямо над собой мы, как мухи, оказавшиеся меж двух кривых зеркал, видели свои собственные перевернутые изображения: растянутые, репообразные головы, огромные уши, коротенькие ножки, крохотные косолапые ступни. Бездна была под нами и над нами, и, казалось, не существовало такой силы, которая заставила бы нас сделать хотя бы еще один шаг вперед.

— Смелее, — подбодрил Хавр. — Здесь все иллюзорно, но Переправа способна выдержать целое войско. Только нельзя останавливаться. Я проходил здесь в обе стороны десятки раз.

Схватив меня за руку, он двинулся в пустоту, а я успел потянуть за собой Ирлеф. Мы не провалились в бездну, как это можно было ожидать, и не вознеслись в поднебесье, что также не удивило бы меня в этом немыслимом мире, но продвижение наше вперед нельзя было назвать и скольжением по стеклу. Пустота затягивала, как зыбучий песок. Стоило остановиться хотя бы на секунду, и ты начинал проваливаться в нечто упругоподатливое, как густой кисель. Отражения уже отделились от нас и, как сорвавшиеся с привязи воздушные шарики, плыли кверху ногами где-то в вышине — еще более искаженные и растянутые в длину, чем прежде.

Мучительное ковыляние через невидимую топь, выдирать ноги из которой становилось все тяжелее, внушало инстинктивный страх. Сейчас мы находились намного ниже обоих краев пропасти и продолжали спускаться.

Возможно, подумал почему-то я, древний араб, первым описавший мост, перекинутый над его мусульманским адом — узкий, как лезвие сабли, и шаткий, как былинка на ветру, — уже прошел однажды этим путем.

— Широка ли Переправа? — спросил я у Хавра, лишь бы только нарушить звуком своего голоса гнетущую замогильную тишину, царившую хоть и в огромном, но замкнутом пространстве.

— Кто его знает. Как измерить то, что не имеет размера? Идти можно и там, — он махнул рукой куда-то в сторону, — но тогда опустишься так глубоко, что обратно уже не выберешься. Это как по-разному натянутое полотно: где-то туго, где-то слабо. Здесь единственное место, где можно чувствовать себя более или менее уверенно.

Ощущение спуска по длинному пологому склону уже исчезло и скоро сменилось своей противоположностью — мы начали восхождение к другому краю пропасти, сверкающему впереди изломами черного гранита. Далеко внизу — словно рыбки в глубине водного потока — парили вперемешку человеческие тела и сорвавшиеся со склонов каменные глыбы. Возможно, эти люди были живы (ведь с пространством и временем здесь действительно творилось что-то неладное) и пребывали в том самом состоянии вечного счастья, к которому так стремились златобронники.

Скоро противоположная стена провала приблизилась настолько, что я мог различить на ней все изгибы каменных жил, все узоры слюды и вкрапления кварца. Эти сокровища Плутонова царства обнажились, казалось, только вчера — ни одна травинка, ни один клочок мха не посмели сюда вторгнуться.

— Здесь хоть что-то когда-нибудь меняется? — .спросил я.

— Насколько я могу судить — нет, — ответил Хавр. — У этой пропасти есть еще одно название — Гробница Вечности.

Наши отражения постепенно опускались, пока не соединились с нами макушками. Это, должно быть, означало, что достигнута ось симметрии, проходящая точно между кромками обоих обрывов. Прежде чем ступить на незыблемую твердь, я постарался получше запомнить ориентиры на том и этом берегу — а вдруг назад придется идти без проводника. Дальше мы ощутили все то же самое, что предваряло вступление на невидимый мост, только в обратном порядке — сначала глаза застлала мутная пелена, погасившая все образы и краски, а затем ее сменил живой свет вольного простора, обрезанного позади нас сияющей голубовато-розовой невесомой громадой. После Переправы я ощущал себя так, словно меня сначала захоронили живьем в древнем, окутанном страшными тайнами склепе, а уж потом по чистой случайности извлекли на поверхность.

— Вот отсюда и начинаются мои родные места, — сказал Хавр. — Живется здесь даже похуже, чем в Окаянном Краю. Бездна, которую мы преодолели, притягивает к себе Сокрушения, но всегда остается недоступной их воздействию. Поэтому все они, точно дождь с покатой крыши, соскальзывают сюда. На десятки тысяч шагов вокруг не осталось, наверное, ни единого места, принадлежащего этому миру прежде.

Здесь не было ничего, что могло бы порадовать взор — глинистая, слегка всхолмленная равнина почти без признаков растительности, несколько пересекающихся тропок — не то звериных, не то человечьих, — на одной из которых мы сейчас как раз и стояли, тусклое небо цвета застиранной простыни. Свист ветра. Запах пыли. Тоска.

— Пришли, — сказала Ирлеф. — Тут тебе и урожай на полях, и золото в ручьях, и целые толпы наших сторонников.

— Помолчи! — Хавр вдруг насторожился, даже в лице переменился. — Сейчас грохнет! Держитесь! Слишком близко… И слишком поздно…

Но я уже и сам ощутил, что ткань мироздания треснула и расползается по швам. Сквозь прорехи пространства, словно вода сквозь прохудившуюся запруду, хлынули порожденные другими временами фантомы. Передо мной за краткий миг, а может статься и за целую вечность, промелькнули моря и скалы, леса и пустыни, айсберги и вулканы, мрак и свет, начало и конец мира. Все это перемешивалось, поглощало, коверкало и вновь извергало одно другое, рождая прямо-таки химерические видения.

Однако этот шабаш был лишь прелюдией к чему-то иному — неотвратимо и страшно наваливающемуся на нас. В совершенном отчаянии я подставил под эту проламывающую время и пространство могильную плиту все те недавно открывшиеся во мне непостижимые силы. Ни единая песчинка не коснулась меня, но телесные ощущения были почти такими же, как и в момент схватки с сияющим призраком — меня опять пытались протащить через отверстие куда более узкое, чем бутылочное горлышко. Я терпел, боролся, но сопротивлялось этому вовсе не мое тело и даже не разум, а нечто совсем иное, что я ощущал в себе как злобное, черное, распирающее весь мой внутренний мир торжество — алчность дракона, оргазм беса, триумф воцаряющегося сатаны.

А затем напор извне внезапно ослаб, отхлынул, как прибойная волна. То, что готово было вот-вот раздавить и вышвырнуть в неведомую даль не только трех жалких людишек, но и порядочный кусок окружающего их пространства, — сдвинулось, отступило, но…

…но тут же взорвалось своей избыточной, доведенной до последнего предела мощью.

Удар Звука был так силен, а главное, так близок, что на какое-то время я совершенно утратил способность соображать и только тупо наблюдал, как в нескольких метрах от моих ног черная болотная жижа сметает бесплодную бугристую равнину и с невероятной скоростью распространяется в стороны и вдаль. Пахнущие гнилью ручейки, словно щупальца возникшего из ничего спрута, уже устремились к нам.

Сокрушение, всей своей силой едва не накрывшее нас, свершилось, и, как ни странно, мы уцелели.

Кто-то тронул меня за плечо, и я покосился в ту сторону. Хавр что-то беззвучно говорил, указывая на лежавшую без сознания Ирлеф. Я покачал головой и дотронулся пальцем до своего правого уха. Сочувственно кивнув, он заговорил снова, и скоро до меня, словно издали, стали доходить едва различимые слова.

— …Чудом не пропали. Еще чуть-чуть, и нашей Ирлеф пришлось бы преподавать Заветы властелинам Изнанки… А ты молодец. Одному мне ни за что бы не справиться. Видно, Предвечные даровали тебе часть своей силы… И если это действительно так, скоро ты превзойдешь любого из моей родни.

— О чем вы? Какая сила? — Ирлеф очнулась.

— Сильно шарахнуло нас, говорю. — Хавр повысил голос. — Так близко от границы Сокрушения я еще не оказывался. Едва носа не лишился.

— Это вы, кажется, Хлябью называете? — поинтересовался я, тронув ногой грязь, уже начавшую по краям засыхать.

— Хлябью, — подтвердил Хавр. — Да только Хлябь разная бывает. В какой-то и жить можно, а другая опаснее Одурника окажется.

— Куда же нам от этой Хляби деваться?

— Можно, конечно, назад через Переправу вернуться и переждать, да что толку… Если тут зараза есть, мы ее уже подхватили. А ядовитых гадов и перевертней вроде не видно. Глубина шутейная. — Он бросил в болото камень. — Пойдем напрямик. Зачем зря время терять.

— Пойдем, — эхом повторила Ирлеф. — Куда пойдем? Зачем? Что, спрашивается, полезного мы успели узнать? Что златобронники ненавидят нас? Что Окаянный Край разорен? Что Переправа — это мост из пустоты? Все это давно известно или не представляет никакого интереса. Где твои соглядатаи, о которых ты так много говорил на Сходках?

— Эх! — Хавр с досадой махнул рукой. — Ты опять о своем. Я же не могу знать все, что происходит в такой дали от Дита. Когда я говорил о соглядатаях, они были живы-здоровы, а теперь могли уже и дух испустить. Сама видишь, что здесь творится. Там, где вчера деревня стояла, сегодня мох растет.

— Неужели ни одного не осталось?

— Почему я должен перед тобой оправдываться? — взъярился вдруг Хавр. — Отчет я дам в надлежащее время Сходке. А ты можешь высказать там свое особое мнение.

— Боюсь, что ни меня, ни моего особого мнения на Сходке уже не дождутся, — печально сказала Ирлеф.

— Никто тебя сюда не гнал. Сама полезла. Понимаешь теперь, что зря?

— Нет, как раз и не зря. — Слова эти прозвучали весьма многозначительно.

Болотная жижа едва доходила нам до щиколоток, а под ней было хоть и осклизлое, но вполне надежное дно. Там и сям наружу торчали то ли догнивающие коряги, то ли какие-то уродливые растения. Мелкие, в полметра длиной твари, похожие на ожившие еловые шишки, при нашем появлении расползались в разные стороны. Изрядно проголодавшийся Хавр поймал одну, но, не найдя ни головы, которую можно было бы свернуть, ни брюха, которое можно было бы вспороть, да вдобавок еще и уколовшись о чешую, отбросил ее прочь. Мелкая мошкара все плотнее роилась вокруг наших голов, однако сильно не досаждала, разве что видимость ограничивала.

— Гнус, — озабоченно сказал Хавр, махая перед лицом пятерней. — Гнус из Хлябей…

— Ну, если нам еще и гнуса бояться… — начал было я, но Хавр не дал мне договорить.

— Это совсем не тот гнус… Помнишь мои слова? «Да не пожрет нас гнус из Хлябей и Пустошь не побьет камнями». Их мой отец любил повторять. Заклинание такое есть. А в заклинании каждое слово значение имеет.

— Как же, интересно, эта мошкара может нас пожрать? — Я ухватил рукой горсть роящихся насекомых. Были они хоть и крошечные, но плотные, словно маковые зернышки.

— Боюсь, в опасную переделку мы попали, — продолжал зловеще вещать Хавр. — Как только этого гнуса побольше соберется, тут такое начнется! Завязывайте, пока не поздно, носы и рты. Глаза зажмурьте. Да и уши не помешает чем-нибудь заткнуть.

— Как же мы тогда пойдем? — удивилась Ирлеф.

— На ощупь, любезная, на ощупь. Как слепые ходят. Друг за дружку цепляйтесь, а я у вас поводырем буду. — От куста, торчавшего из болота, он отломил длинный толстый прут.

— Если это твоя очередная идиотская шутка, пеняй на себя, — предупредил я. — Или этим самым гнусом, или этой грязью я тебя точно накормлю.

Но Хавр так суетился, что даже не обратил внимания на мои слова. Уступая его понуканиям, мы плотно обвязали платками носы и рты, сразу став похожими на разбойников с большой дороги, а уши заткнули надерганной из подкладки ветошью. Все эти предосторожности я воспринимал как блажь Хавра. Мне ли, только что переборовшему Страшное Сокрушение и вырвавшемуся из лап сверхъестественного существа, было бояться какого-то гнуса.

А он тем временем стягивал силы со всего болота. Не обращая внимания на строгое предупреждение Хавра, я не закрывал глаз и едва не поплатился за это. Масса насекомых, очевидно, достигшая минимального предела, необходимого для атаки на крупное существо, как миллионы крошечных дробинок, отовсюду устремилась к нам. Со стороны эта внезапная атака должна была напоминать взрыв, происшедший наоборот — рассеянные в пространстве мельчайшие частицы разом рванулись к центру, образуя единое целое, ядром которого оказались наши бедные головы. Насекомые копошились в волосах и на ресницах, сыпались за воротник. Без сомнения, главной целью этих крошечных камикадзе были наши органы дыхания. Несмотря на платок и плотно сжатые губы, гнус уже хрустел на зубах. Нос я едва успел зажать пальцами. Если бы не заранее принятые меры, эти твари давно бы забили плотной пробкой своих тел не только мое горло, но и легкие. Любое живое существо, случайно забредшее в эти топи и вдобавок лишенное рук или хобота, было обречено на смерть от удушья. Только зачем это нужно гнусу? Неужели эти свирепые крошки могут питаться мясом?

Едва мы ощутили под ногами твердую почву (на каждом из нас к тому времени висело уже по нескольку килограммов мошкары), как крылатые твари сразу утратили свою бешеную активность и стали отваливаться целыми комьями. Почувствовав, что лицо полностью очистилось, я разлепил глаза и успел рассмотреть, как серая туча убирается восвояси, бесследно рассеиваясь среди топи. Мы еще долго отряхивались, откашливались и отплевывались, прежде чем вновь обрели возможность свободно дышать, говорить и слышать.

— Посмотрите, — сказал Хавр, указывая в сторону болота. — Еще немного, и мы бы тоже стали такими.

Всего в десятке шагов от края Хляби я увидел остатки какого-то животного, не то дикой свиньи, не то детеныша бегемота. В его целиком выеденном чреве копошилось множество уже знакомых нам шишкообразных существ — все в желудь величиной и блестящие, как новенькие монеты. Без сомнения, это был все тот же гнус, благополучно прошедший метаморфозу в теле жертвы, точно так же, как это делает шелкопряд, превращаясь среди листвы тутового дерева из червя в бабочку.

— Забавные твари, — сказал Хавр. — Жаль, нельзя прихватить с собой пару мешков такого добра. Устроил бы я тогда кое-кому веселенькую жизнь.

Земля здесь действительно выглядела как лоскутное одеяло — базальт и лёсс,[6] чернозем и солончаки, суглинок и пемза соседствовали в самых живописных комбинациях. Вот только ничего живого не попадалось на нашем пути; то ли никакие формы жизни изначально не могли существовать в атмосфере постоянного катаклизма, то ли некий привнесенный фактор сделал ее невозможной. По крайней мере Хавр запретил нам не только пить воду из здешних источников, но даже прикасаться к чему-либо голыми руками. Однако путь наш не был труден, приходилось лишь обходить стороной Хляби разного происхождения.

Так мы шли до тех пор, пока характер местности не стал постепенно меняться — появились кустики травы, какие-то тощие кактусы, многоглавые пальмы. Стороной пробежал небольшой облезлый зверек, немного смахивающий на лисицу.

Похоже, Хавр неплохо знал эту местность. На первом же после Переправы биваке он накормил нас нежной сердцевиной какого-то дерева, на вид не более съедобного, чем саксаул, и напоил сладким соком кактуса. Потом его внимание привлек неказистый, почти лишенный листьев кустик с бурыми толстыми ветками. Срубив одну из них, Хавр попробовал срез на язык и даже глаза закатил от удовольствия.

— Вот повезло! — воскликнул он. — Это же мозголом! Редкая вещь! К нам ее только Сокрушения и заносят.

Быстренько развязав почти пустой мешок, он стал запихивать в него отрубленные ветки.

— Зачем они тебе? — вяло поинтересовался я. — Костер в пустыне разводить?

— Ничего ты не понимаешь. Эта штука в любой беде поможет. Силы дает, боль снимает, голод утоляет. Хочешь попробовать?

— Не хочу. Напробовался уже всякой дряни.

— И правильно делаешь. — Он сосредоточенно продолжал рубить куст. — Это как змеиный яд. Одна доза лечит от прострела, а две убивают насмерть. С мозголомом осторожность нужна. Главное, лишнего не перебрать. Ломтик должен быть не толще ногтя. Иначе станешь песни орать, на голове ходить, по небу летать, с невидимками драться. Тварей неземных увидишь и самого себя со стороны. А наутро башкой не шевельнешь. Самочувствие такое будет, словно твои мозги на сковородке поджаривают.

Дважды за это время мы слышали позади себя Звук — Сокрушения били по Гробнице Вечности, как молнии по самому высокому в округе дереву. Между собой мы почти не разговаривали: Хавр остерегался беседовать со мной при Ирлеф, Ирлеф — при Хавре, а друг с другом они вообще не могли общаться.

Вскоре мы вышли к широкой спокойной реке и по настоянию Хавра, обнаружившего брод, сразу переправились на другой берег.

— Ну, теперь полегче будет, — сказал он. — Места хоть и дикие, но безопасные. По крайней мере раньше так считал ось.

Решено было немного отдохнуть, а главное, искупаться, дабы смыть покрывающую наши тела корку грязи, пота и копоти.

Ирлеф осталась на берегу сторожить наше нехитрое барахло, среди которого находилось и ружье, заряженное последней обоймой, мы же, выбравшись почти на середину реки, где глубина достигала моих плеч, принялись драить песочком свои отвыкшие от гигиены шкуры. Прежде чем войти в воду, уже окончательно голый Хавр строго предупредил Ирлеф:

— Глаз не смыкай! Лучше ходи. Чуть что — стреляй! Но с умом. В ружье всего семь зарядов осталось. Главное для тебя шум поднять и продержаться хотя бы минуту. А там уж и мы подбежим.

Зачерпнув со дна очередную пригоршню песка, я стал натирать им спину Хавра. Разрисована она была не в пример моей, но отметин тоже хватало — и грубый след копья под лопаткой, и оспины от стрел, и перекрещивающиеся рубцы от плети.

— Ты воровал, что ли? — спросил я. — За что пороли?

— Это сестрица моя развлекалась, — вроде бы даже с уважением объяснил Хавр. — Она у меня такая! Если какого-нибудь человечишку не замучает, заснуть спокойно не может. В мать, наверное, уродилась. Отец у нас спокойный. Всякую скотину любит, да и она к нему льнет.

— Скоро мы с ним свидимся?

— Скоро. За четверть месяца дойдем, а то и раньше. Смотри! — вдруг крикнул он. — Там, на берегу!

Непонятно почему, но Ирлеф шуму не подняла, хотя в данный момент к ней приближался дюжий молодец в длинной, почти до колен рубахе из небеленого полотна и в мягких кожаных сапогах, перевязанных многочисленными ремешками. Был он вроде безоружен и выглядел вполне миролюбиво. После несколько запоздалого окрика Ирлеф: «Стой на месте! Подними руки!», он покорно остановился в трех шагах от направленного на него ружейного дула и начал медленно поднимать длинные мосластые лапы. Его левая кисть с растопыренными пальцами уже обнажилась, а правая почему-то до сих пор скрывалась в чересчур просторных складках рукава.

— Стреляй! — что было мочи заорал я. — Стреляй, глупая!

Но мое предупреждение запоздало. Правый рукав, оказавшийся чуть ли не на полтора метра длинней обычного, развернувшись, упал вниз, словно в нем был зашит свинцовый слиток (так, кстати, оно и было), а затем описал стремительную горизонтальную дугу. К счастью, удар этого потаенного кистеня не достиг Ирлеф, но выбитое из ее рук ружье улетело в кусты. Правда, Блюстительница Заветов не подкачала — упав, словно от страха, на спину, она дождалась, пока противник шагнет вперед, и уж тут врезала ему обеими ногами в пах. Мы в это время, поднимая фонтаны брызг, уже мчались к берегу. Однако путь нам заступили неизвестно откуда взявшиеся удальцы, вооруженные уже не свинчатками, а длинными копьями со страшными серпообразными наконечниками. Сразу было ясно, что снести такой штукой голову — плевое дело. Даже мне несдобровать, если удар угодит в шею — яремная вена вкупе с сонной артерией, да еще, пожалуй, глаза были самыми уязвимыми частями моего тела. Ситуация осложнялась еще и тем, что хоть Ирлеф и отмахивалась тесаком от наседавших на нее троих врагов (первый все еще катался по траве, как только что охолощенный жеребец), ее обезоружили, сбили с ног и прижали к земле остриями копий.

— Остановитесь! — крикнул нам на языке урвакшей один из копейщиков. — Еще шаг, и ваш спутник расстанется с жизнью.

— Что вам надо? — не спуская глаз с поверженной Ирлеф, прохрипел я.

— Помощи и совета, — последовал ответ.

— Разве так у добрых людей принято просить их?

— А как же иначе? — удивились копейщики. — Попробуй по-иному замани к нам гостей. Ведь если помощь окажется бесполезной, а совет — пустым, вам не поздоровится.

— Хорошо. Отпустите нашего спутника, и мы добровольно пойдем за вами.

— Нет уж! — дружно возразили мне. — Сначала мы вам ручки свяжем, а уж потом тронемся. И нам спокойнее, и вам лишнего соблазна не будет.

— Может, сначала оговорим все толком. — Хавр, видно, еще не потерял надежду на изменение невыгодной для нас ситуации.

— Что тут оговаривать! — на него замахали руками и копьями. — За ладный совет — наградим! За пустопорожний — покараем!

Народу каплюжников, у которого мы оказались в плену (а может быть — в гостях), совет и помощь требовались в деле весьма деликатного свойства: разочаровавшись в своей прежней религии, однако не отваживаясь вступить на губительную стезю атеизма, они изнывали от желания приобщиться к какой-нибудь новой вере. А поскольку миссионеры в их края что-то не торопились, в соседние земли были высланы летучие отряды, отлавливавшие всех встречных-поперечных, кто в принципе мог быть причастен к богам, духам, дьяволам, теням умерших и прочей царящей над человеком нежити. Немало безбожного или просто косноязычного люда сложило головы перед главным (а ныне пустующим) храмом каплюжников, потому что мало было убедить собрание старейшин в преимуществе той или иной религии, требовалось еще и выиграть публичный диспут у жрецов предыдущего, низвергнутого божества, которые тоже рисковали жизнью и потому могли заспорить до обморока кого угодно.

Старейшины, которым давно пора было расходиться по родным селениям, где без благословения нового Господа даже и сеять не собирались, решили теологический спор в долгий ящик не откладывать. Даже не покормив, нас выгнали на лобное место перед семиугольным каменным храмом, бесспорная величественность которого несколько умалялась тростниковой кровлей и следами погрома внутри. Иерархи отринутой веры числом под дюжину выглядели весьма неплохо, хотя и были закованы в цепи. Старейшины, самый пожилой из которых мог бы еще, наверное, и быка завалить, и молодку трахнуть, расселись вокруг нас прямо на земле. На противоположном конце площади мастеровые подновляли порядком обветшавший эшафот универсального назначения — и виселица на нем имелась, и плаха, и остро заточенные колья.

— К какой же вере мы их склонять будем? — едва ли не с отчаянием спросил меня Хавр. — В жизни ни во что другое, кроме силы и удачи, не верил. Дай волю Ирлеф, она такого наплетет про Изнанку, про ее исчадий да про свои Заветы, что нас сразу по суставам разберут. К тому же она и языка не знает. Придется тебе отбрехиваться. Уж ты-то о всяких чудесах не понаслышке знаешь. Вспомни что-нибудь или придумай. Главное, чтобы новый боженька этим увальням по душе пришелся.

— Знать бы хоть, за что они старому отставку дали, — пробормотал я.

Поскольку мы разговаривали по-урвакшски, Ирлеф ничего не понимала, а только с укоризной зыркала на нас своими чистыми голубыми глазищами.

В соответствии с местным этикетом диспут начал делегат от наших оппонентов — благообразный осанистый мужик с золотой булавкой в ноздре. Обращаясь не столько к нам, сколько к многочисленной аудитории земляков, он принялся нахваливать своего Бога, именуемого Важлаком, Бога милостивого и справедливого, врачующего, дарующего, приносящего успех и спасение от нужды, покровительствующего воинам, земледельцам и повивальным бабкам, некогда породившего из своих сновидений первую женщину-каплюжницу, а потом и оплодотворившего ее своим семенем, Бога-заступника и страстотерпца, ныне облыжно оболганного, невинно развенчанного и лишенного законных приношений.

— Ишь ты какую харю наел на этих приношениях, — негромко заметил Хавр. — Боженьке небось и малой толики не перепадало. — Не вмешиваясь в суть предстоящей заумной дискуссии, Хавр намеревался наглыми замечаниями вывести жреца из себя. С гневливыми легче спорить.

— Конечно, Важлак не всегда был справедлив к своим детям, — покосившись на Хавра, продолжал жрец. — Случались при нем и моры, и междуусобицы, и неурожаи, и военные поражения. Эти ошибки мы признаем. Хотя трудно что-то требовать от Бога, если зерно посеяно в самую засуху, как это было три года назад. Или разве виноват тот самый проклятый вами Важлак, что перепившееся пивом войско утонуло в болоте?

— Отвадить он был обязан войско от пива! — возразил кто-то из старейшин. — Или опохмелить вовремя! А еще лучше — на верную дорогу вывести! Сам-то он трезвый был! Мы ему в тот день специально ни одного ковша не поднесли!

— А вот и зря! — Жрец печально вздохнул, не то вспомнив о пиве, не то пожалев погубленное впустую войско. — Дорог не подарок, а внимание. Нельзя было в такой день Бога гневить.

— Да о том мы уже сто раз толковали! — Возмущенный старейшина даже поломал посох, на который опирался. — Вины на Важлаке как на собаке блох! Другие боги как боги, и люди у них как люди. А он каких-то дураков выродил. За что ни возьмемся, ничего путного не выходит. Начнем сеять — зерно или сгноим, или поморозим. Воевать пойдем — в ближайшем лесу заблудимся. Пиво сварим — обязательно потом передеремся.

— А это Бог на нас такое испытание напускает, — не растерялся жрец. — Проверяет. Если мы после всех невзгод веру в него не утратим, хор-р-рошая жизнь настанет.

— Ага, — подтвердил Хавр шепотом. — На пути войска все болота пересохнут, а зерно само в борозды сигать будет. Ох, здоров ты врать, дядя.

— Скажи-ка, — раздалось с площади. — А почему твой Бог чужих баб не позволяет любить? Почему свиней запретил держать? Где это видано, чтобы пиво только раз в месяц варили?

— Если ты к чужой бабе уйдешь, кто твоих детишек прокормит? — вполне резонно заметил жрец. — А свиней вы уже держали. Забыли разве? Все селения в навозе утонули, а потом мор начался. Полстраны выкосил. За свиньями ведь убирать надо, а вы то спите, то пьете, то воюете. А насчет пива мы всем миром решали. Или пиво пить, или дела делать.

— Какие без пива дела могут быть! — заорали старейшины. — Умолкни! Не возмущай народ! Кол тебе в глотку! Нет, лучше в задницу! Важлака ему в задницу, Важлака! Прочь! Дай лучше другому слово сказать!

— Каюсь, каюсь! — Жрец затрясся от страха. — Признаю все ошибки. Было, что уж теперь поделаешь! Виноваты! И насчет баб, и насчет свиней, и насчет пива! Но ведь это отец ваш ошибался! Родная душа! Весь он был перед вами как на ладони! И заслуги его ясны, и ошибки. А чужой Бог такого может наворочать, потом даже внуки наши не разберутся! С кого тогда спрашивать? Кого винить будем? Нет, земляки, пока не поздно, возвращайте Важлака в храм.

— Хватит! Наслушались! По горло сыты! — ревели возмущенные каплюжники. — Пусть другой говорит! Эй, оглобля, покажись народу! Вылазь вперед! Ты хоть в какого-нибудь Бога веруешь?

Решив, что последний вопрос относится уже ко мне, я не стал чиниться и смело шагнул вперед. Кроме этой смелости, надо признаться, за душой у меня в данный момент больше ничего не было.

— Верую! — объявил я, и вся аудитория удовлетворенно загудела.

А что я мог еще сказать? Что религия есть прибежище слабых? Или что она — опиум для народа? Вспомнив про опиум, я вспомнил кое-что еще и уж тут-то действительно призадумался. Вот что нужно этим людям — не религия, а именно опиум!

— Как хоть зовут твоего Бога?

— Имя Бога не произносится всуе. Узнают его только наиболее достойные, да и то в самом конце этого собрания.

На самом деле мне просто было нечего сказать им. Ну не придумал я еще имя для Бога! Искренне каюсь.

— А выглядит он как? Здоровущий? Мордатый? Рук сколько? Мужик он или баба?

— А никак не выглядит! — Я скосил глаза на туго набитый мешок Хавра, вместе с другими нашими вещами находившийся под присмотром пары копейщиков. — Истинный Бог определенного облика иметь как раз и не должен. Бог во мне! В них! — Я указал пальцем на Хавра и ничего не понимавшую Ирлеф. — Если уверуете, он и в вас тоже будет. Он войдет в ваши тела, вы сами станете богоравными.

Каплюжники взволнованно загудели, стараясь переварить эту весьма необычную для них мысль.

— Как же тогда такой не имеющий облика Бог может принимать подношения? — попытался уесть меня жрец.

— Бог, которому я служу, не нуждается в подношениях. Зачем пиво и всякие побрякушки могучему и бессмертному существу? Он владеет всеми благами мира и щедро раздает их своим последователям.

— Что же, интересно, он подарил тебе? — Жрец перешел в атаку. — Эту драную одежонку? Набитый сучьями мешок? Меч, которым не зарубишь и ягненка?

— Несчастный! — патетически воскликнул я. — Тебя заботят только мешки да одежонка. Нашел о чем говорить. Мне мой Бог подарил силу! — Я так встряхнул обоих копейщиков, охранявших наше имущество, что они кувырком улетели в толпу. — Подарил здоровье и неуязвимость! — Пришлось театральным жестом разорвать на груди рубашку, чтобы продемонстрировать народу отметины от оружия, которым пытались поразить мое сердце. — А еще он подарил мне счастье! — Последнее заявление, увы, было чисто голословным.

— А нам? — вопрошала публика. — Что он подарит нам?

— Все, что угодно! — успокоил я страждущих. — Если мой Бог снизойдет к вам, вы получите силу и ясный ум, новое знание и веселые забавы. Он порождает в человеке любовь и отвращает смерть, указывает правильный путь и умножает блага, исцеляет больных и награждает достойных, разоблачает ложь и поощряет правду, воодушевляет воинов и дает отдохновение уставшим.

— Не верьте ему, земляки! — заверещал жрец. — Не бывает таких богов! Даже Важлак всего этого не мог! Пусть докажет!

— Докажи! Докажи! — Старейшины, сплошь обвешанные оружием, повскакали с мест. Дело могло принять нежелательный оборот.

— Прежде чем вам будут дарованы земные и небесные блага, вы все должны уверовать в истинного и единого Бога Мозголома! — торжественно заявил я.

— Уверовали! Уже уверовали в Бога Мозголома! Давай побыстрее, что обещал!

«Простите меня, ребята, — подумал я, развязывая мешок Хавра. — Сами напросились. Сегодня вы искренне уверовали в нового Бога, а завтра с утра убедитесь, насколько его имя соответствует действительности».

— Для приобщения к Богу каждый из вас обязан отведать кусочек его плоти, — сказал я и ножом, отобранным у ближайшего каплюжника, очистил бурую ветку от коры. — Подходите по одному. Становитесь на колени. Открывайте рты. Жуйте. Бейте земные поклоны. Можно и не так сильно. Потом отходите в сторону и ожидайте. Благодать снизойдет на вас.

Скоро я понял, что мозголома может на всех не хватить. Пришлось даже отпихнуть жреца, мигом забывшего о своем Важлаке и уже алчно раскрывавшего пасть.

— Нынче приобщаются только старейшины! Простому народу придется подождать. Служителям предыдущего культа и государственным преступникам в приобщении отказано!

К счастью, очередь старейшин иссякла прежде, чем опустел мешок. На площади перед храмом наступила тишина. Каплюжники, отведавшие мозголома, ждали обещанной благодати, с трепетом вслушиваясь в свои новые ощущения. На лицах остальных был написан немой вопрос: что же сейчас будет? Мастеровые, чинившие эшафот, для лучшего обзора даже на виселицу забрались.

— Ой, хорошо! — выдохнул вдруг один из старейшин. — Снизошла благодать! Чую, прибывают силы.

— А у меня в штанах прибывает! — похвалился дед с бородой по пояс. — Где тут у вас бабы гулящие обитают?

— Ну и дела! — Кто-то отбросил костыль. — Ноги слушаются! Хоть в пляс пускайся!

— Слава Богу Мозголому! — дружно загалдели остальные. — Счастье-то какое привалило! Дождались наконец истинной веры!

— Ну как? — воззвал я к толпе. — Снизошла благодать? Чувствуете себя богами? Получили, что хотели?

Громовое: «Да!» и «Почти!» — заглушило отдельные «Нет».

— А коль так, — продолжал я, — ступайте по пути, который указывает вам Бог!

Тут я совершил ошибку. Или меня подвело весьма приблизительное знание языка. А может, меня не так поняли. Только вместо того, чтобы разойтись по домам (именно это я и имел в виду), приобщившиеся к Богу Мозголому каплюжники направились туда, куда их гнало затуманенное сознание и расторможенные инстинкты. Одни искали баб, другие пиво, третьи просто мерились силой, выясняли отношения и вспоминали старые долги. Как ни печально, но я оказался прав почти во всем — Бог Мозголом даровал людям силу, возбудил страсть, вернул здоровье и освежил память. Правда, всего на пару часов.

— Завтра у них будут болеть не только мозги, но и зубы, — сказал Хавр. — Пора сматываться.

— Пожалуй, ты прав, — согласился я. — Пророком такого Бога, как Мозголом, нельзя оставаться больше одного дня.

Хавр подобрал свое ружье, и мы, увлекая за собой Ирлеф, бросились наутек. На самой окраине глинобитно-камышовой столицы каплюжников мы настигли жрецов. Быстро бежать им мешала увесистая цепь.

— Отвечайте, проходимцы, кто есть в этом мире истинный Бог! — строго спросил Хавр. — Важлак или Мозголом?

— Мозголом! — униженно залепетали жрецы. — Нет в мире Бога, кроме Мозголома.

— Эх, дурачье! — Хавр сплюнул. — Легко же вы от своей веры отступились. Пропадите вы пропадом вместе со своей цепью!

Впрочем, затем он передумал и, сменив гнев на милость, выстрелом травила в упор уничтожил замок, соединявший концы цепи. Я тем временем вкратце объяснил Ирлеф суть происходившего.

— Вот что может случиться, если у народа нет ни Заветов, ни истинной веры, — констатировала она, выслушав мой рассказ.

Возразить ей было трудно.

Отмахав приличное расстояние, мы расположились на привал, во время которого Хавр заявил:

— Нам пора выходить на Забытую Дорогу. В те места, куда мы идем, другим путем не добраться. Но тут все непросто. Дорогу эту назвали Забытой не потому, что она никому не нужна, а потому, что она стала опасна. Я схожу на разведку. Нужно выяснить, что там изменилось за время моего отсутствия, а что нет. Пойду один. Его (кивок в мою сторону) я еще мог бы взять с собой, а тебя (взгляд в упор на Ирлеф) нет. Это то же самое, что заставлять одноногого идти по проволоке. Поэтому оставайтесь оба здесь. Если я не вернусь до тех пор, как погаснут угли этого костра, идите обратно в город прежним путем.

Поскольку ранее на случай его смерти я имел совершенно иные указания, напрашивался следующий вывод — или планы Хавра кардинальным образом изменились, или все сказанное им не более чем очередная дезинформация.

— Хавр, разве там, куда ты идешь, опасней, чем здесь? — после некоторого молчания спросила Ирлеф.

— Конечно. — Он недоуменно пожал плечами.

— Ты не заметил, что с некоторых пор я стараюсь всегда быть или возле тебя, или в месте, тебе неизвестном?

— Опять… — тяжело вздохнул Хавр.

— Не вздыхай. Я давно подозреваю, что ты можешь как-то влиять на Сокрушения. Говорят, в ваших краях такие люди встречаются. Я всегда боялась, что однажды ты обрушишь Сокрушение на мою голову.

— И что дальше?

— Я снова боюсь за свою жизнь.

— Нужна мне твоя жизнь! Особенно здесь. Я не забыл предупреждения Блюстителей. Кроме того, с тобой остается надежный защитник. Даже сильно захотев, я не смогу причинить ему вреда, а значит, и тебе.

— Хорошо, иди. — Она демонстративно подкинула в костер охапку сучьев.

— Можно узнать, что ты об этом думаешь? — спросила она спустя некоторое время.

— Выпытывать у меня что-нибудь — пустое дело. Я не вижу особой разницы между тобой и Хавром. Более того — ты наотрез отказалась мне помочь, а он хоть что-то туманно обещает. Поэтому мое мнение останется при мне. Подождем, чем закончится наш поход. Но ты можешь не бояться за свою жизнь. Я гарантирую тебе безопасность!

Она снова надолго замолкла, а потом, глядя на пляшущие языки огня, спросила:

— Почему ты не остался у златобронников? Их компания подошла бы тебе гораздо больше, чем наша. Дело только в зелейнике?

— Нет. Мне бы это ничего не дало. Их воля не нужна мне точно так же, как и ваша тюрьма.

— Но ведь там тебе обещали любовь. Наверное, для тебя это немало значит.

— Ты слышала, что я ответил.

Я чувствовал, она хочет спросить еще о чем-то, и терпеливо ждал. Наконец Ирлеф решилась:

— Разве то, чем они занимались, и есть любовь?

— Проще было узнать это у самих златобронников.

— Я хочу услышать твое мнение.

— Для некоторых сторон жизни человека имеет значение только та мера, которой он сам пользуется. И все, что касается страсти, — как раз этот случай. Если златобронники считают любовью именно то, что нам довелось наблюдать, стало быть, так оно и есть. Для них, само собой.

— А для тебя? Для таких, как ты?

— Любовь… — Я усмехнулся. — О любви можно говорить бесконечно… Любовь — это голод души. Сладкое безумие. Любовь способна подвигнуть человека на любые жертвы. Она делает труса отважным, слабого — сильным, ничтожного — гордым. И только дурака сделать умным она не может. Скорее наоборот. Любовь слепа и несправедлива. Она принимает за достоинства даже пороки своего кумира. Она чурается разума, может быть, потому, что имеет более древние корни, чем он. Любовь, как вспышка молнии, лишь на мгновение освещающая нашу жизнь, все остальное в которой — мрак, слякоть и дождь. Любовь — это восторг, всегда сменяющийся разочарованием. Любовь погубила не меньше душ, чем ненависть. И все же тот, кто ее не испытал, жил напрасно.

— Выходит, жила напрасно и я… Та женщина у Переправы была права. Слепому не дано понять красоту распустившегося цветка. Речи этой ведьмы зародили во мне сомнение… Я не перестаю думать о ее словах. Неужели златобронники знают что-то такое, чего не знают дитсы? А теперь еще ты… Неужели мы действительно неполноценные?

— Ваша жизнь устроена совсем по-другому, чем у златобронников. Я не говорю — хуже. Просто — по-другому. Зелейник, Заповеди и бастионы не нужны сильным душам. И толпой они собираются только в моменты крайней необходимости. А что делать слабым? Им приходится жаться друг к другу, сбиваться в стадо, а тут царят совсем другие законы. Стадо может идти только в одну сторону и есть только одну пищу. Такой общей пищей для дитсов стала ложно понятая всеобщая праведность, а дабы сухой кусок не застревал в горле, вы запиваете его зелейником. Вы проповедуете скудность, смирение, прилежание, терпение — добродетели нищих. Чтобы жить в мире с ближними своими, вы отказываетесь от всего, на что те могли бы позариться. Вы отвергли все телесное, все дарующее человеку радость, ибо это может вызвать зависть соседа. Любовь запретна для вас еще и потому, что заставляет глядеть только на своего избранника, а не туда, куда глядит стадо. И в этом есть смысл! Ведь если стадо разбредется, обрадоваться этому могут только волки. Дит и в самом деле будет существовать лишь до тех пор, пока будут соблюдаться Заветы. Отречься намного проще, чем уверовать. Разрушить бастионы и засыпать рвы не так уж сложно. Вы можете стать свободными хоть завтра, но станете ли вы от этого счастливее…

— Значит, ты согласен, что мы правы? Ничего менять не следует?

— Вы не правы. Меняется жизнь. И этому невозможно воспрепятствовать. Этому нужно подчиниться. Нельзя спешить, но нельзя и медлить.

— Даже в близком человеке трудно заметить перемены. А как же заметить их в жизни?

— На этот вопрос у меня нет ответа. Изредка появляются люди, способные не только объять разумом весь сущий мир, но и проникнуть взором в прошлое и будущее. Им открыты горизонты, недоступные для простых смертных. Они умеют сопоставлять несопоставимое. Это провидцы, пророки. Однако судьба их чаще всего плачевна. Род человеческий старается отринуть их. Этим людям доступна лишь посмертная слава.

— Нам ждать такого человека? А как узнать, не лжепророк ли он?

— Ждать пророка то же самое, что ждать дождя в пустыне. Разумные люди предпочитают копать колодцы. Спасение доступно только созидающим. Среди слепцов не родится зрячий. Вам придется прозреть самим. Хоть немного. И тогда пророк не заставит себя ждать.

— Прозреть?… — Она задумалась. — Прозреть, в твоем понимании, значит в чем-то поступиться Заветами. Ты же сам говорил, что для Дита это равносильно гибели.

— Разве бывает на свете что-либо вечное? Разве по пути сюда ты не встречала руины давно забытых городов? Разве гибель Дита означает гибель Вселенной?

— Ты говоришь страшные слова… Для меня гибель Дита и есть гибель Вселенной.

— И все же рано или поздно так и случится. В меняющемся мире выживает тот, кто сам способен меняться. А это вашими Заветами не предусмотрено.

— Мы будем не меняться, а бороться. Защищаться. Наступать. Все вместе и поодиночке. Хоронить нас рано… Смотри, костер уже догорает.

— В нем еще достаточно углей. Тебе лучше поспать.

— Я подкарауливаю сон, как охотник дичь. Но даже усталость не помогает. Голова моя готова лопнуть от всяких тоскливых мыслей…

И все же она забылась беспокойным тяжелым сном. Угли медленно меняли свой цвет от золотисто-алого к тускло-серому. Порывы ветра подхватывали уже не стаи искр, а пригоршни золы. Еще один раз я услышал отголосок Сокрушения — ударило очень далеко, где-то справа. Над горизонтом в той стороне возникла прямая, уходящая в небеса колонна и тут же развеялась, словно потерявший силу смерч. Потом на порядочном расстоянии от нас кто-то проскользнул меж кустов — не то зверь, не то припавший на четвереньки человек. Я мог бы поклясться, что стремительно промелькнувшее лоснящееся, лишенное шерсти тело было цвета спелого чернослива. Прошло какое-то время, и в той стороне, где исчезло это существо, раздался крик — пронзительный, злобный, бессмысленный.

Хавр появился с таким видом, словно отлучался на пару минут по малой нужде. На скуле у него засыхала внушительная ссадина, а запястье левой руки было обернуто пропитанной кровью тряпкой. Не говоря ни слова, он завернулся с головой в свой походный плащ и почти тотчас уснул.

Ирлеф проснулась первая и, глянув на своего бывшего мужа, пробормотала:

— Вернулся все же.

Перекусив все той же похожей на сахарный тростник древесиной, мы стали дожидаться пробуждения Хавра. На сей раз разговор что-то не клеился. Хавр, даже спящий, мешал нам.

Выждав некоторое время, Ирлеф подобрала еще не окончательно прогоревший уголек, раздула его своим дыханием и сунула Хавру за шиворот. Тот пробормотал что-то неразборчивое, заворочался и сел, тупо глядя на нас.

— Ну что там с дорогой? — спросила Ирлеф.

— Какой дорогой? — не понял Хавр.

— Которую ты ходил смотреть. Еще Забытой ее назвал.

— А-а. — Он зевнул. — На прежнем месте. Ничего ей не делается. Какая была, такая и осталась.

— А кто тебе щеку расцарапал?

— На сук напоролся.

— Ну тогда, может быть, пойдем?

— Пойдем. — Хавр вел себя как-то странно. Выглядел он не то ошалевшим, не то опоенным. Да и повел нас совсем не в ту сторону, откуда появился.

И тем не менее через несколько часов непрерывной ходьбы через кустарник мы вышли если и не на дорогу, то на ее подобие, безукоризненно ровной лентой рассекавшее заросли. Язык не поворачивался назвать ее Забытой — ни единый кустик, ни единая травинка не росли на голой, казалось, только что подметенной поверхности. Посередине просеки, выдаваясь на четверть метра вверх, пролегало нечто похожее на блестящий бесконечный рел ьс. Заметив мое удивление, Хавр положил на него плоский камень, который после несильного толчка стремительно ушел на сотню шагов вперед.

— Вот так я развлекался еще мальчишкой, — сказал он, проводив камень взглядом, кстати сказать, уже почти прояснившимся. — Сноровка осталась.

Я попробовал царапнуть полированный верх рельса сначала ногтем, а потом ножом. Металл, из которого он был сделан, не поддавался воздействию закаленной стали, зато не оказывал абсолютно никакого сопротивления скольжению. Лед по сравнению с ним был как наждак по сравнению со льдом.

— И давно существует эта дорога? — спросил я.

— Она существовала еще до того, как здесь появились мои предки. Наверное, она ровесница Стеклянным Скалам. Хотя и проходит от них в стороне.

— Ты, помнится, говорил, что с некоторых пор она стала опасна?

— Да. После того, как Сокрушение вырвало из нее приличный кусок. Она беспрестанно гудела, хотя не каждый мог это гудение услышать. Лучше всех почему-то его ощущали беременные женщины. Но после этого они рожали мертвых детей или уродов. Те, кто часто ходил здесь, тронулись умом. Одним так понравилось это проклятое гудение, что они слушали его до тех пор, пока не умирали от голода и жажды. А другие шли вдоль Дороги до самого Окоема, пока не пропадали там.

— А что это — Окоем?

— Как что? — удивился Хавр. — А это, интересно, что? — Он ткнул пальцем вверх.

— Небо.

— И Окоем — небо. Но только в том месте, где оно соединяется с землей.

— Небо соединяется с землей? — с сомнением повторил я. — Вот это уж точно сказки…

— Как раз и не сказки, — возразил он. — Я, правда, сам до Окоема не доходил, но от верных людей все точно разузнал. Небо там стеной ложится на землю, и все за ним исчезает.

— Значит, небо твердое? Как из камня?

— Да нет же! Ты его сначала даже не замечаешь. Свет понемногу меркнет. Тяжесть огромная наваливается. Видения всякие в глаза лезут. Кто дальше ходил, живым не вернулся. А если и вернулся, то потом до конца дней всякую ахинею нес. Вроде бы там такая же жизнь, только наподобие льда застывшая, а одна минута нашему году равна. Реки там, дескать, текут в гору, а дождь может падать и сверху вниз, и снизу вверх.

— Теперь-то ты это гудение слышишь? — перебила его Ирлеф, все время внимательно рассматривавшая рельс.

— Нет. Теперь он как мертвый. А раньше всегда теплым был. И светился иногда. Камень по нему пустишь, и вместе с ним сияние летит, разными цветами переливается. Если дождь шел, вода на нем даже не появлялась. Теперь не так, — он наклонился и плюнул на рельс, — обычное железо, только очень скользкое.

— Почему же вблизи него ничего расти не хочет? — Носком сапога я ковырнул землю, в которой даже корни трав отсутствовали.

— Так всегда было. И зверье лесное сюда подходить боится. Наткнешься на голодного хищника, сразу к Забытой Дороге беги. Этому нас старшие учили.

— Тогда показывай, в какую сторону идти.

Не знаю, могла ли Забытая Дорога причинить человеку вред, но всех других живых существ она действительно отпугивала. Никто — ни зверь, ни гнус, ни знаменитые живоглоты — не преграждал наш путь. Почва под ногами была упругой и ровной. Никогда еще нам не удавалось преодолевать такие расстояния за один переход. Даже реки не были помехой. Рельс висел над водой безо всякой опоры — как всегда, идеально прямой и сверкающий, и мы, уцепившись за накинутую на него кожаную петлю, легко докатывались до противоположного берега. Видели мы и сделанный Сокрушением стометровый зазор в дороге. Лес здесь смыкался, и пришлось изрядно попотеть, пробираясь сквозь бурелом и колючие заросли.

— Скоро минуем Стеклянные Скалы, — где-то в середине пятого перехода объявил Хавр. — Вот тут надо остерегаться. Место это мертво уже тысячи лет, но всякая нечисть лазить возле него не перестала. Жуткие попадаются экземплярчики. Как раз где-то поблизости и моего отца искалечило.

— Может, нам лучше свернуть с Дороги? — предложил я.

— Не стоит. Их совсем не Дорога привлекает. Они окрест что-то ищут. Тысячи лет уже ищут. Раньше все леса перепаханы были. Теперь их уже меньше стало.

— Тогда остановимся на пару минут, — попросил я. — Зелейника надо хлебнуть.

Перед тем как отпить из баклаги, я взболтнул ее. Зелейника оставалось порядочно — наверное, не меньше двух третей. На обратную дорогу с лихвой хватит.

— Расскажи хоть, чего нам бояться, — спросила Ирлеф, чуть более встревоженная, чем всегда. — На кого эти твари похожи?

— А это раз на раз не приходится. Может быть и карлик тебе по колено, а может и великан выше тех деревьев. Может ползти, может и летать. Может клыками клацать, а может и огнем плеваться. Как повезет.

Опять врет, подумал я. Запугивает ее. Карлики… великаны… огнем плюются… Мог бы и позаковыристее что-нибудь придумать. Желая как-то задеть его, я сказал:

— Но ты, я вижу, их не очень-то опасаешься. Всего с парой зарядов на неведомых чудовищ идешь.

— А что делать, — скорбно вздохнул Хавр. — Отступать вроде поздновато.

— Отступать поздно, но и на рожон лезть не стоит. Лучше стороной эти места обойдем. Время потеряем, зато что-то другое сохраним.

— Стороной не получится. Слева Стеклянные Скалы. А справа такой лес, что через него и за месяц не пробьешься. Один путь — вперед по Дороге.

— Ой! — вдруг вскрикнула Ирлеф и отскочила от рельса. — Он гудит!

Я ничего такого не слышал, однако не поленился наклониться и приложить ухо к рельсу. Тишина. Хотя какая-то еле заметная вибрация, угасая, еще билась в металле. И вдруг — лязг! — удар по рельсу, достаточно слабый и отдаленный, но вполне отчетливый. Вибрация сразу возросла и медленно-медленно, на протяжении нескольких минут спала до нуля. Опять — лязг! И все повторилось сначала, монотонно и размеренно. Что это — будто обходчик с молотком идет? Жутко представить, какие обходчики могут быть на таких вот дорогах. Но паниковать раньше времени не стоило,

— Тебе, наверное, показалось, — сказал я, выпрямившись. — Помнишь, какие там пролеты над рекой? Вот ветер их и раскачивает.

— Да, — растерянно согласилась Ирлеф. — Я и сама подумала, что это ветер.

Вот психика человеческая — слабенькое, но неизвестно отчего случившееся лязганье впечатляет куда больше, чем зримая опасность!

— Ну пошли, что ли, — сказал я, обнимая Ирлеф за плечи. — Ты, Хавр, далеко от нас не отрывайся.

Так мы и двинулись вперед — по правой стороне от рельса, не торопясь, внимательно посматривая вокруг. Тишина стояла удивительная, лишь песок слегка поскрипывал под ногами. Я несколько раз оглянулся — мне показалось, что полязгивание доносится именно оттуда.

Вдалеке, пересекая наш путь, что-то стремительно промелькнуло над самой землей — словно кто-то швырнул из кустов спортивный диск. Поскольку Хавр никак не реагировал, промолчал и я, только Ирлеф вздрогнула всем телом.

— Хоть бы рассказал, что это за Стеклянные Скалы, — сказал я, стремясь нарушить изрядно действующую мне на нервы тишину. — Кто там жил раньше? Кто там сейчас живет?

— Я эти Скалы только издали видел. — В словах Хавра ощущалось неподдельное внутреннее напряжение. — Торчат себе из земли. Огромные. Прозрачные. На сосульки похожи. Кто там жил — неизвестно. А сейчас никто не живет. К ним и на тысячу шагов не подойдешь.

— Почему?

— А некому рассказать — почему. Из тех, кто на памяти отца ходил, никто не вернулся. А при мне уже и не ходили.

— Ну а эти… которые вокруг шастают?

— Что — эти? — сдерживая глухое раздражение, переспросил он.

— Где они живут? Те, которые тысячи лет в лесу роются?

— Они не живут! Разве тысячу лет жить можно! Они мертвые!

— Мертвые?… Хм, странно… Что-то я тебя не совсем понимаю.

— Сейчас поймешь! — почти со злобой пообещал Хавр. — Вон стоит один!

Тот, кого он имел в виду, еще не стоял, а только-только успел выплыть на просеку. Реакции и зоркости Блюстителя Заоколья можно было только позавидовать. Да и его странные разговоры стали мне теперь понятны. Жить в привычном понимании этого слова столь чудное создание вряд ли могло.

Что это было? Ком спутанной паутины? Копна развеваемых ветром волос? Охапка сена, приподнятая невидимыми вилами? Не знаю. Любое из этих описаний давало лишь приблизительную картину. Более или менее определенно можно было говорить только о цвете — тускло-синем, с оттенком окалины, словно пережженная проволока. И все это несуразное существо тряслось, шевелилось, даже как бы вращалось вокруг своей оси, то опускаясь к самой земле, то достигая чуть ли не двухметрового роста.

Затем оно устремилось на нас — словно метла на кучку мусора.

Первым на ее пути оказался Хавр. Спутанная масса (чего — волос, паутины, щупалец?) захлестнулась вокруг него, крутанулась вместе с ним, подняв при этом столб пыли, и отшвырнула — не знаю, живого или мертвого — в заросли.

Мне своей очереди долго дожидаться не пришлось. Первое впечатление было такое, словно на меня опять набросили пять пудов рыболовных сетей, только на сей раз сплетенных из стальных тросов и пахнувших не тиной, а заброшенной кузницей. У врага были сразу сотни рук, и все они обвивались вокруг моего тела. Ничего не видя толком, я рвал что-то у себя над головой, стараясь добраться до того, что заменяло этому созданию мозг. Я и не думал уступать. Где уж этой псевдоживой паутине одолеть меня, если даже у мерцающего призрака ничего не вышло! Как бы там ни было, но по прошествии целой минуты я все еще держался на ногах, хотя из меня рьяно старались сделать что-то винтообразное.

Не помню, как стащил с себя эту сверхпрочную кисею, скрутил всю ее, продолжавшую извиваться и вибрировать, в жгут и с силой треснул верхней частью о рельс. Я трудился, как прилежный крестьянин на молотьбе, и сбавил темп лишь после того, как внутри этой твари что-то явственно хрустнуло. Затем отбросил ее подальше. Упав на землю, безобразный ком продолжал шевелиться, но, как ни старался, торчком встать уже не смог. Откуда-то со свистом вылетел диск — сверху серебряный, снизу черный — и завис над поверженным отродьем Стеклянных Скал. Вниз градом полились (именно полились, а не посыпались) фиолетовые искры, и мой недавний противник задергался куда энергичнее.

Ага, злорадно подумал я, подбирая увесистый булыжник, санитар прилетел. Но на вас, уроды, Женевские конвенции не распространяются.

Удар пришелся в самую макушку диска, но тот даже не дернулся, только почернел с верхней стороны. Что, не нравится? Получай еще!

Но диск не стал дожидаться второго удара, тронулся с места и поплыл прочь, волоча за собой (причем без всякого буксира) искалеченного приятеля. Постепенно набирая скорость, он все больше отклонялся от параллельного рельсу курса, пока, с треском врезавшись в дерево, не срикошетил в лесную чащу.

Теперь можно было с гордостью обозреть оставшееся за мной поле сражения. Хавра видно не было, но там, где он влетел в кусты, раздавались кряхтение и хруст веток. Ирлеф я почему-то тоже не увидел, хотя хорошо помнил, что в момент начала схватки она находилась где-то за моей спиной.

Зато было явственно слышно знакомое «лязг-лязг-лязг». В ту сторону, откуда мы пришли, быстро уходила поставленная на рельс открытая платформа. Несколько человек сидели и лежали на ней, а двое стояли, отталкиваясь от земли шестами. При каждом новом толчке раздавалось короткое лязганье, и платформа сразу ускоряла свой плавный бег.

Очертя голову я бросился за похитителями Ирлеф. Пусть они уже оторвались от меня на приличное расстояние, пусть имеют тройное превосходство в скорости, пусть сберегут силы, которые я растрачу, но ведь там, где рельс прерывается, им придется остановиться и сотню метров тащить платформу через лес. Вот там и поговорим! Вот там и посмотрим, кому ездить, кому ползти, а кому и лежать мордой в прелых листьях! Я человек мирный, но такого подвоха стерпеть не могу!

Тут, правда, я и сам оказался в положении мордой вниз, да еще и пропахал носом порядочную борозду. Кто-то на всем бегу ловко подсек меня за ногу. Перекатившись на бок, я увидел того, кто так неучтиво со мной обошелся. Создание это не походило ни на что ранее мной виденное, но, без сомнения, относилось к той же шайке, что и летающие диски вкупе с бродячими метлами.

Чего только не имело это ползучее чудо-юдо: и отливающую вороненой сталью чешую; и непонятного назначения граненые наросты на боках; и длиннющий хвост (а может — прицеп); и могучую клешню, очень похожую на разводной ключ примерно сорокового размера; и дырку на конце конусообразной морды, из которой, как вскоре выяснилось, действительно могло извергаться пламя, тонкое, как змеиное жало; и даже один-единственный круглый, почти человеческий глаз.

Я действовал быстро, но чудо-юдо еще быстрее. Клешня сомкнулась на моей щиколотке так, что затрещала кость, из морды вылетела струя пламени, правда, чересчур короткая, чтобы достать меня. Я лягнул врага свободной ногой и убедился, что с таким же успехом можно лягать наковальню. Лезвие ножа скользнуло по его чешуе, как по стеклу, глаз был слишком далеко от меня, и тогда я по самую рукоятку загнал нож в плюющееся огнем отверстие. Результат не замедлил сказаться — теперь из венчающей морду ноздри уже не вылетало светло-золотистое жало, а подрагивал синевато-оранжевый коптящий цветок.

Впрочем, это мне мало помогло — одноглазое чудо-юдо, по-прежнему не выпуская мою ногу, стало пятиться задом. В берлогу, значит, поволокло! Деткам на пропитание! Я ухватился за рельс, но нестерпимая боль в щиколотке тут же заставила меня отпустить руки. Первый раунд я безнадежно проиграл, оставалось надеяться на нокаутирующий удар. Вот только как его нанести? Эх, иметь бы сейчас тяжелое копье вроде того, что я видел в руках чернокожего хозяина зеленой гусеницы. Я бы этому страшилищу все нутро вывернул!

В это время Хавр выбрался из кустов и поковылял в нашу сторону. Это обнадеживало, но просить о помощи я не стал — не люблю унижаться.

— Здорово он тебя прихватил, — сказал Хавр, подойдя.

— Балуется, наверное, — ответил я как можно более равнодушно. — Подожду, может, и отпустит.

— Отпустит, как же! — Хавр перешел на другую сторону дороги и поднял с земли увесистый булыжник.

Вернувшись, он принялся методично долбить чудо-юдо в глаз. Правильно, на его месте я поступил бы так же. Если не знаешь, где у врага уязвимое место, бей по гляделкам. Ошибки не будет.

Клешня сразу отпустила мою ногу и потянулась к Хавру, но тот проворно отскочил и уже издали метнул свой камень, да так точно, что тот остался торчать в развороченной глазнице. После этого чудо-юдо принялось описывать на одном месте круги, попеременно задевая хвостом то рельс, то деревья. Огонь хлестал из его морды, как из горелки испорченной паяльной лампы, а лезвие моего ножа приобрело уже ярко-вишневый цвет. Издали примчалась целая эскадрилья дисков и неподвижно застыла над ослепшим чудовищем.

Я встал на ноги — вернее, только на одну левую. Правую приходилось держать на весу. Проклятый циклоп все же умудрился переломить мне кость.

— Ирлеф похитили! — крикнул я Хавру. — Пока я возился с первой тварью, какие-то люди подъехали сзади на тележке. Не знаешь, кто бы это мог быть?

— Люди, говоришь… — абсолютно спокойно переспросил Хавр. — В этих краях немало всякого народа шатается. К Переправе идут и от Переправы… Но если на тележке подъехали, значит, исконники, а не перевертни. Такие тележки нынче редкость. Раньше их еще делали, пока никто Дороги не опасался, а потом перестали. Но, если хочешь, я тебе такую тележку за полмесяца сооружу. Для этого вот что надо…

— Какое мне дело до тележки, — оборвал я его. — Говорю, Ирлеф похитили! Надо что-то делать!

— А что? — Он пожал плечами и добавил, глянув на мою вывернутую ногу. — Может, вдогонку побежим…

— Я вижу, ты не очень расстроился. Запомни, если в этом деле без тебя не обошлось, поплатишься!

— Тебе-то чего расстраиваться? Забыл разве, как она тебя на Сходке топила? Доносчица! Все наши неприятности из-за нее!

— Но ведь она же с нами шла… — Боль в ноге не позволяла мне громко кричать. — Вместе… Она же верила, что я ее в обиду не дам… Выручала нас как могла. Вспомни.

— Ладно. — Он отвернулся. — До берлоги моего папаши уже рукой подать. Там и поговорим. Здесь без его ведома ничего не может случиться. Посоветуемся. Попросим помощи. Может, все и обойдется.

Я понимал, что Хавр прав и сейчас мы ничем не можем помочь Ирлеф, но какая-то неподвластная трезвому рассудку сила гнала меня в ту сторону, где скрылась тележка с пленницей.

Хавр принес из леса две палки — одну, покороче, для шины, вторую, подлиннее, для посоха. Обрывками нательной рубахи я сам прибинтовал первую к голени.

— Пошли, — сказал он, вручая мне посох. — Можешь держаться за мое плечо.

Отойдя шагов на пятьдесят, я оглянулся. Чудо-юдо скрылось в зарослях. Диски исчезли. Рельс, сверкая, как бритвенное лезвие, уходил вдаль.

Дня через два-три кость срастется, подумал я. Свои кости я знаю. За это время нужно объясниться с отцом Хавра. Чего он от меня хочет? Чем может помочь? Что посоветует? А через три дня пойду на поиски Ирлеф.

Внезапно слева от нас кто-то закричал — угрожающе, как голодный лев, и в то же время тревожно, как сирена пробирающегося сквозь туман корабля. От неожиданноети я вздрогнул и взглядом отыскал источник столь впечатляющего звука. Неужели опять придется драться?

Всего в пяти шагах, у самого края леса, торчало какое-то создание в полметра высотой, похожее не то на гриб, не то на настольную лампу. В землю оно упиралось тонкой ножкой, состоявшей из множества полупрозрачных трубок. Реагируя на интенсивность звука, его шляпка из молочно-серой превращалась в коричневую, а потом опять светлела.

— Пугает, — сказал Хавр…

…Но я в неожиданном приступе ярости уже взмахнул посохом. Поганый гриб, продолжая жутко завывать, улетел в заросли, рассыпая по пути какие-то похожие на сахарный песок кристаллики.

— Забыл сказать. — Я вытер рукавом пот со лба. — Когда ты уходил искать Забытую Дорогу, мимо нас кто-то прокрался. Скорее всего человек. Мне показалось, он похож на того чернокожего воина, которого мы встретили на Вольном Тракте.

— Эти ребята служат в гвардии моего брата. Родина их здесь — в Приокоемье. Но только совсем в другой стороне. Если ты не обознался, значит, за нами следят. И, наверное, уже давно. Они и Ирлеф могли похитить.

— Нет. — Я испытующе глянул на Хавра. — Это не они. Среди похитителей Ирлеф не было ни одного чернокожего.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Папашу Хавра звали Мишшол Таюр Накча, что означало — Человек, Живущий В Дупле.

Он и действительно последние двадцать лет жил в дупле, правда, дупле не совсем обычном. Находилось оно в средней части большого бочкообразного дерева, разметавшего во все стороны длинные гибкие ветви. Там, где любая из этих ветвей касалась земли, росло точно такое же или чуть меньшее дерево, тоже обладавшее дуплом (выполнявшим у этих растений функции, аналогичные тем, какие у животных выполняет желудок) и тоже широко распространившее вокруг свои веткопобеги. Эта связанная в единый организм роща занимала уже не один десяток гектаров и продолжала разрастаться, о чем свидетельствовали густо покрывавшие ее периферию деревца-бочонки, размером не превышавшие мяч для регби. Населяли эту рощу свирепые обезьяноподобные существа, организованные в тесно сплоченную иерархическую орду. С деревьями обезьяний народ состоял в симбиозе — за кров и пищу платил всякой мелкой живностью, собственными экскрементами и телами сородичей, павших от старости или болезней. Все это сваливалось в нижнюю воронкообразную часть дупла и постепенно всасывалось сосудами древесины.

Первое такое дерево, населенное дюжиной несчастных перепуганных обезьян, занесло сюда то самое Сокрушение, которое разрезало пополам дом Хавра. Именно тогда он впервые открыл в себе способность влиять на Сокрушения, после чего и перешел на службу к дитсам. Судя по смутным намекам Хавра, причиной этому послужил давний разлад в семье, из-за которого его брат и сестра покинули родное гнездо еще раньше.

Оставшийся в одиночестве отец (тогда еще не парализованный старик, а вполне бодрый мужчина, обладавший к тому же многими необыкновенными способностями) выходил дерево, помог ему разрастись, спас от неминуемой гибели обезьян и нынче на положении полубога пребывал под защитой свирепого и преданного войска, клыки и когти которого были не менее страшны, чем мечи и дротики златобронников.

И вот сейчас толпа этих косматых воинов приближалась к нам с самыми недобрыми намерениями. Завидев их, Хавр сел и заставил меня сделать то же самое. Как ни странно, такой нехитрый маневр остановил обезьян, и некоторые из них тоже присели, не спуская с нас маленьких багровых глазок. Впрочем, мне эти существа больше напоминали хвостатых остромордых медведей, чем обезьян. Не было в их поведении свойственной приматам суетливости и проказливого любопытства, а только мрачная, я бы даже сказал, целеустремленная, решимость до конца защищать свои владения.

— Сиди тихо и старайся не вертеть головой, они этого не любят, — прошептал мне Хавр. — Им известно, что отец ожидает кого-то из сородичей, но они не уверены, что это именно мы. Сейчас я передам отцу весточку.

Мерно раскачиваясь, он затянул речитативом:

— Отец, я пришел по твоему зову. Я сделал все, о чем ты просил. Пусть не совсем так, как тебе хотелось. Не забудь, что мне за это обещано. Идущий Через Миры рядом со мной. Если ты все еще хочешь с ним говорить, подай знак. Подай знак и побыстрее убери от меня этих косматых ублюдков. От них воняет хуже, чем от паршивых козлов.

Обезьяны тоже принялись раскачиваться и подвывать в унисон с Хавром. Вой этот постепенно приобретал признаки человеческой речи, и вскоре вся стая скандировала хором:

— Отец… я пришел по твоему зову… Не забудь, что мне за это обещано… Подай знак… Подай знак… Убери от меня этих косматых ублюдков…

— Разве они умеют говорить? — удивился я.

— Еще чего! Мозгов у них не больше, чем у курицы. Но человеческой речи подражают превосходно и память имеют крепкую. Они шатаются по базарам всех городов, прячутся под стенами постоялых дворов и харчевен, плетутся вслед за армиями, а потом все услышанное пересказывают отцу.

Несколько обезьян, не переставая горланить, скрылись в глубине рощи. Остальные постепенно умолкли, но глаз с нас не спускали. Внезапно набежала орда, раза в три превышавшая первую. Все они орали: «Пусть приблизятся! Пусть приблизятся! Пусть приблизятся!»

— Вставай, — сказал Хавр. — Пошли. При ходьбе пригибайся пониже и время от времени касайся земли кулаками. И будь постоянно настороже. Эти твари удивительно легко впадают в ярость.

— Легко впадают в ярость… Легко впадают в ярость… Легко впадают в ярость… — словно подтверждая его слова, забормотали вокруг обезьяны.

Сопровождаемые столь шумным эскортом, мы достигли старого дерева (об этом говорил цвет его коры, не светло-кофейный, как у остальных, а чугунно-серый), судя по всему, и являвшегося резиденцией папаши Хавра. Вход в дупло располагался примерно на высоте двух человеческих ростов, но обезьяны предусмотрительно построили для нас лестницу из своих собственных тел. Взбираясь вверх по их жестким косматым туловищам, я вынужден был мысленно согласиться с Хавром — пахло от хвостатого народа отнюдь не ландышами.

Как я и ожидал, внутри дупла царили полумрак, духота и сконцентрированная почти до осязаемой плотности обезьянья вонь. В такой атмосфере можно было подвесить не то что топор, но даже соборный колокол. Если отец Хавра и исповедовал какую-нибудь философию, то скорее всего философию киников, предпочитавших нищету, грязь и убожество всем земным благам. Дупло оказалось не только вместительным, но и разветвленным, как катакомбы. В центральном помещении обитали боеспособные самцы, а самки и детеныши жались по дальним закоулкам.

Властвовавшего над обезьянами человека мы обнаружили в какой-то яме, наполненной густой мутной жижей, по поверхности которой широко разметалась его седая, как у волхва, борода. Кости черепа проступали под кожей так ясно, словно этой кожи вообще не было. Пронзительный взгляд глубоко запавших линяло-серых глаз странным образом напоминал мне кого-то.

Впрочем, на меня старик глянул только мельком и тут же заговорил с сыном. Разговор их, напоминавший пересвистывание птиц, к моей радости, закончился очень быстро.

— Отец спросил, на каком языке ты говоришь, — объяснил мне Хавр. — Я ответил, что на языках урвакшей и дитсов. Он презирает и тех и других, но ради тебя постарается освежить свою память.

— Урвакши убили мою жену, а дитсы отняли сына, — произнес старик, и то, как это было сказано, свидетельствовало об отменно ясном состоянии его ума. — Поэтому я и позволяю себе столь недостойные высказывания. На самом деле ни один народ не заслуживает ни презрения, ни поклонения. Нельзя же презирать реку, в которой утонул твой близкий, или пропасть, в которую он сорвался. Любой человеческий поступок, добрый или злой, давным-давно предопределен высшей силой.

— Почему ты лежишь в этой. смердящей яме? — спросил Хавр. — Неужели ты не в состоянии раздобыть ложе, подходящее твоему возрасту и положению. Мне известно, сколько сокровищ собрала для тебя эта вонючая братия.

— Сокровища предназначены для благих дел и не принадлежат мне, сынок. А эта, как ты говоришь, смердящая яма — лучшее средство от пролежней. Если бы не она, мое мясо давно бы прогнило до костей. Ведь за время, проведенное мной в полной неподвижности, сменились уже три поколения этих добрых и бесхитростных существ, которых ты столь безосновательно оскорбляешь. Разлука не изменила тебя, сынок. Чужой хлеб и чужой кров ничему хорошему научить не могут… А сейчас иди отдохни с дороги. Я должен переговорить с этим человеком без свидетелей.

Хавр приоткрыл рот, словно собираясь возразить, но обезьяны, подняв оглушительный галдеж, уже посыпались вон из дупла. Увлекаемый десятками цепких рук, Хавр последовал за ними наружу, где царил такой шум, словно эвакуировалось население не только одного этого дерева, но и всей рощи.

— Может быть, до начала нашей беседы ты хочешь спросить меня о чем-нибудь? — произнес старик после того, как гомон за стенами дупла утих.

— Как называть тебя, отец? — спросил я. — На мой слух, Живущий В Дупле не слишком благозвучное имя для столь достойного человека, как ты.

— Так и зови, как назвал сразу. Уже давно все те, что общаются со мной, называют меня просто Отче.

Вот кого он мне напоминает, подумал я. Всевидящего Отче народа болотников. Человека, которому доверены нечеловеческие тайны, смертного, способного общаться с небожителями.

— Тогда больше ничто не мешает начать нашу беседу, Отче.

— Почему ты хромаешь? Твое предназначение требует не только ума, силы и удачи, но и легких ног.

— Несколько дней назад на Забытой Дороге, недалеко от Стеклянных Скал, мы подверглись нападению каких-то странных созданий. Одно из них повредило мне ногу. Но кость уже почти срослась.

— Срослась за несколько дней?

— В одном из миров, оставшихся позади, мое тело буквально по косточкам перебрали существа, которым известны все самые сокровенные тайны человеческого организма. Им нужен был сильный, выносливый, неуязвимый воин-слуга, и они придали мне эти качества.

— Качества слуги — тоже?

— Нет, тут судьба благоволила ко мне… Прости, Отче, что перебиваю тебя. Ты только что упомянул о каком-то моем предназначении. Что тебе известно об этом?

— Не больше, чем тебе самому.

— Еще раз прости за назойливость и бесцеремонность. Ты служишь бессмертным и всезнающим созданиям. — Я глянул вверх — туда, где с потолка этой мрачной берлоги свешивались тяжелые полуистлевшие штандарты, изображавшие золотисто-красную птицу на фоне черного, рассеченного молниями неба. — Почему они не могут вернуть тебе молодость и здоровье?

— Ты говоришь о Предвечных? Их побуждения настолько далеки от наших, что они вряд ли способны отличить здорового человека от больного, а старика от юноши. Им не дано осознать бренность человеческой жизни, как нам не дано осознать бремя бессмертия. Впрочем, я никогда и не просил их об этом. Раньше не осмеливался, а теперь не хочу. Природа человека в надлежащий срок требует смерти точно так же, как до этого она требовала пищи, воды и воздуха. Мои дни приближаются к концу, и я рад этому.

— Возможно, я веду себя непочтительно…

— Не нужно извиняться. Наш разговор уже начался, и начался как раз так, как следует. Ты кое-что знаешь обо мне, примерно столько же мне известно о тебе. У нас общие покровители, но разная судьба. Я останусь здесь, а ты пойдешь дальше и дальше через великое множество известных и неизвестных миров. Цель твоя мне неизвестна, точно так же, как и тебе самому, однако, думаю, в свой срок ты все узнаешь. Возможно, она настолько грандиозна, что тебя сознательно оставляют в неведении, дабы не пугать раньше срока. А теперь скажи, что ты знаешь о мире, в котором находишься сейчас?

— Твой сын немного просветил меня. Этот мир — гнездо Предвечных.

— Он был их гнездом задолго до того, как в природе появился род человеческий. Теперь это ловчая яма, западня для них. Давным-давно, когда великая распря сотрясала Вселенную, тогдашние враги Предвечных, Иносущие — создания, властвовавшие над Миропространством, — окружили эту страну стенами, сквозь которые могли проникнуть лишь они одни. Предвечные были обречены метаться в этом замкнутом кусочке Мировремени. Их соплеменники, находившиеся в других пространствах, уже не могли прийти на помощь тем, кто остался в родном гнезде. А сейчас стены, которые мы называем Окоемом, медленно сжимаются, грозя уничтожить все живое и неживое. По пути сюда ты должен был преодолеть пропасть, называемую Гробницей Вечности. Это неизгладимый след, оставшийся после попытки Предвечных расколоть Окоем.

— Подожди, Отче… Мне еще многое непонятно… Сокрушения есть результат перемещения Предвечных в их родной стихии, которую ты называешь Мировременем? Так?

— Примерно. Но мы употребляем другое слово — Перемежовка. Только дитсы верят в злые козни Изнанки, в перевертней и тому подобную чушь. Хотя, как это ни назови, хорошего мало. Ткань Мировремени здесь так обветшала, что скоро сама начнет разваливаться на мелкие клочья.

— И причина этому — Перемежовки?

— Не только. Окоем сжимает наш мир, как крепкий кулак сжимает орех.

— Значит, все то, что появляется здесь при Перемежовке, является частью этого же мира, только принадлежащей к другому времени?

— Да. Перемежовка может занести сюда и самых примитивных существ, не имеющих даже настоящей кожи, а может — и город Стеклянных Скал, жители которого умеют такое, что до сих пор недоступно нам.

— Но, если ваш мир закрытая со всех сторон ловушка, каким же образом проник в нее я?

— Щель, удобная для мышонка, не подходит льву. Наверное, потому тебя и послали в этот трудный путь, что по натуре своей ты мышь. Ловкая, удачливая, пронырливая мышь.

Вот как, с горечью подумал я. Называется, похвалили. Ну пусть я и в самом деле не лев, но на статус медведя мог бы рассчитывать. А тут, пожалуйста — мышонок!

— Почему Предвечные забросили меня сюда? — проглотив обиду, продолжал я свои расспросы. — Именно в этот момент Мировремени?

— Потому что здесь сейчас нахожусь я. Единственный, кто может быть посредником между человеком и его бывшими творцами. Кстати, я забыл упомянуть еще об одной особенности твоего появления тут. Перемежовка, захватившая тебя, могла проскочить мимо нас и в будущее, и в прошлое. Это мой сын Хавр вынудил ее разразиться именно здесь. По этой части он мастак.

— За это, кажется, ему обещана награда?

— Да. — Старик сразу помрачнел. — Но эту награду мало заслужить, ее еще надо суметь взять. Такое не каждому по плечу…

— Опять я перебиваю тебя, Отче… Не даю сказать самого главного… Ведь, насколько я понимаю, тот разговор, ради которого меня доставили, еще не начинался?

— Толковое предисловие никогда не повредит даже сокровенному слову. А слово мое, передающее волю Предвечных, таково: тебе следует овладеть искусством воздействия на Мировремя. Это намного облегчит твой путь, а значит, приблизит его завершение.

— Ты имеешь в виду, что я по собственной воле смогу перемещаться в будущее?

— И в прошлое тоже. Лишь тогда ты сможешь отыскать щелку в Окоеме и выскользнуть на волю.

— Иносущие не могут сами снять Окоем?

— Увы. Их раса пострадала еще больше, чем Предвечные, и сейчас пребывает в глубоком упадке. Некоторые даже одичали и выродились, превратившись в неразумных и жестоких чудовищ.

— С одним из таких, кстати, нам пришлось недавно столкнуться.

— Не хочешь ли ты сказать, что вы вышли победителями из столкновения с выродком И несущих? — В голосе старика не было недоверия, а лишь мягкий упрек.

— Нет. Но ведь и он не сумел одолеть нас. Мне трудно описать свои ощущения… Слух и зрение здесь не помогут… Я боролся, не помню как, но боролся. Я ясно ощущал особенную, какую-то инородную, силу, пытавшуюся протащить нас сквозь непроницаемую для людей преграду. Еще ощущал, как пряжа Мировремени вокруг нас растягивалась наподобие резины. Затем все напряглось до предела, но в самый последний момент мы каким-то чудом проскочили на несколько дней вперед. Впечатление было такое, словно в засасывающем водовороте внезапно возникла шальная волна, увлекшая нас совсем в другую сторону.

— На чудеса нельзя рассчитывать даже в этом непредсказуемом мире. — Старик на несколько мгновений задумался. — Это сделал ты или Хавр?

— Скорее всего я. Но и Хавр, наверное, помогал.

— У него никогда не было таких способностей. Кое в чем он, конечно, преуспел, но только не в этом. Если ты сумел самостоятельно сделать хотя бы один шажок во времени… нет, даже шажком это не назовешь… если ты сумел проползти во времени хотя бы одну пядь, наша задача может упроститься. Одно дело учить летать орла, а совсем другое — курицу… А сейчас иди и тоже отдыхай. Выспавшись и поев, приходи сюда снова. Тебе понадобится много сил, терпения и упорства.

— Я не могу задерживаться здесь долго, Отче. С нами был еще один попутчик. Женщина. Ее похитили недалеко от Стеклянных Скал. Я должен обязательно выручить ее… Кроме того, есть еще одна причина для спешки, о которой я пока не хочу говорить.

— Все будет зависеть только от тебя самого. Если ты действительно орел, то полетишь, едва я подброшу тебя в небо, а с курицей вообще бесполезно возиться.

— Узнай, пожалуйста, о судьбе этой женщины. Звать ее Ирлеф, она родом из Дита. Прости, но я прошу не за себя.

— Хорошо. Иди… Нет, постой. Так, значит, на Забытой Дороге на вас действительно напали какие-то странные создания?

— Зачем мне лгать тебе, Отче.

— Летающие, ползущие, орущие?

— Всяких хватало.

— Мне эти твари хорошо известны. У них нет разума, они не способны размножаться, а раны на их теле не кровоточат. Их древнее предназначение — охранять и чинить Забытую Дорогу. Зачем вы связались с ними? Достаточно было обойти это место стороной. Вне дороги они не опасны. Не понимаю, как Хавр мог забыть эту общеизвестную истину!

— Такое случается… Не все можно удержать в памяти. До встречи, Отче.

— Отдыхай спокойно.

Как же, отдохнешь тут, думал я, лежа во мху у подножия дерева-бочки. Обезьяны кругом шастают, того и гляди на голову наступят. Какой-то детеныш уже запустил в меня чем-то вроде гнилого яблока. И Хавр, подлец, неизвестно куда подевался. А мне с ним очень нужно поговорить.

Все, о чем я смутно догадывался, оказалось правдой. Едва оказавшись в родных краях, Хавр нашел себе сообщников (именно к ним он отлучался, оставив нас дожидаться у костра), которые все это время незаметно двигались за нашим отрядом по антифрикционному рельсу. Вблизи Стеклянных Скал, дабы отвлечь мое внимание, он сознательно спровоцировал схватку с древними машинами, предназначенными для ухода за дорогой. Пока я сражался с роботом-уборщиком, а затем с роботом-ремонтником, неизвестные мне люди успели похитить Ирлеф, чтобы она не стала свидетелем встречи Хавра с отцом. Жертвой моей ярости стал безобидный робот-ревун, предназначенный для отпугивания от дороги посторонних. Хавра надо было колотить, а не эту трухлявую железяку!

Удачей можно было считать только то, что я почти точно знал местонахождение сообщников нашего лукавого проводника. Кострище у Забытой Дороги я найду без труда, а уж от него обозначу радиус поисков. Хавр отсутствовал не больше двух часов и за это время успел не только уладить все свои делишки, но и по морде схлопотать — ссадина на скуле до сих пор заметна. Значит, дальше чем на пять-шесть тысяч шагов от костра он отойти не мог. Хватило бы только на все эти дела зелейника.

Затем я взялся за анализ впечатлений, которые остались у меня после встречи со Всевидящим Отче этого мира. То, что Предвечные выбрали его своим посредником, уже говорит о многом, а именно: он мудр и справедлив, хотя эти мудрость и справедливость вовсе не человеческого свойства; к своим покровителям он стоит гораздо ближе, чем к роду людскому; кроме того, он способен внушать другим свою волю и предсказывать будущее (не интуитивно предвидеть, как это делают прорицатели, а экстраполировать, используя опыт многих поколений предшественников). Ясно было, что он постарается выполнить волю Предвечных, но абсолютно неясно — что из всего этого получится. Кем-кем, а путешественником во времени я себя не представляю.

Кое-что, конечно, я успел понять. И не столько даже из разговоров с отцом, сколько с сыном — прекрасно помню его горячечный бред в доме кабаноподобного смолокура.

В их понимании весь сущий мир состоит из комбинации двух совершенно различных по своей природе стихий — Мировремени и Миропространства. В отличие от обычного времени, означающего всего лишь череду сменяющих друг друга событий, Мировремя — вполне материальная субстанция, обладающая многими замечательными, но для человека в принципе непостижимыми свойствами. Миропространство в свою очередь — совокупность всех трехмерных (а может, и не только трехмерных) реальностей, разграниченных между собой перегородками, проницаемыми только для Незримых-Иносущих.

Обе эти стихии, затейливо переплетаясь, и образуют мировую ткань, в которой Мировремя — уток,[7] а Миро-пространство — основа. Как и любая другая ткань, она остается целой лишь до тех пор, пока не повреждена ни одна из ее составляющих. Если сильно потянуть за нитки основы, сместится также и уток. Прорыв в Мировремени вызывает Сокрушение — деформацию Миропространства. Пробой межпространственной перегородки локально влияет на темп и направление течения времени.

Как может помочь мне эта теория, пока не ясно. Лишенный ног человек прекрасно знает, как именно следует ходить, бегать и прыгать, но без протезов или коляски не одолеет даже сотню шагов. А где те «ноги», на которых я буду шагать по ступенькам эпох? Какой орган в человеческом теле способствует передвижению во времени? Селезенка, гланды, предстательная железа? Какая разница между прошлым и будущим? Ведь если оба они одинаково доступны, то и разницы в физическом смысле между ними никакой нет. Как измерить путь, пройденный во времени? Годами, пядями, суткокилометрами? И вообще — кто именно будет двигаться: я через время или время мимо меня? Черт-те что! Голова кругом идет.

Я встал — злой и голодный. Ни одна из хвостатых тварей даже и не подумала накормить меня. Или плевать они хотели на волю своего властелина, или не могли взять в толк, что же именно мне нужно. Впрочем, когда я сорвал с нижней ветки дерева гроздь безвкусных и волокнистых, но сытных плодов, никто возражать не стал. Кое-как перекусив, я снова лег, поудобней устроив больную ногу.

Разбудили меня истошные разноголосые вопли. Можно было подумать, что, пока я спал, начался лесной пожар. Орали все — самцы, самки, детеныши.

— Иди! Иди! Отец ждет! Иди! Иди! Отец ждет… Чертыхаясь про себя, я залез в дупло, уже очищенное от его исконных обитателей, но от этого не ставшее менее душным.

Отче по-прежнему плавал в своей ванне, словно морж в бассейне зоопарка.

— Если ты чувствуешь себя сытым и достаточно отдохнувшим, мы можем начинать. — Сказано это было так, что сразу становилось ясно: к плотской стороне человеческой жизни старик равнодушен в той же степени, что и его покровители.

— Я готов, Отче.

— Знаешь, что отличает человека от животного?

— Думаю, разум.

— Не совсем. В разных формах разум встречается во Вселенной не так уж и редко. Некоторые его обладатели влачат довольно жалкое существование, другие вообще вымерли. Разум сам по себе не способен превратить животное в нечто совершенно иное, в Бога, например. Разумная корова так и останется коровой, хотя и сумеет построить для своих нужд сенокосилку. Человек же, кроме всего прочего, должен быть наделен еще и Духом. Это отличает его от всех других существ более основательно, чем живая материя отличается от мертвой. Дух — это мост, перекинутый между скотом и Богом. Дух выше разума и неподвластен ему. Все великое, что когда-либо совершалось людьми, совершалось единственно силой духа. Себе на помощь он может привлечь разум, волю, чувства, физическую силу, что угодно, но основа, первопричина всего есть только Дух. Ты спросишь, а что это такое? Я честно отвечу — не знаю. И так же честно попытаюсь объяснить тебе все, о чем могу только догадываться. Дух — это дивный, еще не востребованный человечеством дар, в котором есть все: бессмертие, вечная молодость, власть над временем и пространством, власть над самим собой, способность жить в согласии с окружающим миром, дар предвидения, сострадания и всепрощения. Заложен ли зародыш Духа в природу человека изначально, достался ли ему по ошибке или недосмотру создателей, об этом можно только гадать. Но из всех качеств, явно или неявно присутствующих в каждом из нас, именно Дух ближе всего к природе Мировремени. Прежде чем научиться управлять Мировременем, следует научиться управлять собственным Духом, вычленять его из тела и разума.

— Но возможно ли это, если Дух непознаваем уже по своей сути?

— Ты видел Забытую Дорогу? Замыслы ее создателей, материал, из которого она сделана, силы, которые все еще живут в ней, остаются тайной для нас. Однако обыкновенный деревенский кузнец за пару дней может соорудить тележку, которая безо всяких помех будет бегать по Дороге. Бессмысленно вдаваться в глубинную сущность непознаваемых явлений, намного разумнее просто пользоваться их плодами.

— Я могу напрячь любую мышцу своего тела, могу заставить сердце биться быстрее или медленнее, могу даже обострить работу ума, но скажи, как управлять Духом?

— Ведь однажды такое уже вроде бы случилось?

— Это произошло непроизвольно. Смертельная опасность, наверное, может заставить человека выполнять и не такие трюки.

— У новорожденного ребенка есть способность к ходьбе, но нет навыка. Научиться ходить нелегко, сразу не получится. Во сто крат сложнее научиться передвигаться в Мировремени. Но у тебя, как почти у каждого человека, есть к этому способность. И, судя по всему, незаурядная. Нужно только превратить ее из бессознательной в сознательную. А навык — дело наживное.

Я не понял, что произошло в следующий момент. Меня словно схватили сотни сильных рук — сдавили не только все члены, горло, глазные яблоки, язык, но и проникли сквозь плоть к сердцу, желудку, легким. Сразу утратив способность видеть, слышать, говорить и двигаться, я погрузился во мрак, разрываемый огненным фейерверком. Боль вливалась в меня, как расплавленный свинец, тяжелым молотом плющила тело. Смертельный, неосознанный ужас объял меня и, едва не вывернув наизнанку, швы р-нул неведомо куда — в спасительную даль, к свету, к воздуху, к жизни.

— Уф! — пробормотал я, все еще сотрясаемый жутью пережитого. — Что это было со мной?

— Если бы я не придержал тебя, ты мог бы оказаться далеко в будущем, за пределами срока, отмеренного этому миру.

— Не думал, что меня можно так легко одолеть, — еле переведя дух, выдавил я.

— Что значит одолеть? — едва заметно улыбнулся старик. — Это наша первая прогулка в Мировремени, и ты по неопытности слегка ушибся. Привыкай. Подобных шишек и синяков набьешь еще предостаточно. Когда я перенимал это искусство у Предвечных, терпел и не такое. Человек для них — мягкий воск. Мимоходом они способны и уничтожить, и возвеличить любого из нас.

— Я действительно смог сейчас переместиться в будущее? А как далеко?

— В моем понимании, ты успел сделать два-три неверных шага, прежде чем я вернул тебя на место. Для первого раза совсем неплохо.

— Но меня толкало что-то неосознанное. Стремление выжить, страх смерти, боль… Не знаю…

— Страх и боль не самые худшие из учителей. И, наверное, самые действенные.

— Не хотел бы я пережить все это снова…

— Страх перед страхом тоже способен заставить твой Дух трудиться.

И вновь неведомая сила безо всякого предупреждения навалилась на меня отовсюду — даже изнутри. Новая мука была ничуть не меньше той, которую испытывает человек, не получивший очередную дозу зелейника. Но на этот раз я был уже начеку — ушел, вывернулся, ускользнул, оттолкнувшись от самого себя, размазался по потоку Мировремени.

— Уже лучше, — похвалил Отче.

Старик вытаскивал меня из будущего, как утопленника тащат за волосы из омута, и снова безжалостно швырял обратно в боль, в страх, в агонию.

— Все, хватит, Отче! — взмолился я наконец. — У меня, кажется, на теле живого места не осталось.

— Да тебя даже пушинка не коснулась, — возразил старик. — Все это тебе лишь кажется. Но, если устал, передохни немного.

— Ты ничего не узнал о той женщине, которая шла с нами?

— Ответ получишь перед тем, как покинешь мое жилище. Ничто не должно отвлекать тебя от наших занятий.

— А куда запропастился твой сын?

— Бродит, наверное, где-то поблизости. Вы непременно увидитесь. Когда я закончу с тобой, он явится за обещанным вознаграждением. А теперь иди и набирайся сил. Постарайся сам позаботиться о себе. Живущие в дуплах существа не в состоянии усвоить простейшие законы гостеприимства. Даже сытые, они никогда не станут делиться пищей с чужаком. Но не смей даже пытаться самостоятельно повторить наши уроки! Будь осторожен, иначе мы потеряем друг друга. Пока еще ты можешь ходить, только уцепившись за мою руку.

На следующий день дела пошли чуть получше. Впервые я сумел ощутить триединство своей сущности, состоявшей из тела, разума и Духа, и впервые самостоятельно обогнал размеренно текущий поток Мировремени.

Долго задерживаться в еще не наступивших днях старик мне не позволил, но и одного-единственного проведенного в грядущем мига хватило, чтобы осознать — ничего хорошего впереди этот мир не ожидает.

— Может ли человек, странствующий в Мировремени, доверять своим глазам? — озабоченно спросил я. — Скажу честно, образ будущего мне весьма не понравился.

— А это уже совсем другая тема, и мы ее обязательно обсудим. Не бывает будущего, полностью устраивающего нас, как не бывает и ученого трактата, который можно осмыслить, прочитав лишь заключительную строчку. Понять и принять будущее может лишь тот, кто терпеливо шагал к нему, не пропуская ни единой ступеньки на лестнице времени. Теперь вернемся к сути твоего вопроса. Оказавшись на несколько дней или месяцев впереди, ты мог наблюдать весьма печальную картину. Житейская логика противится этому, и, вернувшись в настоящее, ты пытаешься устранить причины разразившейся в грядущем беды. Река жизни меняет русло и обходит стороной уготовленное ей гнилое болото, но зато попадает в зыбучие пески, алчно впитывающие каждую ее каплю. Отвратив одно несчастье, ты обязательно накличешь другое. Поэтому никогда ничего не смей менять в прошлом и настоящем, дабы исправить будущее. Поклянись мне, что не нарушишь этого правила.

— Клянусь, Отче.

— Этот мир обречен. Он как ветхая истлевшая одежонка. Какая разница — раздавит ли его Окоем или погубят Перемежовки. Тебе не доведется пережить его гибель. Но, оказавшись за пределами этой обители скорби, не злоупотребляй своим редким даром. Каждый твой шаг в Мировремени оставляет неизгладимый след на его структуре. Возвращение в прошлое неминуемо приведет к раздвоению твоей личности, и ты станешь хоть немного, но другим. Используй свою власть над временем только в случае крайней нужды. Поклянись мне еще и в этом.

— Клянусь, Отче.

И вот наступил третий день. На сей раз старик начал свои объяснения издалека:

— Ты, конечно, давно заметил, что все созданное природой симметрично в пространстве: снежинка, лист дерева, паутина, птичье яйцо, человеческое тело. А вот о времени этого сказать нельзя. Новорожденный ребенок мало чем похож на древнего старца. Начало любого дела отличается от его завершения. Конец мира будет совсем не таков, как его возникновение. Поток Мировремени направлен в одну сторону, и во Вселенной нет пока силы, которая смогла бы повернуть назад всю его громаду целиком. Но, если в каком-то одном месте поток разделить, разбить на мелкие ручейки, а еще лучше — на брызги, перемещение в прошлое может состояться. Лучший способ повлиять на течение времени — раздергать, смять или, наоборот, предельно натянуть ткань Миропространства. Раньше ты учился плыть по течению, теперь тебе предстоит бороться с ним. А это совсем не одно и то же. Здесь ты заранее должен быть готов ко всяким несуразицам, странностям, необъяснимым событиям.

_ Что-то такое я могу себе представить.

— А сейчас возьми мои руки в свои. Не обращай внимания на то, что они кажутся совершенно бессильными. Смотри мне прямо в глаза и не отводи взор. Нынешнее состояние моего Духа, каким оно стало под воздействием Предвечных, позволяет мне поделиться частью своих знаний и своего опыта с другим человеком, внутренне к этому готовым. В самом ближайшей будущем я отдам все накопленное душой и телом тому, кто явится мне на смену. Только подготовив преемника, я смогу умереть спокойно… Еще не знаю, кто это будет… Хавр, мне кажется, не совсем соответствует такой роли… Впрочем, мы заговорились. Ты готов? Старайся ни о чем не думать. Освободи свое сознание от случайных мыслей. Крепче держи меня за руки.

Я встал перед ямой на колени и в мутной желеобразной жиже отыскал безвольные кисти старческих рук. Они были так холодны, что я вздрогнул, как от ожога. Наши взоры скрестились. Меня повлекло к нему, как железо к магниту. Отче был рядом, но мне казалось, что я вижу его сквозь огромное, наполненное светом и тьмой пространство, через века и тысячелетия, через все миры Тропы. Я уже не мог ни расцепить свои пальцы, ни отвести взгляд. Окружающая реальность опрокинулась, рассыпалась, вн овь соединилась, только своды дупла теперь были совсем низкими и сравнительно чистыми, тощий и голый Отче, весь опутанный мокрой бородой, лежа прямо на жестком полу, продолжал сверлить меня взглядом, а вокруг истошно верещали обезьяны.

Нельзя было даже приблизительно определить, как далеко в прошлое утащил меня безумный старец (по крайней мере пейзаж, наблюдаемый в проем входного отверстия, изменился кардинально), но я почему-то очень ясно ощутил свою двойственность. Казалось, что я одновременно был и здесь, в дупле одинокого, еще не давшего широкую поросль дерева, и где-то еще — может быть, в Стране Максаров, в Лесагете или в Леденце. Так и шизофреником недолго стать.

Обратный прыжок во времени уже не мог дать мне никаких новых впечатлений. Увлекаемый сильным и умелым пловцом, я легко пронырнул из прошлого в настоящее и вновь оказался на краю ямы, которая, судя по всему, вскоре должна была стать могилой моему наставнику.

— Если ты проскочишь в будущее немного дальше, чем нужно, ничего страшного не случится, — сказал старик. — Потом ты сам научишься возвращаться точно в тот клочок Мировремени, который покинул… А теперь отпусти мои руки и попытайся повторить все самостоятельно. Ничего не бойся, в нужный момент я приду к тебе на помощь.

Я почему-то закрыл глаза, напрягся и в мельчайших деталях представил себе весь уже однажды проделанный путь, запомнившийся мне как беспрестанно углубляющаяся глухая воронка, материя из которой, освобождаясь, по спирали улетала прочь. (Впрочем, впечатление это скорее всего было ложным. Человек, проникший в сложнейшую структуру Мировремени, может составить о нем представление столь же неверное, как о самом человеке — микроб, внедряющийся в его плоть.)

Уже почти уверенный в успехе, я вырвался из-под власти плавно катящейся вперед волны настоящего и рванулся назад туда, где ткань Мировремени, успокоившись, лежала бесконечным незыблемым ковром.

Первое — оно же и последнее — мое впечатление было таково, словно я внезапно оказался между бамперами двух столкнувшихся на полном ходу грузовиков…

— Вот не думал, что останусь в живых, — сказал я вслух, действительно ощущая себя не только живым, но и совершенно здоровым.

— Отцу стоило немалых сил вытащить тебя оттуда, — проговорил Хавр, сидевший неподалеку от меня на ребристом веткопобеге, торчавшем из земли, как спинной хребет дракона. — Боюсь, как бы это его окончательно не подкосило.

Только сейчас я понял, что мы находимся на самой опушке рощи, там, где она соприкасалась с сухой степью, почва которой кое-где еще хранила следы плуга.

— Я могу поговорить с ним?

— Вряд ли…

— У нас что-то не получилось?

— У тебя. Отец дал понять мне, что случай безнадежный. Пока ты был без памяти, он копнул в твоем сознании. Чего-то важного там не хватает. Не переживай. Я ведь тоже не умею перемещаться во времени, а живу… Пока, — почему-то добавил он.

Я хотел было сообщить ему, что перемещение в будущее мной кое-как освоено, но в последний момент решил воздержаться. Вместо этого я спросил:

— Где Ирлеф?

— Зачем она тебе? — Он искоса глянул на меня.

— Я спрашиваю, где Ирлеф?

— В безопасности. Гостит у моей сестрички.

— Зачем ты подстроил всю эту заваруху у Стеклянный Скал?

— Неужели не догадываешься?

— Догадываюсь.

— Вот и молодец. Ирлеф нельзя знать, что ты делал здесь и кто такой мой отец. Если бы я хотел избавиться от нее окончательно, попросту убил бы. Никто не смог бы помешать мне, даже ты. А сейчас она находится в лучшем положении, чем мы оба.

— Какую плату ты потребовал с отца за свои услуги?

— Разве он не сообщил тебе?

— Сообщил. Ты хочешь стать его преемником. Посредником между людьми и Предвечными.

— Хотел. Еще недавно.

— И что же?

— Одного желания мало. Да и соперник объявился… Тут из зарослей невдалеке от нас выполз крупный самец обезьяны. Обычно не в меру крикливый, сейчас он только тяжело, с хрипом сопел. Его жесткая шерсть вся слиплась от крови, а правая, перебитая выше колена нога держалась только на шкуре. Меня почему-то больше всего поразил торчащий из раны обломок бедренной кости — не расщепленный на конце, как следовало бы ожидать, а ровнехонький, словно над ним поработали хирургической пилой.

За обезьяной неторопливо шел чернокожий крепыш в меховых штанах. Дождавшись, когда раненое животное замерло, напоровшись на тот самый веткопобег, что служил скамейкой для Хавра, он тщательно прицелился и вонзил свое тяжелое копье ему в позвоночник, чуть пониже загривка. Оставив копье, накрепко пригвоздившее обезьяну к земле, торчать в ране, он уселся рядом и стал терпеливо дожидаться конца агонии.

— Как видишь, пока ты валялся без чувств, кое-что здесь изменилось.

Чернокожий, равнодушно глянув на нас, сказал что-то для меня совершенно непонятное. Хавр не менее непонятно буркнул в ответ, извлек из своего походного мешка оселок и бросил его чернокожему. Тот тут же принялся править на нем небольшой кривой нож, время от времени проверяя его остроту на овчине штанов.

— Что он собирается делать? — спросил я, ощущая себя персонажем дурного сна.

— Шкуру снимет. Шкуры у этих тварей крепкие. Бурдюки отменные получаются.

— Кто эти люди? — Я заметил еще нескольких чернокожих, промелькнувших в зарослях.

— Личная гвардия моего старшего братца, Карнлайха Замухрышки, нынешнего владыки Приокоемья.

Некоторое время я молчал, тупо соображая. Хавр. Потом его отец. Теперь еще и брат. Добавим сестру, у которой в плену якобы находится Ирлеф. Шустрая семейка!

Чернокожий пнул обезьяну голой пяткой и, не дождавшись ответной реакции, вернул Хавру оселок, после чего принялся выдирать копье из бездыханного тела.

— Пойдем отсюда, — поспешно сказал я.

Лавируя между деревьями, мы направились к центру рощи. Я no-прежнему соображал неважно и пока старался молчать, хотя на языке у меня вертелись десятки вопросов. Роща была полна чернокожих. Живые спали, точили оружие, что-то жарили на кострах и старательно обдирали шкуры с развешенных на всех деревьях обезьян. Мертвые, уже раздетые и обмытые, лежали двумя аккуратными рядами — голова к голове. Раны, послужившие причиной их смерти, выглядели гораздо страшнее тех, которые оставляет холодное оружие.

— Мы пленники? — спросил я.

— Пока не знаю. По крайней мере покидать рощу запрещено. Да и бессмысленно. Здесь только отборный отряд, телохранители моего братца. Главные силы кольцом расположились вокруг.

— Это ты их, что ли, привел сюда?

— Скажешь тоже… Пока вы с папашей обделывали свои дела, я решил прогуляться по окрестностям. Твои слова о том, что за нами следят, не давали мне покоя. Сам понимаешь, встреча с братцем никак не входила в мои планы. Скоро я обнаружил следы двух соглядатаев. Один сумел уйти. Отпускать его живым было нельзя, но погоня привела меня прямиком в лагерь Замухрышки. Встретили меня там не совсем радушно, но жизни, как видишь, не лишили.

— Почему Отче не сумел защитить обезьян?

— Кое в чем ему трудно тягаться с Замухрышкой.

— А где он сейчас… твой братец?…

— Толкует о чем-то с отцом. Наверное, сам набивается в преемники.

— Надеюсь, зла старику он не причинит?

— Не знаю. Нашего старика трудно чем-нибудь достать. Если захочет, всегда вывернется. Но, если они столкуются, Замухрышка обязан будет помочь отцу покончить счеты с жизнью.

А не пора ли мне отсюда сматываться, подумал я, на всякий случай встряхнув флягу с зелейником. Меньше половины осталось. Только-только на обратную дорогу и хватит. А ведь еще Ирлеф надо выручить. Но все же дождусь встречи с пресловутым Замухрышкой. Чем, интересно, он меня обрадует?

Вынужденный пока довольствоваться исключительно обществом Хавра, я решил подробно расспросить его обо всем.

— В Дит ты, похоже, возвращаться не собираешься?

— Откуда мне знать. Неизвестно еще, как все здесь обернется. Может, подвесят нас за задние лапки и обдерут, как этих обезьян.

— Твой брат способен на такое?

— Это его любимое занятие. Можно представить, что он натворит, если станет преемником отца.

— А что бы ты натворил?

— Я? — Хавр горько усмехнулся. — Поздно говорить об этом… Я запутался, понимаешь! Тебе я могу признаться, так как чувствую, очень скоро наши пути разойдутся навсегда. Когда-то я был наивным мальчиком, верившим всяким сказкам о добре и справедливости. Я видел, как Сокрушения губят целые города, как уносят в неведомое близких мне людей. От природы мне была дана способность ощущать и понимать больше, чем другие. Уже тогда я связывал Сокрушения с существованием Предвечных, во что многие не верят до сих пор. Когда одно из Сокрушений едва не уничтожило наш дом, я открыл в себе способность противостоять им. И я решил спасти этот мир. Одолеть или изгнать Предвечных. Поэтому я ушел к дитсам. Это был единственный народ, хоть как-то боровшийся с тем, что они называли Изнанкой, то есть со всеми проявлениями жизнедеятельности Предвечных… Я позволил опоить себя зелейником. Стал их верным слугой. Десятки раз спасал город от разрушения. И все это оказалось бесполезным. Дитсы боролись не с причиной, а со следствием. Они не хотели верить в Предвечных. Они цеплялись за свои дурацкие Заветы. Они хотели только защищаться, но не наступать. Я так и остался среди них чужаком. К тому времени мой отец, связавшись с Предвечными, уже жил в обезьяньем дупле. Брат покорил все прилегающие к Окоему земли, основав свое собственное разбойничье государство. Сестра, давным-давно утратившая человеческий облик, пыталась разгадать тайны Стеклянных Скал. Сама она, конечно, туда соваться не смела, а посылала других. Глупых ребятишек, пьяных бродяг, калек, которым обещала вернуть здоровье, матерей, у которых брала в заложники детей. Видя, сколько зла творится людьми в этом мире, я постепенно изменил свое мнение о Предвечных. Ведь что ни говори, а они были здесь истинными хозяевами, а мы всего лишь пришельцы, случайные гости. Давно наблюдая за людьми, Предвечные утратили веру в них. Как говорится, махнули рукой. Грабьте, убивайте, насилуйте, ползайте в собственном дерьме, жрите и размножайтесь на здоровье. Только не мешайте… Став преемником отца, я нашел бы способ договориться с ними. Пусть они вновь обратят внимание на людей и заставят их наконец придерживаться каких-то законов. Пусть явят свою силу и накажут зло. Пусть дадут всем нам новый, истинный Завет и царствуют над нами мудро и справедливо.

— Э-э… — разочарованно протянул я. — Слыхали мы уже такое. Получится у вас то же самое, что и с зелейником. Будете насаждать добро под страхом смерти.

— Но страх хотя бы на первое время отвратит людей от зла. Тем более что это будет страх не перед себе подобными, а перед бессмертными и могущественными существами. А это совсем другое дело…

— А ты сам не можешь отвратиться от зла? Именно — сам? Один? Собираясь творить добро, ты нагородил столько лжи, интриг и преступлений, что привык к ним, как к старому удобному платью. Берегись, теперь тебя могут заставить истово служить злу. Недаром братец явился сюда одновременно с тобой. Значит, ему нужен не только отец, но и ты, а скорее всего — твои необыкновенные способности. Почему с ним пришло столько войска?

— Думаю, он двинется с ними дальше. На златобронников, а может, и на Дит.

— А как твой брат все же узнал о нашем походе? Ведь конечную его цель знал ты один? Да и все приготовления к вылазке происходили в тайне. А тем не менее шпионы Замухрышки заранее ждали нас за стенами города.

— Знаешь, как отец поддерживал связь со мной? В случае нужды он посылал ко мне гонцов — этих самых несчастных обезьян. Десятки их скитались по всем окрестным дорогам от Окоема до Окоема и орали: «Живущий в Дупле повелевает сыну…» Ну а далее все в подробностях. В конце концов какая-нибудь все-таки добиралась до Дита или попадалась мне во время странствий по Заоколью. Посторонних ушей мы не боялись, язык посланий был понятен только нам с отцом. Как оказалось, им владеет и Замухрышка.

— Последнее сообщение отца касалось меня?

— Да. Братец перехватил и его…

— Послушай, а как бы твой отец отнесся к тому, что ты заставил меня хлебнуть зелейника?

— Скорее всего ему это было бы безразлично. Он выполнил повеление своих покровителей, и только. Дальнейшее его мало интересует. Тем более что все это дело кажется мне весьма странным. Ведь тебе все равно не суждено уйти далеко от нашего мира. Ты обречен. Хотя воля Предвечных и сбудется. Таково пророчество, весьма неясное в целом, но в отношении тебя вполне определенное.

— Если бы я верил пророчествам, то давно лежал бы в могиле… Кстати, разве, став преемником отца или, как я привык называть подобных людей, Всевидящим Отче, ты утратил бы зависимость от зелейника?

— Всевидящий Отче? Хм, сказано неплохо… А относительно зелейника точно не знаю. Отче уже не совсем человек. Не такой, как ты или я. Пища и сон почти не нужны ему. Меняется не только душа, но и тело. А в крайней случае… Ты ведь убедился, что зелейник можно раздобыть и в Заоколье. Да и необязательно мне жить в дупле. Можно и в Дит вернуться. В новом качестве, думаю, меня бы там не отвергли. Не все в городе думают, как Ирлеф.

— Это верно. Кое-кто там соскучился по железной руке и сытой жизни. Ты бы пришелся весьма кстати.

— Могу уступить Дит тебе. Будешь править там вместе с Ирлеф. — Хавр скривился.

— Между прочим, если я вырвусь отсюда, как мне ее выручить?

— Нет тебе покоя… Пойдешь по Забытой Дороге до того самого места, где мы на нее в первый раз вышли. Потом ищи Соленое Озеро. Воды в нем на палец, а под ним — окаменевшая соль. Посреди озера торчит гранитный остров. Называется он Черный Камень. Вот там моя сестричка обычно и обитает. Только будь с ней осторожен. Та еще мегера… Конечно, без выкупа она тебе Ирлеф не отдаст. Выкручивайся как сумеешь. Если даже и придушишь ее, никто не зарыдает. Но повторяю, будь предельно осторожен. Она знается со всякими темными силами.

В это время чернокожие засуетились, сбились толпой у дерева, в котором обитал Всевидящий Отче, и приставили к отверстию дупла наскоро сколоченную лестницу.

— Кажется, что-то там случилось, — задумчиво вымолвил Хавр, а затем заговорил сбивчиво и торопливо: — Последние слова, которые хотел тебе сказать старик, примерно таковы. Так получилось, что он не смог полностью выполнить волю Предвечных. Ты не можешь двигаться против хода Мировремени. Твой Дух для этого недостаточно изощрен. Но это поправимо. Помнишь, мы не раз говорили о каких-то живоглотах? По словам отца, они действительно существуют. Это разум, очень чужой, почти потусторонний, непонятно почему лишенный собственного тела. Оболочка, в которой он существует, — лишь временное его прибежище. Вселяясь в человека, он вытесняет его собственный Дух и становится хозяином тела. Но это грозит лишь слабому, а тем более застигнутому врасплох Духу. Если человек оказывает достойное сопротивление, живоглот остается на окраине его сознания и уже не может причинить вреда новому хозяину. Наоборот, его советы и помощь могут быть весьма полезны. А главное, он имеет то, что отсутствует в тебе самом, с его помощью можно свободно перемещаться в Мировремени. Отец уверен: если ты постараешься, непременно одолеешь живоглота.

— Где хоть его искать?

— Найдешь, если захочешь, — бросил Хавр, похоже, уже утративший ко мне всякий интерес. — Или он тебя сам найдет.

По лестнице неторопливо спустился тщедушный и колченогий человечишка — действительно Замухрышка, ни дать ни взять. Семейство Хавра вообще не отличалось статью, но этот всех переплюнул. Шел он скособочась, переваливаясь, как утка, да еще упираясь правой рукой в поясницу. В левой он держал за шкирку обезьяньего детеныша, жалобно скулившего и поджимавшего задние лапки.

— Ишь, гаденыш, спрятался! — сказал он надтреснутым тенорком. — Затаился и слушает, о чем люди говорят… Кто дупло обыскивал? Чей отряд? Кто старший?

Один из чернокожих бросил оружие и на карачках быстро-быстро пополз к Замухрышке. «Встань!» — приказал тот и, когда команда была выполнена, безжалостно отхлестал провинившегося визжащей обезьянкой по лицу.

— На первый раз я тебя пощажу, — сказал Замухрышка. — Пойдешь пока носильщиком в обоз. А с этой твари сдери шкуру. Вишь, какая мягкая. Да чтоб ни одной дырочки не было! Живьем обдирай, если иначе не умеешь! На!

Еще раз хорошенько огрев по морде разжалованного в носильщики командира, он заковылял в нашу сторону. Две или три дюжины воинов следовали за ним, а в середине отряда несли изящные одноместные носилки и все стяги, до этого украшавшие дупло.

— Слушай, каким гадом наш старик оказался! — пожаловался Замухрышка брату. — Просил ведь его, умолял: «Сделай меня наследником!» Не хочет. Не такой я какой-то, оказывается! И ты не такой! Кто ему нужен, не знаю. Может, этот? — Он ткнул в меня кривым пальцем, но тут же, не дожидаясь ответа, отвернулся. — Ведь подыхает, давно подыхает, а за шкуру собственную цепляется не хуже этих хвостатых тварей. Разве это справедливо? Пожил сам, уступи место другому. Тем более что это твое собственное дитя… Я его часов шесть в этой бурде топил. Устал, руки затекли… — Он продемонстрировал нам свои натруженные ладони. — Мучается, гад, помереть не может, со своими знаниями не расставшись, а не сдается!

— Но сдался все же, — как будто с легкой иронией уточнил Хавр.

— Сдался! Куда ж ему деваться? Если надо, я бы его еще год из своих рук не выпускал. А все его фокусы стариковские мне давно известны. Не из таких ловкачей душу вытряхивал… Да, повозиться пришлось. Но потом, гляжу, стал слабеть, последние пузыри пустил и подох. Отмучился. С просветленным лицом отошел. А меня в тот же момент словно обухом по голове огрели. Мудрость его, значит, ко мне перешла. Все тут теперь. — Он похлопал по своей облезлой макушке. — Теперь Предвечные со мной совет держать будут. Я средь людей наиглавнейший. И ты, братец, о том тоже не забывай.

— Значит, не стали его Предвечные защищать, — задумчиво проговорил Хавр.

— А им-то что! — развел руками Замухрышка. — Какая разница, кто из людей эту службу будет править. Предвечным до наших дел, как Гробнице Вечности до дождика.

— Добился своего. Поздравляю. А сейчас чем собираешься заняться?

— Еще не знаю толком. Возможно, тебя домой провожу. Ты ведь нынче в Дите живешь?

— В Дите.

— Вот видишь, в хорошем городе живешь, а родного брата в гости не приглашаешь.

— Уж очень много у тебя провожатых. Боюсь, не прокормлю всех. Кроме того, через Переправу нужно идти. А златобронники на тот берег не всех пускают.

— Со златобронниками мы как-нибудь договоримся. У них кони, у нас корм. У них сундуки, у нас сокровища.

Старик здесь немало всякого добра накопил. Есть на что погулять.

— Дитсы народ серьезный. И гуляк не любят. Боюсь, не откроют они тебе ворота. Законы у них на этот счет строгие.

— Дураками будут, если не откроют. Ломать придется. Чего они, как чужаки, в своей берлоге сидят. Бастионов наворотили. Сломаем, снесем, сроем…

— Бастионы снесете? — Хавр с сомнением покачал головой. — С одними копьями? Без осадных машин? Что-то не верится.

— Зачем нам осадные машины? — удивился Замухрышка. — Ты будешь нашей осадной машиной. Снесешь парочку бастионов, а все остальное мы уж сами докончим. Согласен? Чего молчишь? Ты ведь по таким делам мастер… Еще в детстве умел с Перемежовками управляться.

— Тебе ответ сразу дать?

— Конечно. Я же не болтать с тобой явился. Теперь я не только владыка Приокоемья, но еще глаза и язык Предвечных. Ты сам к этому рвался, да промахнулся. Значит, придется меня слушать.

— Тебя? — переспросил Хавр. — Что-то мне с этой мыслью пока трудно свыкнуться. А знаешь, как мой спутник предложил назвать тебя? — Он кивнул в мою сторону. — Всевидящим Отче, ни больше ни меньше.

— Этот безродный бродяга смеет давать мне прозвища! — не по-хорошему удивился Замухрышка.

— Я, наверное, и в самом деле поступил опрометчиво, — пришлось признаться мне. — Лучшего прозвища, чем Замухрышка, для тебя действительно не подберешь. Разве что — Отцеубийца!

Некоторое время этот трухлявый гриб молчал, оглядываясь по сторонам (видимо, высматривал для меня подходящее дерево), потом почесал у себя за ухом и с наигранным добродушием сказал:

— Я про тебя, бродяга, все знаю. Поэтому трогать не буду. Прощаю ради такого торжественного случая. Иди своей дорогой и не лезь в наши семейные дела.

— Сюда я пришел не один, а вместе с твоим братом. И уйти собираюсь с ним. Ты согласен, Хавр?

— Нет! — Хавр отступил в сторону, словно опасался, что я, уходя, вскину его себе на плечо. — Действительно, не касайся наших дел. Иди своей дорогой.

— Иди-иди, пока я не передумал, — зловеще прошипел Замухрышка, становясь между нами. Его воины без промедления обнажили оружие.

— Пойду, не суетись понапрасну, как будто прищемил себе кое-что. Я пойду, но запомни — зря надеешься, что стал посредником между людьми и Предвечными. Всевидящим Отче нельзя стать путем насилия. Тебе показалось, что высокая мудрость и нечеловеческие способности снизошли на тебя. Ты мог воспринять только проклятие и ненависть умерщвленного тобой отца. В гнилом болоте вьют гнезда ядовитые гады, а не гордые орлы. Судьба твоя будет ужасна, и очень скоро ты в этом убедишься. Предвечные не карают людей за дурные проступки, но и никогда не прощают их.

Резкая боль рванула правую сторону моей челюсти, а после левую — я даже руку машинально вскинул, чтобы проверить, уцелели ли зубы. Затем я ослеп — сначала на один глаз, потом на оба. Вслед за этим отказал слух. Не знаю, сколько времени я простоял так, ничего не видя и не слыша, разрываемый сумасшедшей болью (это при том, что мои нервные окончания к боли малочувствительны, не знаю даже, как эту пытку выдержал бы обыкновенный человек).

— Ну? — наконец-то я услышал голос Замухрышки, доносившийся словно через вату. — Хочешь, я заставлю тебя наложить в штаны или откусить собственный язык? Хочешь?

Да что же это такое? Как он сумел так скрутить меня? Ведь мое сознание для него недоступно, я абсолютно уверен в этом. Неужели Замухрышка способен как-то воздействовать непосредственно на внутренне органы человека, минуя нервную систему? С такими фокусниками мне еще не приходилось сталкиваться. Надо удирать, пока не поздно!

— Все-все! Ухожу! — заплетающимся языком пробормотал я и, как бы прося пощады, вскинул руки.

— Запомни этот урок и постарайся больше мне не попадаться. — В голосе Замухрышки слышалось чванливое торжество.

Я едва мог различить его сквозь пелену слез, все еще застилавших глаза, но это отнюдь не помешало моему кулаку попасть в цель. Ощущение было такое, словно бьешь по гнилому арбузу.

— Мы еще встретимся! — пообещал я, но эти слова вряд ли кто мог расслышать, ибо произнесены они были уже в объявшей меня стихии Мировремени.

Уходить далеко в будущее я, конечно же, не собирался — надо было еще выручить Ирлеф, запас зелейника у которой был не бездонен. Но и тут имелись свои сложности. Как из автомата нельзя выпустить меньше одной пули сразу, так и в Мировремени минимальный бросок вперед равен примерно полутора-двум суткам. Но его еще надо уметь сделать — этот один-единственный бросок. Примерно с таким же успехом разогнавшийся на всю катушку спринтер может остановиться точно на линии финиша, а летающий лыжник затормозить на самом краю трамплина. Инерция потока Мировремени похлеще инерции движения.

И тем не менее я остановился именно там, где хотел. Но лучше бы я этого не делал! Вырваться из огня фантомной боли, чтобы оказаться во вполне натуральном пламени, — не лучшее решение проблемы личной безопасности.

Лес вокруг горел очень энергично, я бы даже сказал, с энтузиазмом — радостно гудя и постреливая в небо фонтанами искр, и хотя я пробыл в этом пекле всего несколько секунд, урон, нанесенный моей одежде, шкуре и шевелюре, можно было оценить как значительный.

После следующего, столь же осторожного шага в будущее я оказался среди все еще дымящегося пожарища. От деревьев не осталось даже пней, а от их обитателей — скелетов. Можно было подумать, что здесь только что случилось Сокрушение, занесшее в этот мир подарок откуда-нибудь из доархейских времен, когда юная, едва рожденная планета еще не успела остыть.

Оставляя в горячей золе глубокие следы, я добрел до края пепелища. Степь кое-где тоже выгорела, но ее растительность была слишком скудна, чтобы дать пищу для настоящего пожара. Засаду Замухрышка не оставил, понял, наверное, что сторожить меня — то же самое, что сторожить ветер.

Срок мой уже приближался, бередя душу и выворачивая нутро. Отпив глоток теплого зелейника, я двинулся через степь к Забытой Дороге и шел так без передышки, пока впереди не блеснула ровнехонькая струна рельса.

Здесь недавно жили люди, случайно оказавшиеся на пути Замухрышкиной армии — на вытоптанном поле медленно распрямляли колосья уцелевшие злаки, вокруг пожарища, поджав хвост, бродила осиротевшая псина, при Дороге валялась сброшенная с рельса самодельная тележка.

Веса в ней было не меньше тонны, и даже я в одиночку не смог бы установить ее на прежнее место. Пришлось подобранной на пепелище мотыгой отделить массивную пла т-форму (слонов на ней, что ли, возили!) от направляющей лыжи, выкованной в форме швеллера. Сработана она была грубо, с чрезмерно большими допусками, но по рельсу скользила, как клоп-водомерка по поверхности пруда. Отталкиваясь черенком мотыги, я для пробы прокатился по дороге в обе стороны и остался доволен ходовыми качествами этой железяки. Правда, сохранять равновесие на большой скорости было нелегко, но ведь сноровка — дело наживное.

Как мне представлялось, ехать надо было вправо, поскольку к Забытой Дороге мы вышли с левой стороны и все время двигались влево. Однако через несколько тысяч шагов, когда лыжа уже набрала приличный разгон, меня ожидал сюрприз — поперек пути сверкнул еще один рельс, пересекавший первый под косым углом, и я, не успев затормозить (да и нечем было), врезался в него. Лыжа, совершив кульбит, зарылась в песок, я же, соскочив в последний момент, отделался легким испугом.

Оба рельса были совершенно одинаковыми и уходили вдаль, насколько хватал глаз. Странно, Хавр мне про это ничего не говорил. Или забыл, или не захотел, или сам не знал. Куда же теперь податься? Если не принимать во внимание участок пути, по которому я уже прокатился, выбирать приходилось из трех направлений: вперед, влево, вправо. Типичная ситуация витязя на распутье, только придорожного камня с провокационными надписями не хватает.

Тут я вспомнил, что, добираясь к обезьяньей роще, мы почти все время двигались лесом. Из трех же разбегающихся в разные стороны рельсов лишь один — правый — уходил на горизонте в синеющую гребенку деревьев. Поколебавшись немного, я направил свою ничуть не пострадавшую лыжу именно туда.

Спустя примерно час с обеих сторон Забытой Дороги сомкнулись стены глухой чащобы, на первый взгляд ничем не отличающейся от той, через которую нам уже довелось однажды пройти. Ветер свистел у меня в ушах, а древесные стволы мелькали в таком темпе, что усмотреть среди них какую-нибудь памятную примету было просто невозможно. Пролетев последовательно над двумя реками, я стал постепенно снижать скорость — вот-вот в рельсе должен был появиться разрыв. Однако время шло, лыжа стремительно скользила все вперед и вперед, а лес неожиданно начал редеть. Миновав третью реку, я окончательно понял, что выбрал неверный путь.

Хотя я уже давно перестал отталкиваться черенком мотыги, лыжа не только не сбавляла ход, а, кажется, даже продолжала разгоняться. Чтобы лучше сохранять равновесие, я сначала присел, а потом прилег на ее бугристую холодную поверхность, шириной не превышающую трех пядей. Сейчас мы неслись со скоростью гоночного автомобиля, и было страшно подумать, что может случиться, если впереди окажется какое-либо препятствие.

Кроме неизвестно по какой причине нарастающего ускорения, меня беспокоило еще одно обстоятельство — размеренность Мировремени изменилась (теперь я подобные вещи ощущал очень ясно), как это бывает, когда где-то вблизи происходит деформация Миропространства. Секунды растягивались в минуты, минуты превращались в часы. Однако причиной этого было не готовое вот-вот разразиться Сокрушение, а нечто совсем иное — непоколебимое, мощное, пребывающее здесь испокон веку.

Мимо промелькнули последние деревья, низкие, разлапистые, словно приплюснутые к земле, и я увидел впереди мрачную, грандиозную, сверхъестественную картину — пространство, прорезанное до самого конца восходящей дугой дороги, загибалось кверху, вознося горизонт на недостижимую высоту. Краски земли и неба померкли, и все вокруг приобрело теперь зловещий багровый оттенок. Утратившая перспективу даль плыла и искажалась, словно один мираж спешил сменить другой.

Вот он, значит, какой, Окоем, подумал я. Стена предельно натянутого Миропространства, сдавившего Мировремя в тисках избыточного тяготения. Возможно, кто-то и живет в этом невообразимом, лишенном здравого смысла мире, но мне там. делать нечего.

Я попытался соскользнуть с лыжи, но это оказалось не так легко сделать — на меня словно навалили невидимый груз, не позволявший даже шевельнуть пальцем. Навстречу мне налетало что-то похожее на водную гладь — багровые маслянистые неподвижные волны вздымались ряд за рядом, словно барханы в пустыне, и я решил, что это мой последний шанс спастись. Неимоверным усилием я заставил себя перегнуться через переднюю кромку лыжи и загнать под нее черенок мотыги. В единый миг дерево обратилось в щепу, а лыжу лишь слегка тряхнуло, но этого было достаточно, чтобы меня как катапультой вышвырнуло вперед и в сторону. К несчастью, волны оказались лишь еще одной иллюзией, которая исчезла сразу же, едва я достиг ее границы. Зато принявшая меня горячая каменистая почва была вполне реальной…

Я полз тяжело и неуклюже, как дождевой червь, жаркой порой оказавшийся на асфальте. Я полз, обретая сознание, и полз, теряя его. Каждый раз, вновь приходя в себя, я видел вокруг другие деревья, другие камни и другие следы на рыхлом песке. Только рельс всегда оставался прежним — ровным, блестящим, бесконечным. Время от времени я насыпал на него горсть песка и следил, как тот уносится к Окоему. Когда же песок, распределившись ровным слоем, остался наконец неподвижным, я понял, что отполз на безопасное расстояние. Багровый свет уже погас, а искаженная, вывернутая кромка этого мира скрылась за вершинами деревьев.

Кое-как встав на ноги, я побрел вдоль края просеки, цепляясь за ветки кустарника. Все мои кости, кажется, были целы, зато внутри при каждом движении что-то болезненно екало, как у лошади с отбитой селезенкой. Первую реку я преодолел вброд (карабкаться по рельсу не было сил) и долго потом лежал на берегу, подставляя медленно текущей чистой воде то одну сторону лица, то другую. Предвечные, Иносущие, Хавр, Всевидящий Отче, Замухрышка, Ирлеф — как они все сейчас были далеки от меня. Плавный прохладный поток играл моими волосами, ласкал щеку, смывал кровь и грязь, уносил вдаль горечь, тоску, безысходность, накопившуюся в душе. Под тихий плеск воды я засыпал, просыпался и грезил наяву.

К реальности меня вернуло чувство голода и тот прилив свежей энергии, который побуждает хорошо отдохнувшего человека к немедленному действию. Наскоро подкрепившись сердцевиной все того же съедобного дерева, я осмотрел остатки своего снаряжения. Кроме лохмотьев одежды и разбитых сапог, при мне имелись только фляжка зелейника да нож весьма посредственного качества. И тем не менее все мои надежды были именно на него. Первым делом я вырезал в лесу две метровые чурки, каждую толщиной в пол-обхвата, и проделал в них глубокие пазы по размеру рельса. Поверьте, проделать все это обыкновенным ножом с пятнадцатисантиметровым лезвием было не легче, чем каменным топором вырубить пирогу из цельного ствола секвойи. Теперь осталось соединить чурки в единую жесткую раму, что я и сделал при помощи пары более длинных и тонких поперечин да лоскутьев своей собственной рубашки. Навалив сверху несколько охапок веток, я лег на это примитивное сооружение и обеими руками оттолкнулся от земли. Тележка заскрипела, дернулась и начала набирать скорость.

До места пересечения рельсов я добирался раза в два дольше, чем от него — до Окоема, зато без всяких приключений. Здесь я заново перевязал свою разболтанную конструкцию и вновь отправился в путь, на этот раз выбрав прямое направление. Вскоре по обе стороны дороги замелькали одиночные деревья, постепенно слившиеся в густой дикий лес. Когда же над моей головой бесшумно пронеслась пара летающих дисков, я обрадовался им как старым знакомым. Отдохнуть я позволил себе, только достигнув разрыва в рельсе. К концу второго дня пути я стал замедлять ход, внимательно посматривая по сторонам. Выручил меня случай — я заметил торчащий из зарослей угол чьей-то тележки. Конструкцией, да и манерой исполнения она не отличалась от той, которую я обнаружил у сгоревшей рощи. Чтобы поставить на рельс это устройство, требовалось усилие по меньшей мере четырех здоровых мужиков. Облазив окрестности, я обнаружил наше старое кострище и множество свежих следов, как человеческих, так и звериных.

Лес пересекало немало тропок, но я на всякий случай решил держаться от них в стороне. О сестрице Хавра мне почти ничего не было известно, кроме разве что смутных намеков, но знакомство с другими членами этой семьи не позволяло рассчитывать на задушевный прием.

Чащоба стала постепенно редеть, деревья выглядели все более хилыми, а подлесок исчез вовсе. Белесый налет покрывал все вокруг, и я почувствовал на губах солоноватый привкус. А выйдя на опушку, невольно зажмурил глаза — даже в обычном для этого мира мутном и рассеянном свете Соленое Озеро сверкало, как альпийский ледник. До сих пор мне казалось странным: из-за чего человеку (пусть даже и свихнувшемуся, если верить Хавру) жить в таком неуютном месте. А вот теперь я понял — из-за гипертрофированного стремления к безопасности. Подойти незаметно к Черному Камню, казавшемуся отсюда вмерзшим в лед кукишем негра, было невозможно даже теоретически.

Хрустя сапогами по соленому инею, я достиг кромки берега. Дождей давно не было, и на гладкой, как полированный мрамор, поверхности остались только редкие лужи. Стараясь не поднимать высоко ноги, я зашагал-заскользил по этому нетающему катку и успел уже одолеть добрую половину расстояния до острова, когда ощутил где-то под черепной коробкой легкий булавочный укол. Затем почти не ощутимое покалывание пробежало от надбровных дуг к затылку. Очень не люблю, когда со мной случается что-то одновременно новое и неприятное (все приятное, к сожалению, уже не может быть для меня новым). Во всяком случае, полагаю, что это вовсе не соль проникла в мои нервные цепи. Скорее всего кто-то проверял сейчас степень моего контроля над собственным сознанием — так иногда дружески похлопывают по плечам вероятного противника, дабы определить, есть ли на нем бронежилет. Ладно, щупайте. За свои мозги я спокоен. С ними даже максары ничего не могли поделать.

Остров тем временем приближался, резко контрастируя своей черной скалистой громадой с окружавшей его ослепительно белой плоскостью озера.

Ирлеф, подперев голову рукой, сидела на бережку и ласково смотрела на меня.

— Я уже и надеяться перестала, что ты придешь за мной, — сказала она.

— Если обещал, значит, приду, — сдержанно ответил я, оглядываясь по сторонам.

— Красиво здесь, правда?

— Правда. Зелейник у тебя с собой?

— Вот! — Она тряхнула висевшую на боку флягу.

— Тогда пойдем.

— Куда? — Она удивленно вскинула брови.

— Домой. В Дит.

— Как же я уйду, не поблагодарив хозяйку? — Глаза

Ирлеф выражали искреннее и глубокое недоумение. — Я ей стольким обязана!

— Чем же, интересно?

— Это долго рассказывать! Ты ведь ничего не знаешь. Я болела. Она меня вылечила. Накормила. Одела. — Ирлеф встряхнула лохмотья, в которые превратилась ее одежда, позаимствованная из сундуков смолокура. — И вообще она очень добрая.

— Ясно. — Я помолчал. — Значит, ты давно здесь?

— Не знаю, — беззаботно ответила она. — Я же болела, говорю тебе. Была без памяти. Зачем вы меня бросили одну?

— Так уж получилось. — Я не сводил глаз с черной скалы, похожей теперь уже не на кукиш, а на четырехзубый кастет, предназначенный для сокрушения континентов. Опасность могла таиться только там. — Ну а как же твои Заветы? Не забыла их еще?

— Что ты! — Она оживилась. — Каждый день повторяю. Хозяйке они тоже очень нравятся.

— Значит, так. — Я почему-то понизил голос до шепота. — У некоторых народов существует хороший обычай уходить не прощаясь. Вот мы ему сейчас и последуем.

— Нет! — Ирлеф вскочила и отбежала к скале. — Это нечестно! Это подло! Нельзя лгать! Нельзя наносить людям обиды!

— Хорошо. Что ты тогда предлагаешь? — Я медленно шел за ней, стараясь не делать резких движений.

— Войдем в ее жилище. Поблагодарим. Отобедаем на прощание. Ты расскажешь что-нибудь интересное. Она любит интересные рассказы.

— Интересные рассказы и я люблю. Да вот только детским сказочкам не верю.

— Ты злой! Ты не любишь беседовать с людьми! Я не пойду с тобой! Я умру! — У нее явно начиналась истерика. Надо было что-то делать.

— Хорошо, — согласился я. — Войдем. Поблагодарим хозяйку. Возможно, я что-то расскажу ей. Но есть не буду. Не голоден. И уйдем мы отсюда как можно быстрее.

— Вот и хорошо! — Она сразу успокоилась. — Дай руку.

Я давно уже приметил несколько пещер, прорубленных в скале у самого основания. Ирлеф тащила меня к центральной, имевшей почти правильную овальную форму.

Если это лабиринт, надо постараться запомнить очередность поворотов, подумал я.

Однако прямой полутемный тоннель вывел нас в просторный сводчатый зал, в углу которого, под огромной дырой пробитого в потолке дымохода, жарко пылала куча дубовых кряжей. Больше здесь ничего не было, кроме резного каменного стола, похожего на опрокинутое надгробие, за который меня и усадила Ирлеф.

— Вот видишь, как все хорошо. — Она ободряюще улыбнулась.

— Пока я еще ничего не вижу, ни хорошего, ни плохого.

Медленно тянулось время. Ирлеф продолжала улыбаться — то мне, то самой себе, то вообще неизвестно кому. Я как бы невзначай взял ее за руку и нащупал на запястье шрам, привлекший мое внимание еще в Дите. (По словам Ирлеф, его оставил клюв одного из слепышей, за которым она ухаживала в детстве.) Без сомнения, передо мной сидела именно Ирлеф. Или ее точная копия. Внезапно языки пламени в костре заколебались — где-то рядом открылась дверь, создав сквозняк. Затем раздались легкие шаги, и из темного угла зала выступила хрупкая женская фигура.

— Вот и она! — вскочила Ирлеф. — Моя хозяйка! Поприветствуй ее!

— Приветствую тебя, любезная, — сдержанно поздоровался я. — Твой отец и твои братья посылают самые добрые пожелания. Живи и здравствуй.

О смерти Всевидящего Отче я решил пока умолчать.

— Привет и тебе, любезный гость, — тоненьким голоском ответила вошедшая. — Надеюсь, мой отец и братья пребывают в добром здравии?

— В отменном.

Хозяйка подошла вплотную к столу и уселась на каменную лавку слева от меня. На вид я дал бы ей семнадцать земных лет, не больше. Васильковые глаза смотрели кротко, как у овцы. Девушку можно было назвать миленькой, если бы только ее лицо не портил слабый скошенный подбородок. Нет, сестру Хавра я представлял себе совсем иначе!

— Не встретил ли ты каких-нибудь затруднений на пути сюда? — спросила она.

— Никаких, любезная.

— Но до нас доходят слухи, что возле Стеклянных Скал путников поджидают всякие злые создания.

— Я прошел Забытую Дорогу из конца в конец и никого на ней не встретил.

— Приятно это слышать. Значит, мрачные силы, царившие в Стеклянных Скалах, утихомирились.

— Вероятно.

— Что еще слышно в дальних землях?

— Любезная, я от природы человек малопонятливый и неразговорчивый. Спроси точно, о чем бы ты хотела знать, и я отвечу, если смогу.

Сразу вышла заминка. Точный вопрос здесь мне задать или не могли, или не хотели. И вообще этот странный спектакль чересчур затянулся. А что, если схватить Ирлеф и рвануть на пару дней вперед? Но с Блюстителем Заветов (так и хочется сказать — с бывшим) что-то явно не в порядке. Как будто, ее опоили или заколдовали. Сумею ли я потом привести ее в норму?

— А сам ты ничего не хочешь попросить у меня? — выдавила наконец из себя девушка.

Надо было как-то расшевелить эту куклу. Может, даже спровоцировать на скандал. Когда обостряется разговор, возрастает и степень его откровенности. В запале можно брякнуть такое, чего никогда не позволишь в спокойной беседе.

— Попросить у тебя, любезная? Разве что несколько минут любви. — Я положил руку на колено девушки, а поскольку она никак не отреагировала на это, продвинул ее чуть дальше.

Безмятежное лицо юной хозяйки Черного Камня ничуть не изменилось, но я непроизвольно отдернул руку, едва не разорвав ткань юбки гребнем налокотника — упругое теплое бедро было сплошь покрыто глубокими шрамами, которые может оставить только кожаный, утяжеленный на конце бич.

— Среди людей встречаются странные существа, находящие удовольствие в самоистязании. Но ты, кажется, не из таких, — сказал я. — Кто нанес тебе эти побои? Шрамы совсем свежие. От них даже короста не отвалилась. Где я нахожусь, в тюремном застенке или доме честных хозяев?

Девушка молчала, потупив глаза, а из мрака, таившегося в дальнем от костра углу зала, уже раздавались шаги — на этот раз неспешные, уверенные, четкие. В освещенное пространство вступила женщина цветущих лет с бледным выразительным лицом.

— Ступай, — повелительно сказала она девушке.

— Мне надлежит снова поздороваться и передать тебе все приветы от родных, любезная? — процедил я сквозь зубы.

— Совсем необязательно, — надменно ответила она. — Достаточно будет, если ты разделишь со мной скорбь об усопшем отце.

— Мало есть людей в этом мире, о смерти которых я бы так искренне сожалел.

— Верю. Не он ли научил тебя избегать расплаты, ускользая в будущее? Но здесь я не советую тебе пользоваться этим умением. Возможно, сам ты и сумеешь спастись, но разум, да и сама жизнь этой женщины находятся в моих руках.

— Ты желаешь получить за нее выкуп, любезная?

— Желаю.

— Какой же?

— Тебе придется отправиться к Стеклянным Скалам. Ты слышал о таком месте?

— Приходилось.

— Считается, что это древний город. Но никто не знает, что это такое на самом деле. Неизвестно даже, кто в нем жил: люди, дьяволы или боги. В Стеклянных Скалах ты должен отыскать некий загадочный предмет, дарующий смертным красоту, здоровье и молодость. К сожалению, я не могу описать его приметы. По одним преданиям — это драгоценный камень, в котором заключена частичка души Вселенной. По другим — золотое зеркало, на котором никогда не засыхают капельки крови первого из Предвечных, пожертвовавшего своим бессмертием ради создания рода человеческого. Есть и много других преданий. Ты легко отыщешь место, где находится этот волшебный предмет. Немало людей в разные времена сумели добраться до него и вымолить то, что им было нужно. Так они и лежат там все до сих пор — красивые, юные, нетленные. Мертвы они или нет, нам неизвестно, и так же неизвестна причина, ввергшая их в такое состояние. Впрочем, это тоже может оказаться лишь преданием, ведь свидетелей, способных говорить, нет и не было. Взяв сокровище, ты вернешься сюда, к Черному Камню на Соленом

Озере. Взамен получишь эту женщину, сколько угодно зелейника для вас обоих и возможность продолжить свой путь.

— Зелейника достаточно и в Дите, — осторожно заметил я.

— Очень скоро от Дита не останется камня на камне. Мой брат Карнлайх, владыка Приокоемья, ведет туда своих воинов. Скоро на развалинах Дита волки не найдут пропитания, а змеи — укрытия.

— Новость, прямо скажем, неожиданная…

— Думай о себе, а не о дитсах. Они обречены. Принимаешь ли ты мои условия?

— Если судить по твоим словам, то, что мне поручено, — невыполнимо.

— Невыполнимо для простого смертного. Дитса, златобронника, урвакша. Ты же душой и телом совсем иной. Я прекрасно знаю об этом. Можешь, конечно, отказаться, но тогда вместо тебя я пошлю ее. — Она указала на продолжавшую улыбаться Ирлеф.

— Что с ней сейчас?

— Она просто спит. Я могу пробудить ее в любой момент.

— Я должен убедиться в этом.

— Хорошо. — Женщина вновь отступила во мрак. — Она проснется, но совсем ненадолго.

Словно услышав эти слова, Ирлеф вздрогнула и сразу переменилась в лице. Бессмысленная улыбка потухла, уступив место выражению полнейшей растерянности. Так, должно быть, выглядит человек, проснувшийся вместо своей постели в медвежьем логове.

— Это ты? Почему мы здесь? Что случилось? — Несвязная, захлебывающаяся речь перешла в стон, и, чтобы унять его, Ирлеф пришлось руками прикрыть рот.

Меня так и подмывало, схватив ее в охапку, нырнуть в спасительную стихию Мировремени, но я отчетливо сознавал, что обмануть хозяйку Черного Камня будет очень и очень непросто. Обо мне она знала не так уж мало, а кроме того, успела подготовиться к нашей встрече. Кто-то из братцев подробно просветил ее на мой счет.

— Все, хватит! — крикнул я в темноту. — Пусть спит дальше!

Ирлеф церемонно поклонилась мне, села, расправив складки несуществующего роскошного платья и передвинула на столе что-то, заметное ей одной.

— Прошу тебя, поешь. Не отказывайся. Сейчас я налью тебе вина, — проворковала она.

— Неучтиво торопить гостя. — Женщина вновь выступила на свет. — Но тебе не стоит здесь засиживаться. Мне известно, что ваш зелейник на исходе. Мои люди уже ожидают на Забытой Дороге. Они проводят тебя к Стеклянным Скалам и будут ждать там до тех пор, пока ты не вернешься или пока ожидание не утратит смысл.

— Тогда разреши мне последний вопрос, любезная. — Я уже стоял на ногах, вполоборота к выходу. — Зачем тебе молодость, здоровье и красота? Все это имеется у тебя в избытке. Люди редко хлопочут о том, чего никогда не теряли.

— Не задавай глупых вопросов. Вам, мужчинам, никогда не понять женщин.

— Так уж и не понять! — пробормотал я, покидая зал.

У Забытой Дороги меня ожидал отряд людей, одетых, словно кочевники пустыни, в плотные широкие бурнусы. Лица их почти целиком были скрыты туго повязанными платками, но для меня не составляло особого труда определить, что все они — женщины.

Без лишних разговоров амазонки споро водрузили тяжеленную тележку на рельс и почти в полном составе исчезли в зарослях. При мне осталось только три — две с шестами для разгона, одна с мешком припасов. Не знаю, находились ли они, подобно Ирлеф, в состоянии сна или просто были немы от рождения, но я не дождался ни единого ответа на свои вопросы. Никакой реакции не последовало и на мои казарменные шуточки: заигрывать с амазонками — все равно что флиртовать с каменными статуями.

Тележка неслась на удивление плавно, и, пользуясь редкой минутой сравнительной безопасности, я задремал. Последняя мысль, посетившая меня уже в полусонном состоянии, была такова: интересно, как эти дамы собираются перетащить тележку через разрыв в рельсе?

Снилась мне всякая ерунда — будто бы я бегу по городу Стеклянных Скал, представляющему собой не что иное, как обыкновенную свалку битого стекла, а за мной, верхом на роботе-метле, гонится Карнлайх Замухрышка. Вслед мне он швыряет огромные стеклянные осколки, я отвечаю тем же, и оба мы постепенно теряем пальцы, уши, клочья кровоточащей плоти, целые конечности…

Проснулся я от тряски да еще от того, что меня раз за разом задевали древесные ветки. Несколько десятков женщин, одетых во все те же глухие бурнусы, на плечах тащили тележку через лес, даже не удосужившись ссадить меня. Наверное, хозяйка Черного Камня держала здесь постоянный пост, не замеченный мной прежде.

Скоро тележка снова тронулась в путь, а я, не ожидая разрешения, залез в дорожный мешок. Еда там была, но отвратительная — какие-то засохшие комья, хлебные корки, небрежно обглоданные кости. Людям такую пищу не дают, ну в крайнем случае — обреченным на погибель рабам. Донельзя оскорбленный, я уже собрался было выбросить мешок вместе с его содержимым, но, вспомнив о своих провожатых, передумал. Кто знает, чем они привыкли питаться? Едят же некоторые саранчу и ласточкины гнезда, едят да еще и нахваливают. О вкусах не спорят даже в стране Предвечных.

Место, где мы остановились, не вызвало у меня никаких ассоциаций, хотя весь этот участок Забытой Дороги я изучил уже неплохо — как-никак третий раз его мерил. Обе речки мы уже миновали, а место потасовки с нежитью находилось, кажется, где-то впереди.

Одна из женщин, прихватив мешок, легко спрыгнула с тележки и рукой сделала мне приглашающий жест — слезай, мол. Галантно попрощавшись, я покинул экипаж и, опять же рукой, изобразил вопрос: «Куда идти? Налево, что ли?» Женщина с мешком кивнула и быстро пошла впереди меня.

Шагая по лесу, я все время ожидал, когда она, проводив меня до какого-нибудь ориентира, повернет обратно. Однако время шло, а моя спутница продолжала ходко вышагивать по едва заметной, но ей, очевидно, хорошо знакомой тропке. На меня она так ни разу и не обернулась. Не сомневалась, значит, что иду следом.

Постепенно это стало мне надоедать. Не в моих привычках прогуливаться с малознакомыми женщинами там, где за каждым кустом вас может поджидать опасность.

— Послушай, сестричка. — Я положил ей руку на плечо. — Не пора ли тебе поворачивать назад?

— Я должна сопровождать тебя. — Голос через ткань звучал приглушенно, но мне он был, кажется, знаком.

Бесцеремонно оттянув край платка, я убедился, что это та самая малышка, которая изображала хозяйку в первом акте фарса, так бездарно разыгранного в гостином зале Черного Камня.

— Куда? — удивился я. — К Стеклянным Скалам?

— Да, — ответила она, продолжая шагать как заведенная. — Я должна все время быть рядом с тобой и, если удастся, вместе с тобой вернуться.

— А если не удастся?

— Я должна быть рядом с тобой, — тупо повторила девушка.

— Ты здесь раньше бывала?

— Нет, никогда.

Вот как, подумал я. Если ты здесь никогда не бывала, откуда же тогда такое знание местности? Не исключено, что здесь бывал кто-то другой, памятью которого ты сейчас и пользуешься. Или это пользуются тобой… Сколько нас теперь? Двое? Или уже трое, если считать незримо присутствующую хозяйку? Чувствую, без ее колдовских штучек здесь не обошлось. Несчастная девушка — всего лишь ее глаза и уши.

— Долго нам еще идти? — спросил я.

— Мы уже почти на месте, — спокойно ответила она, как будто шла на вечеринку, а не туда, откуда никто еще не возвращался.

— Тогда я хотел бы немного передохнуть.

Не передохнуть я хотел, разумеется, а оглядеться и хорошенько подумать.

— Как прикажешь, — неожиданно легко согласилась девушка и присела возле своего мешка. — Есть хочешь?

— Нет. А ты?

Неопределенно пожав плечами, девушка отложила мешок в сторону. Она точно знала, как найти дорогу к Стеклянным Скалам, но не ведала, хочет ли в данный момент поесть.

Я тем временем загрузил работой свои разленившиеся (в отличие от тела) мозги. Впереди, значит, Стеклянные Скалы. Чем бы это могло быть? В памяти пусто. Никаких воспоминаний, никаких намеков. Хоть бы глянуть на них одним глазком. Пока известно только одно — там таится какая-то опасность. Что может угрожать людям на протяжении целой тысячи лет? Кровожадных монстров, роботов-убийц и всяких там мутантов сразу исключим. Поглядел бы я на того монстра, которого со временем не извели бы мои собратья по разуму. Радиация? Но радиация не убивает мгновенно, да и сказалось бы это давно в округе. А тут все деревья стройные, здоровые как на подбор. Болезни? Но и болезням нужно время, чтобы превратить в труп бравого искателя удачи. Что еще? Отравляющие вещества, гравитационные ловушки, межпространственные дыры, падающие с крыши кирпичи, песни сирен, сухопутные Сциллы и Харибды? Но из любой ловушки уйдет если не каждый десятый, то хотя бы каждый сотый. Нельзя век за веком губить людей одним и тем же способом. Теперь подытожим плоды моих умозаключений. Во-первых, загадочный убийца из города Стеклянных Скал бессмертен или способен бесконечно перерождаться. Во-вторых, он недоступен человеческому восприятию. В-третьих, он не ждет свою жертву, а активно ищет ее, в пределах своего местопребывания, естественно. Его атаки всегда внезапны и всегда неотвратимы. Вот только при чем здесь легенда о вечной молодости, красоте и здоровье?

— Может, ты хочешь еще чего-нибудь, кроме пищи? — прервала мои размышления девушка. — Твоя женщина осталась в Черном Камне. Я согласна заменить ее. Я служила для услаждения мужчин еще в ту пору, когда играла в куклы, и поэтому умею немало.

Говорила она все это без тени стыда или игривости, ровным, спокойным голосом.

— Нет, не хочу, — только и ответил я.

Взывать к ее нравственности или корить за разнузданность было так же бесполезно, как учить хорошим манерам манекен. Произнося разные слова, шагая по лесу, возясь со своим мешком, делая другие дела, она спала глубоким страшным сном, превращающим человека в чудовище. Сейчас, наверное, она была способна и убить кого угодно, и умереть сама.

— Ты не пожалеешь о моих ласках. — Словно не расслышав сказанного мной, девушка уже стаскивала с себя бурнус.

Тело моей спутницы могло бы пробудить желание даже у импотента с многолетним стажем, если бы только не это изобилие воспаленных, гноящихся шрамов, разнообразием форм и прихотливостью расположения достойных стать образцом для начинающих инквизиторов. Кроме тех, что оставляет бич, были и такие, которые могут нанести только раскаленные клещи. На правой ягодице красовалось глубоко вдавленное клеймо, уже утратившее четкую форму, а на левой груди отсутствовал сосок. Впрочем, это как будто вовсе не беспокоило девушку. Постояв некоторое время нагишом, она все с тем же тупым, нечеловеческим спокойствием оделась и сказала:

— Пойдем. Нам надо управиться как можно быстрее. Хозяйка не любит ждать долго.

Не знаю, для чего была проведена эта демонстрация. Если для моего устрашения, то цели она достигла прямо противоположной. Уж теперь-то я обязательно постараюсь вернуться к Черному Камню на Соленом Озере. Но совсем не для того, чтобы одарить его хозяйку красотой, здоровьем и молодостью.

— Что с тобой? Почему ты остановилась? — спросил я, когда мы, пройдя несколько сотен шагов, вышли… нет, не на поляну, а скорее на проплешину в лесу.

— Раньше я хорошо представляла себе дорогу, а сейчас все стало путаться в голове, — ответила она, недоуменно глядя по сторонам.

Возможно, тот человек, в теле которого злокозненная душа хозяйки однажды уже проделала этот путь, погиб именно здесь, подумал я, а вслух сказал:

— Может быть, я пойду первым?

— Нет, нет! — с неожиданной горячностью возразила она. — Не смей!

Она не только невольный соглядатай, догадался я. Она еще и смертница.

Под ногами похрустывало мелкое, похожее на шлак светло-серое крошево, сквозь которое свободно росли трава, кусты и деревья. Иногда попадались и следы человеческого пребывания — насквозь проржавевший котелок без дна, какое-то тряпье, подметка от сапога. Первая Скала открылась перед нами внезапно, едва девушка развела руками густые кусты, преграждавшие нам путь. Она была ненамного выше древесных крон и походила на оплывшую стеариновую свечу размером с добрый газгольдер. Поверхность ее действительно чем-то напоминала мутное, низкосортное стекло. А дальше свечи эти торчали уже целыми группами — то выстраиваясь в прямую линию, то образуя дуги. Одни скалы имели правильную цилиндрическую форму, другие больше напоминали конусы или полушария. Ничего страшного, а тем более таинственного не было в них — давно заброшенные игрушки великаньих детей, вросшие в землю, источенные временем, засиженные птицами.

Хотя я и шел позади девушки, но человека, сидевшего, полуприслонившись к стенке одной из Стеклянных Скал, заметил первым. Это мог быть кто угодно — принявший человеческую личину неведомый враг, приманка хитроумной ловушки или обыкновенный фантом, на которые оказался так щедр этот мир.

— Стой, — приказал я своей спутнице. — Замри на месте.

— Я его, кажется, знаю. — Она продолжала идти, не реагируя на мои слова. — Вот только имени не помню. Когда-то он служил у хозяйки привратником. Правда, давно, когда я была совсем маленькой.

Склонившись над неподвижным человеком, она дотронулась до его лица. Я невольно напрягся, но абсолютно ничего не произошло. Мертвецы не кусаются даже в городе Стеклянных Скал.

— Значит, живым ты его не видела уже давно? — Я медленно приближался к тому месту, где, широко раскинув ноги и склонив голову на плечо, восседал бывший привратник хозяйки Черного Камня.

— Очень давно. Поговаривали, что он отправился искать какие-то сокровища, да так и не вернулся.

— Отправился он с ведома вашей хозяйки?

— Конечно. Без ее ведома у нас никто и шагу ступить не посмеет.

Привратник выглядел так, словно вот-вот собирался проснуться. Густая грива волос падала ему на лоб, а молодая борода живописно обрамляла смуглое лицо. Я тронул его пульс, а потом проверил реакцию зрачков. И то и другое, естественно, отсутствовало, но трупное окоченение так и не наступило. Если не принимать во внимание всякую мистику, человек этот умер не позже трех-четырех часов назад.

— Ты не боишься покойников? — спросил я у спутницы.

— Нет. — То, как это было сказано, мне не понравилось. Семнадцатилетние девушки так не говорят.

— Проверь, нет ли на нем каких-нибудь ран.

Пока она возилась с телом привратника, я изучал окрестности с не меньшим вниманием, чем хиромант — ладонь своей невесты. Все могло иметь значение — любая трещинка на поверхности Стеклянной Скалы, любой причудливый камешек или след на земле.

— Ничего, — сказала девушка за моей спиной. — Ни единой царапины. Только одежда вся развалилась. Неужели он пришел сюда в этой трухе… Посадить его на прежнее место?

— Не надо. Думаю, это необязательно. Если увидишь еще какого-нибудь знакомого, скажешь мне.

Мы медленно пошли от Скалы к Скале, задерживаясь возле каждого бездыханного тела, которых тут, как выяснилось, было не меньше, чем купальщиков на июльском пляже. Некоторые были абсолютно голыми — одежда на них истлела в пыль. Мужчины, женщины, подростки лежали вперемежку — все сильные, пышущие здоровьем, с чистыми умиротворенными лицами. Никаких следов разложения, никаких мумифицированных останков, никаких скелетов. Все это напоминало отнюдь не погост, а скорее музей восковых фигур, где были собраны не худшие представители рода человеческого.

— Вот эту девочку я тоже знала, — говорила моя спутница, — и того мальчика. Они были братом и сестрой.

— Да-да, — рассеянно отвечал я, даже не глядя в ту сторону.

Чтобы узнать, как устроено яйцо, достаточно вскрыть одно-единственное. Сейчас меня интересовало совсем не это. Меня интересовало, кто и когда нападет на нас. Кроме того, мне не нравилось поведение девушки. Пусть бы и дальше она оставалась тем, кем была — равнодушно-спокойным манекеном, управляемым чужой волей. ан нет — что-то уже тревожило ее, что-то заставляло говорить слова, явно не предназначенные для постороннего уха, что-то туманило живым чувством прежде пустые глаза. Неужели связь между куклой и кукловодом стала ослабевать? Может, причина этого кроется в том, что здесь, в древнем, неведомо кем построенном и неизвестно почему заброшенном городе, властвует некий совсем иной, не терпящий соперников разум? То-то у меня самого такое ощущение, будто на мой мозг наводят прицел. Не обошлось ли тут без пресловутых живоглотов?

К этому времени в моей голове уже созрело несколько планов действия, и один из них нужно было реализовать как можно скорее, пока нить, соединяющая сознание девушки с Черным Камнем, не оборвалась окончательно. Выбрав место, где тела лежали особенно густо, едва ли не друг на друге, я, издав торжествующий клич, подхватил с земли причудливо сросшуюся друзу каких-то кристаллов, похожих на горный хрусталь (несколько таких штук я приметил раньше и в других местах).

— Вот то, что мы искали! — патетически воскликнул я, проворно пряча находку за пазуху. — Теперь можно возвращаться со спокойной душой. Хозяйка останется довольна.

— Значит, из-за этого прозрачного камушка она посылала нас на смерть? — с горьким удивлением произнесла девушка. — Чтобы принудить пойти сюда, меня жгли огнем, сажали связанной в бочку с пиявками, а потом по горло закапывали в соль! Где-то здесь должна лежать моя мать, пытавшаяся такой ценой купить мне свободу! Хозяйка загнала сюда десятки людей! Не верь ни единому слову этой гадины! Не возвращайся к ней! Какую бы услугу ты ни оказал ей, она все равно погубит и тебя, и твою подругу! Она ненавидит всех людей на свете, но женщин в особенности!

Внезапно что-то произошло. Что-то мгновенно и неуловимо изменилось вокруг, и этого нельзя было не почувствовать. Как будто невидимая и неслышимая молния промелькнула мимо меня, наэлектризовав воздух и заставив содрогнуться душу. Глаза девушки блеснули восторгом, она улыбнулась и с этой предназначенной уже для вечности улыбкой рухнула к моим ногам.

Теперь единственной целью был я, и атака не заставила себя ждать.

Пущенная в меня стрела не имела материально и структуры и не смогла бы пробить даже листок папиросной бумаги. Да и не стрела это была вовсе, а сгусток бездомного, никогда не имевшего собственного вместилища сознания, для которого единственно доступной и единственно желанной целью являлся человеческий мозг, где оно могло обрести приют и возможность существования в материальном мире.

Как ни готовился я к предстоящей схватке, нападение едва не застало меня врасплох. Если бы не броня, в свое время дарованная моему разуму жутким искусством мак-саров, удар мог бы оказаться роковым. Об этом красноречиво свидетельствовали человеческие тела, во множестве разбросанные по всей территории города Стеклянных Скал.

В моем же случае разум-кукушонок нарвался не на беспомощного птенца, обиталищем которого он собирался воспользоваться, а на вполне зрелого, к тому же не безоружного противника. Лишенный возможности свободно распространяться в коре чужого мозга и деморализованный столь неожиданным поворотом дела, он в ужасе (не дай вам Бог хоть краешком сознания ощутить ужас нечеловеческого разума) забился куда-то в подкорку — средоточие дремучих инстинктов и животных побуждений.

Но все это я понял потом, когда мгновенное, но незабываемое ощущение от схватки с совершенно иной, нечеловеческой сущностью немного улеглось. Еще я понял причину моей столь легкой победы. На меня набросился младенческий, едва народившийся разум. Да, я одолел легендарного живоглота, но всего лишь живоглота-ребенка. Ладно, пусть сидит себе в моей черепушке, привыкает. Возможно, когда-нибудь мы сумеем найти общий язык.

Некоторое время я еще стоял неподвижно, ожидая, пока пройдет чувство головокружения, сопровождаемое сумятицей застилавших взор неуловимых образов (возможно, это было искаженное. отражение раздиравших живоглота страстей), а потом склонился над девушкой. В момент переодушевления она дивно похорошела и даже сейчас, за порогом человеческого бытия, продолжала улыбаться. Впрочем, ее, как и всех других лежавших вокруг людей, нельзя было назвать мертвецами. Сердца их не бились, и легкие не дышали, но в мозгу жил и вызревал неведомый разум, черпавший энергию совсем из иных источников, нежели процессы метаболизма.

Когда-нибудь ты оживешь, подумал я, глядя на девушку. Но оживешь уже не человеком. И все равно — желаю тебе счастья и удачи.

Безо всяких приключений я добрался до Забытой Дороги. Оставшиеся при тележке слуги хозяйки не выразили ни радости по случаю моего возвращения, ни печали по поводу исчезновения своей подруги.

И вот я вновь оказался перед Черным Камнем, торчащим посреди Соленого Озера. За время моего отсутствия здесь ничего не изменилось, только Ирлеф уже не встречала меня на бережке, как прежде.

— Эй, хозяйка! — крикнул я. — Выходи, потолкуем. Спустя несколько минут во мраке входного отверстия кто-то шевельнулся и голос, до того искаженный акустикой пещеры, что нельзя было даже разобрать, мужской он или женский, произнес:

— Войди внутрь, тебя ждут.

— Говорить будем только здесь, — ответил я. — В темноте на меня почесуха нападает. Если хозяйка не может выйти сама, пусть пришлет кого-нибудь.

— Тон твоих речей обнаруживает гордыню и несдержанность. — Женщина, которую я видел в каминном зале, показалась в дверном проеме. — И еще ты пытаешься набить себе цену.

— Не себе, а своему товару. Он у меня и вправду недешевый.

— Может быть. Но это всего лишь товар, который можно перекупить, украсть или сторговать в другом месте. А у меня человеческая жизнь, одна-единственная и неповторимая.

— Ты сегодня вдоволь поела и сладко выспалась. А я с дороги, усталый и голодный. Поэтому давай обойдемся без лишних слов. Условия нашего договора, надеюсь, не изменились?

— Значит, ты принес то, за чем тебя посылали? А где же твоя спутница?

— Не знаю, как насчет здоровья, но красоты она получила столько, что решила сюда не возвращаться.

— А ты, значит, вернулся…

— Как договаривались.

— Где… тот предмет? Покажи.

— Неужели ты ставишь под сомнение мои слова, любезная?

— Как раз и нет. Доказательства буквально написаны у тебя на лице. Можешь полюбоваться.

Что-то блеснуло в воздухе, и я, машинально вскинув руку, поймал маленькое зеркальце в простой железной оправе.

Мне предлагали полюбоваться на себя самого. Занятно! Неужели за время похода к Стеклянным Скалам у меня выросли рога или посинела борода? Не теряя из виду женщину, продолжавшую держаться в тени, я все же глянул в зеркало. Уж и не упомню, когда мне в последний раз доводилось созерцать собственную физиономию, но то, что я увидел, мне определенно понравилось — усталые, но вполне ясные глаза, слегка огрубевшая, однако гладкая, почти без морщин кожа, пристойная борода без признаков седины. Даже шрамы, полученные мной в последних заварухах, необъяснимым образом исчезли. Ну прямо странствующий рыцарь времен короля Артура и королевы Гиневры!

Теперь мне стало ясно, что имела в виду обитательница Черного Камня, говоря: «Доказательства буквально написаны у тебя на лице». Живоглот, не затронув моей внутренней сущности, все же успел повлиять на внешность. Вселяясь в новые тела, эти эфемерные создания первым делом приводили их в идеальное физическое состояние. Так человек, въезжающий в новый дом, наводит в нем порядок. Ну что же, малыш, спасибо и на этом. Уверен, теперь мои ставки в торге с хозяйкой возрастут.

— Это еще что! — подлил я масла в огонь. — Видела бы ты, какой стала ваша девчонка! Ну прямо сказочная королева! Впрочем, как бы ты могла ее увидеть. Разве что в зеркало…

Женщина молчала, игнорируя подпущенную мной шпильку. И вообще вела себя она довольно странно — время тянула, что ли.

— Хочешь получить свою подругу сейчас? — наконец спросила она.

— Сейчас и в безупречном состоянии.

— Что ты имеешь в виду?

— Твои упражнения по части издевательств над людьми.

— Значит, маленькая негодяйка все же наплела тебе всяких небылиц. Ее наказывали за вполне определенные проступки. Сама виновата. Добрые слова до нее не доходили.

— Зато доходили бичи и раскаленные клещи.

— О своей подруге можешь не беспокоиться. Очередь до нее не дошла… Можешь убедиться сам.

Женщина посторонилась, пропуская Ирлеф, которая хоть и приблизилась к выходу из пещеры, но порог все же не переступала.

— Пусть она подойдет ко мне, — сказал я.

— Сначала отдай то, что принес с собой.

Держа в вытянутой руке обернутую тряпкой друзу, я осторожно подобрался к пещере и, обхватив Ирлеф за талию, резко рванул к себе. Женщина попыталась помешать мне, но сделала это крайне неловко. Причину этой неловкости я успел рассмотреть — на ее длинных красивых пальцах начисто отсутствовали ногти, вырванные с мясом, видимо, совсем недавно. Так, значит, и это не сестра Хавра! Еще одна зомбированная марионетка!

Ирлеф что-то неразборчиво бормотала, уткнувшись мне в грудь, и, увлекая ее за собой, я отступил назад.

Женщина, протягивая ко мне уже обе изуродованные руки, горестно вскрикнула и исчезла во мраке пещеры, словно пылинка, сдутая ураганом. Создание, возникшее на ее месте, без всякого сомнения, являлось истинной хозяйкой Черного Камня. Хавр, бесспорно, был прав, когда говорил, что она давно утратила человеческий облик. Эта безобразная груда мяса, ни в единой форме не сохранившая сходства не то что с людьми, но даже и с высшими позвоночными, задрапированная в умопомрачительные ткани и сплошь обвешанная драгоценностями, не шла, а перетекала, подобно амебе, не говорила, а задушенно хрипела, пуская изо рта обильную слюну. Больше всего почему-то меня поразили не черные обломки ее клыков, не бородавка величиной с яйцо, закрывавшая один глаз, не бельмо на другом, не сбившийся в сторону огромный парик, из-под которого виднелась чуть ли не кабанья щетина, а ярко-розовая, сочащаяся язва на виске, окруженная кромкой засохшего грязного гноя.

— Отдай! — Я с трудом мог разобрать ее трубную, но невнятную речь. — Отдай мне сокровище Стеклянных Скал! Отдай по-доброму, если дорожишь жизнью!

— Не подходи! — Я вскинул руку с друзой над головой. — Или я сейчас же расшибу эту штуку о камень! Пока моя спутница не проснется, я не стану даже разговаривать с тобой!

— Пусть проснется, если ты этого хочешь! — одновременно хрипя, гундося и шепелявя, возвестила хозяйка.

В тот же момент я ощутил, что Ирлеф вздрогнула всем телом, как это бывает со спящим, в сны которого вторгается кошмар. Вскинув голову, она недоуменно глянула на меня, потом отстранилась и, заметив хозяйку, пронзительно закричала. Не знаю, как долго мог бы продолжаться этот крик, если бы я не зажал ей рот ладонью. Интересно, что же такое нужно сделать с человеком, чтобы так его напугать!

— Дай нам сначала уйти, — безо всяких околичностей обратился я к хозяйке (назвать ее «любезной» язык не поворачивался). — А то, что ты возжелала, я оставлю на том берегу. Дай нам хоть ничтожный шанс на спасение.

— Нет! Отсюда ты уйдешь с пустыми руками! Спасайся сам и спасай свою девку, пока я не передумала! И даже не пытайся обмануть меня. Я не так проста, как мой братец, одичавший в своем Приокоемье! Ведь я же знаю, что ты хочешь сбежать в будущее! Один раз тебе это удалось! Но второго случая не представится! Попробуй только сунься туда! Ну попробуй, попробуй! — В ее воплях звучали издевка и мстительное торжество. Можно было не сомневаться, что она заранее приготовила мне какой-то неприятный сюрприз.

— Чем впустую пробовать, лучше уж самому голову о камни разбить, — рассудительно ответил я.

— Ага, догадался! — Хозяйка зашлась от злорадного хохота, причем каждая часть ее тела сотрясалась отдельно и не в такт с остальными. — Ты как раз и стоишь сейчас под своим могильным камнем, только не видишь его! Заказана тебе дорога в будущее! Заказана! Кое-чему я тоже успела у папаши научиться!

— Ну, Кеша, выручай! — Я обратился к живоглоту по имени, которое, неизвестно почему, вдруг пришло мне на ум. — Выручай, миленький! Иначе нам обоим крышка!

— Время истекло! — прорычала хозяйка. — И, значит, жить тебе осталось всего мгновение. Жить как прежде, человеком. А вот подушкой для моих булавок и кровавым мясом для моих бичей ты просуществуешь еще долго.

— Ну, если так, забирай свое сокровище! Все здесь — и красота, и здоровье, и молодость. Лови! — Я изо всей силы запустил в нее друзой.

Хозяйка, безусловно, была наделена многими необыкновенными способностями, но голкипер из нее получился бы примерно такой же, как и балерина. Увесистый кварцевый многогранник угодил прямо в ее необъятную рожу и если не лишил последних зубов, то порядочно ошарашил. Воспользовавшись этой секундной заминкой, я вместе с Ирлеф нырнул в предупредительно разверзшийся, но невидимый для нас самих, омут времени. Метил я, конечно же, не в будущее, где нас не ожидало ничего хорошего, а в прошлое.

Конечно, с моей стороны это было не меньшим риском, чем попытка начинающего пловца переплыть Ниагару вблизи водопада. Меня успокаивала лишь мысль о том, что в случае неудачи наша смерть будет быстрой и безболезненной, тогда как стараниями хозяйки Черного Камня она могла растянуться на много кошмарных месяцев. Однако все прошло настолько удачно, что я сначала даже не поверил в счастливый исход. Отчетливо мне запомнился только удар неведомо откуда взявшейся силы, всколыхнувший окрестное Миропространство, которое в свою очередь перекосило, вывернуло, сжало и погнало назад клочок Мировремени, прихвативший с собой и два человеческих существа — все это слилось в единую бесшумную вспышку, — и вот мы уже снова стоим, обнявшись, в нескольких шагах от Черного Камня и только его страхолюдная хозяйка не просматривается ни вдали, ни вблизи. Удалось! Не зря все-таки живоглот квартирует где-то в моем подсознании. Без его содействия у меня, конечно, опять бы ничего не вышло. Еще раз спасибо, Кеша!

Времени на разговоры не оставалось, и я, волоча за собой Ирлеф, помчался через Соленое Озеро к берегу. Начинались обещанные Всевидящим Отче парадоксы. Я бежал, спасаясь от злой ведьмы, и в тот же момент другой точно такой же «я», хоть и на несколько дней моложе, еще только приближался к ее обиталищу. Ирлеф бежала вместе со мной, а другая Ирлеф, одурманенная чужой волей, тенью скиталась по мрачным залам Черного Камня. Хотелось бы знать, будет ли участь наших двойников тождественна нашей или сестрица Хавра рассчитается с ними за все.

Мы наконец-то благополучно пересекли слепяще-белое, идеально ровное пространство, самой природой словно предназначенное для игры в догонялки, и, лишь оказавшись под защитой хилого, изъеденного солью леса, смогли переброситься парой слов.

Расстояние от Забытой Дороги до Переправы я намеревался преодолеть за один переход, однако где-то на его середине силы покинули мою спутницу и нам пришлось устроить привал едва ли не в чистом поле. Здесь я рассказал Ирлеф о всех моих приключениях, начиная с того момента, когда ее похитили слуги хозяйки: о сражении с последними хранителями Забытой Дороги, об обезьяньей роще, о живущем в дупле Всевидящем Отче, о его невероятных способностях, о собственных успехах и неудачах, о нападении Замухрышки, о моем побеге, об Окоеме, о Стеклянных Скалах, населенных живыми мертвецами, о несчастной девушке, оставшейся там дожидаться своего жуткого воскрешения, и о побежденном живоглоте. Не пощадил я и Хавра, встретить которого в этом мире уже не надеялся. Ирлеф молча выслушала меня, не задав ни одного уточняющего вопроса, а затем тихо сказала:

— Прошу тебя, только не расспрашивай меня ни о чем. Я должна непременно забыть все, что связано с Черным Камнем, иначе просто не смогу жить дальше.

— Разве ты помнишь что-нибудь? Мне казалось, что ты спала на ходу.

— Может быть, это и есть самое страшное. Я не принадлежала себе. Ходила, подчиняясь чужой воле, улыбалась чужой улыбкой, говорила чужими словами, послушно исполняла все, что меня заставляли делать. А заставляли меня там делать такое… — Ее всю передернуло. — Но какая-то часть моей души оставалась бодрствующей. Совершенно беспомощной, но зрячей и все понимающей. И я, творя всякие низости и позволяя творить их над собой, видела все это как бы со стороны.

— Постарайся забыть, — сказал я. — Не растравляй себе душу.

— Легко сказать! Ведь это было со мной, а не с кем-нибудь другим. Мои руки, мой рот, моя душа обесчещены. Разве я могу после этого называть себя Блюстителем Заветов? Вернувшись в Дит, я немедленно сложу с себя эти полномочия. Пусть Сходка изберет для меня любое наказание. Даже лишение зелейника. Я на все согласна.

— До Дита еще надо добраться. Ведь войско Замухрышки двинулось именно против него. Если только златобронники не задержали их на Переправе…

— Почему ты сразу не сказал мне об этом? — Ирлеф вскочила.

— Не хотел зря беспокоить. Ведь еще неизвестно, как далеко в прошлое мы проникли. Возможно, Замухрышка уже преодолел Гробницу Вечности, а возможно, еще только приближается к обезьяньей роще. Не забывай, мы чужие в этом времени.

— Что же нам делать?

— Нужно как можно быстрее добраться до Переправы. Правду мы узнаем только от златобронников.

— Тогда пошли немедленно!

— А ты сможешь?

— Но ведь от этого зависит безопасность Дита. Кроме нас, некому предупредить его защитников. Все хваленые соглядатаи Хавра на поверку оказались выдумкой.

Впрочем, уйти далеко в тот день так и не удалось. Не дали. Снова путь нам преградили богоискатели-каплюжники, от чьих праведных трудов переставала родить земля, а от искусства варить пиво страдало военное дело.

Несколько десятков вооруженных серповидными пиками и зарукавными кистенями богатырей гнали нас до тех пор, пока не загнали в котловину, со всех сторон оцепленную на удивление трезвым, а следовательно, боеспособным войском. Попались в эту ловушку не мы одни. Мало того, что возле дымных, еще не разгоревшихся в полную силу костров уже лишали жизни оленей и диких быков, в полон к блудным детям бога Важлака угодило немало всякого бродячего и торгового люда.

С каждым из наших товарищей по несчастью разбирались хоть и не долго, но очень въедливо. Первый вопрос был таков: «Веруешь ли ты в истинного и могучего Бога Мозголома?» Тех, кто верил, оставляли в живых, но озадачивали следующим вопросом: «Ожидаешь ли ты его второго пришествия?» А уж потом всех, якобы ожидавших этого, срезали окончательно: «Тогда укажи место, где пребывает тело Бога Мозголома, после вкушения которого на людей снисходит неземная благодать». Последний вопрос как раз и служил камнем преткновения, в некоторых случаях способным брать на себя функции плахи.

Мне, конечно, не составляло труда по дорожке четвертого измерения уйти от этих вконец обнаглевших адептов мной же самим придуманной веры. Но я не забыл предупреждение Всевидящего Отче об опасности чересчур частых проникновений в прошлое, а отправившись в будущее, боялся безнадежно отстать от Замухрышкиного войска. Намного проще для меня было бы исполнить сокровенное желание каплюжников: место, где рос вожделенный куст, я хорошо помнил, а тем более это было нам по пути.

В экспедицию за святым причастием мы тронулись в окружении каре суровых воинов, не смевших и поверить в привалившее им счастье. Но на месте все оказалось гораздо сложнее, чем я предполагал. Совсем недавно здесь кто-то кого-то поджидал в засаде, а потом обе стороны рьяно рубились на мечах и топтали друг друга копытами верховых быков. Победный пир, совмещенный с тризной, закончился для победителей грандиозным расстройством пищеварения, что также не могло не сказаться на переменах в запомнившемся мне пейзаже.

Отыскать полузасохший по вине Хавра куст мозголома удалось лишь чудом. Смертник-каплюжник, в котором я узнал жреца, оппонировавшего мне в недавнем религиозном споре, отведав кусочек очищенной от коры древесины, впал если и не в состояние благодати, то в неистовство: порвал веревки на руках и укусил старейшего из старейшин.

— Велик Бог Мозголом! — с благоговением говорила стража. — Даже еретику даровал силу.

Спустя час причастились все, кто не поленился. Употреблены были даже корни, а потом и кора благодатного растения. После этого, по доброму обычаю, каплюжники перешли к силовым единоборствам, выяснению личных взаимоотношений, разборке по поводу давних обид и поношению справедливо низвергнутого Важлака, которого именовали уже не Богом, а истуканом проклятым.

Можно было и сматываться потихоньку, однако старейший из старейшин, которого протрезвил коварный укус жреца-идолопоклонника, о нас не забыл.

— Куда же вы, родимые, путь держите? — с елейной улыбочкой осведомился он. — Неужели не собираетесь среди нас второго пришествия дожидаться?

— Да недосуг что-то, — ответил я. — Надо веру в Бога истинного дальше нести: к златобронникам, к дитсам.

— А то оставайтесь. — Он оглянулся по сторонам, но позвать на помощь было некого: Бог Мозголом одолел даже самых здоровенных каплюжников. — Содержание царское положим. По овце в день, по ковшу пива да по бабе свежей… Тебе мужика, соответственно. — Он критически оглядел Ирлеф.

— Боюсь, что на тот год у вас овцы передохнут, а пиво не удастся, — печально сказал я. — Дело к тому идет.

— Да и мужикам вашим вовсе не бабы нужны, а дурь всякая, — добавила Ирлеф.

— Значит, все же уходите? — вздохнул каплюжник. — Не передумаете?

— Уходим. Привет передавайте Богу истинному.

Не знаю, откуда только у Ирлеф брались силы, но за весь последующий путь она ни разу не остановилась и не присела, а упав, тотчас поднималась. Однако, как мы ни спешили, Замухрышка опередил нас — это стало ясно на подходе к той самой Хляби, где мы едва не погибли.

Нынче она представляла собой довольно жуткое зрелище. Тут и там в расквашенной тысячами ног болотной жиже валялись раздутые, словно накачанные воздухом человеческие тела. Даже малая стайка гнуса не вилась над ними — всем нашлись жертвы, все сейчас готовились к метаморфозе, старательно выедая изнутри податливую человеческую плоть. Некоторые трупы уже развалились, выпустив на свет легионы шишкообразных гадов, каждый из которых вскорости должен был породить новые полчища гнуса. Через месяц-другой это болото обещало стать не менее опасным местом, чем Одурник или Окаянный Край.

Гробница Вечности возвышалась над миром все так же непоколебимо и грозно, и от того, что я узнал природу этого явления, зрелище не стало для меня менее величественным. Три пары конных златобронников сторожили Переправу с этой стороны. Я смиренно заговорил с ними:

— Скажите, любезные, не проходило ли здесь войско владыки Приокоемья?

— Совсем недавно оно было здесь, — ответил златобронник, лицом напоминавший ангелов Рафаэля. — Эти дикари отказались внести положенную за Переправу плату и завязали бой с нашими отрядами.

— Значит, вы отразили их? — В голосе Ирлеф звучала надежда.

— Да. На ту сторону они перешли только после того, как заплатили втрое больше против первоначальной цены.

— Куда же они двинулись потом? — спросил я.

— Это нас мало интересует. Я только слышал, как они говорили между собой, что в Дите найдется достаточно сокровищ, чтобы возместить все их убытки. Перед собой они погнали всех бродяг и разбойников Окаянного Края. Теперь тот берег свободен вплоть до Межречья.

— А нас вы пропустите, любезные?

— Заплатите сколько положено и можете идти.

— У нас нет с собой ничего ценного.

— Нищим на том берегу делать нечего. Возвращайтесь восвояси, а когда разживетесь чем-нибудь, приходите опять.

— Нельзя ли мне тогда переговорить с вашей доблестной сестрой, которая прозывается Асмелой, Держащей Знамя Змеи? — Это был наш последний шанс благополучно преодолеть Гробницу Вечности.

— Откуда тебе известно это имя? Мы никогда не называем своих имен чужакам.

— Не так давно она проявила участие ко мне и моим спутникам. Может быть, она вновь снизойдет к нашей просьбе.

— Все Держащие Знамя Змеи погибли в последнем сражении. — Одна из женщин-воинов подъехала к нам поближе. — Им довелось первыми принять удар банд Приокоемья. Асмела была моей любимой сестрой, и я сама поднесла факел к ее погребальному костру.

— Прости, любезная, мы не знали об этом. — Я опустил глаза.

— Ты запомнился мне, чужак, — продолжала женщина. — И ваш разговор с Асмелой я не забыла. Впоследствии мы не однажды вспоминали о нем. Если ты так стремишься на ту сторону, я могу сама назначить плату за пользование Переправой. Уверена, она не покажется тебе чрезмерной. Этой платой будет твоя любовь. Ко мне или к любой другой из наших сестер. Можешь выбирать сам. Но предупреждаю: чтобы мы остались довольны, тебе придется постараться. — Отдав поводья сидевшему позади нее мужчине, прекрасная воительница соскочила с коня.

Пока я, несколько смущенный таким предложением, подыскивал ответ, вперед выступила Ирлеф.

— То, что ты предлагаешь, не любовь, а блуд. Что пристало скоту, недостойно человека. Прежде чем соединятся тела, должны соединиться души. Можешь пронзить меня своим мечом, затоптать лошадью, но я не позволю тебе даже прикоснуться к этому человеку. Никогда, пока я жива! Слышишь, раззолоченная потаскуха!

— Как не откликнуться на такую просьбу! — усмехнулась подруга Асмелы, одним молниеносным движением выхватывая из ножен свой меч. — Куда ты предпочитаешь получить удар? В голову или в сердце?

— Нет, не надо! — Я ухватил брыкающуюся Ирлеф поперек туловища и попытался оттащить обратно. — Не слушайте ее! Она не в себе! Сейчас мы уйдем отсюда! Не обращайте внимания на ее слова! Стойте и дальше у своей Переправы!

— Почему же я не должна обращать внимание на ее слова? — Женщина-воин, не глядя, швырнула меч обратно в ножны. — Они впечатляют. Это слова истинной любви. А за любовь прощается многое. Можете идти на ту сторону. Путь для вас открыт.

Еще не веря в удачу, я потащил Ирлеф к Переправе, но в двух шагах от тускло переливающейся призрачной стены меня остановили слова нашей спасительницы:

— Воины, прошедшие здесь накануне, были вашими друзьями или врагами?

— Врагами, — ответил я. — Мы должны опередить их.

— Если так, возьмите моего скакуна. Он одним духом домчит вас куда угодно. Приходилось ли кому-нибудь из вас ездить верхом?

— Для меня это достаточно привычное дело, любезная, — заверил я.

— Тогда садитесь в седла. — Она подвела к нам своего огромного гнедого жеребца. — Добравшись по назначению, можете о нем не беспокоиться. Он сам отыщет дорогу домой. Никто не посмеет тронуть коня златобронников.

Когда мы взобрались в высокие жесткие седла, она обошла жеребца кругом, проверяя длину стремян, а затем, глядя снизу вверх, поманила меня пальцем.

Наверное, хочет поцеловать, подумал я, наклоняясь, но вместо этого получил увесистую оплеуху.

— А это тебе за потаскуху. Пусть будут наказаны не уста, произнесшие хулу, а уши, слышавшие ее. Я расплатилась за обиду, а со своей женщиной разбирайся сам.

Конь смело ступил в пустоту, упруго прогнувшуюся под ним, но, прежде чем окончательно кануть под сумрачный полог Гробницы Вечности, я оглянулся. Женщина в узкой золоченой кирасе, в коротком парчовом плаще, с копной пышных перьев на шлеме, женщина с пугающе прекрасным лицом все еще стояла на самом краю обрыва — и это, несомненно, было самым впечатляющим зрелищем, которое мне довелось увидеть за все время пребывания в этом мире.

Я не очень хорошо помнил путь, которым мы добирались от Дита до Переправы, но одно знал точно — он предназначен скорее для пешего разведчика, озабоченного больше скрытностью, чем скоростью передвижения, а отнюдь не для всадника, дорожащего каждой минутой. Поэтому короткой дороге через глухомань я предпочел более длинную, но удобную для скачки, тем более что ее придерживалось и воинство Приокоемья.

Довольно скоро мы догнали арьергард — легкораненых, еще не потерявших надежду урвать свою долю при дележе добычи; носильщиков, обремененных огромными тюками; зеленых вьючных гусениц; пленников, которых по разным причинам оставили в живых. На нас смотрели искоса, но в общем-то снисходительно — скачи, мол, коль рвешься в первые ряды. Если кто-то и ожидал врага, то только с фронта, а отнюдь не с тыла.

Скоро мы уже скакали мимо отрядов регулярного войска. Здесь были и латники, вооруженные тяжелыми копьями-баграми, и стрелки с бродильными ружьями, и суровые желтолицые пигмеи в накидках из толстой кожи, и пращники, тащившие на себе запас свинцовых шаров, и вчерашние землепашцы, прихватившие в тяжелый поход лишь цепы да косы. Исполосованные шрамами ветераны шагали рядом с юнцами, еще не приохотившимися толком к разудалой солдатской жизни.

Армия была достаточно велика, настроение имела самое решительное, но я не представлял, как они собираются штурмовать бастионы Дита, окруженные рвами с травилом и сверх всякой меры оснащенные огнеметными установками. Неужели вся надежда только на Хавра?

Жеребец, казалось, не знал усталости, но нас с Ирлеф уже порядочно мутило — не то укачало в седле, не то давало о себе знать приближение Срока. Еще у Переправы мы проверили свои фляги — у меня остался всего один глоток, у Ирлеф чуть побольше. Сейчас мы скакали по широкой, хорошо утрамбованной дороге, возможно, по тому самому Вольному Тракту, который покинули, направляясь в гости к смолокуру, но местность вокруг выглядела по-прежнему совершенно незнакомой — то это были заросшие голубоватым лишайником болота, то каменистые пустоши, напоминавшие лунный ландшафт, то давно заброшенные земледельцами ступенчатые террасы.

Войско, наверное, двигалось к цели разными путями, потому что, поравнявшись с головным отрядом, мы не увидели ни чернокожей гвардии, ни присвоенных Замухрышкой штандартов. Нас требовательно окликнули на незнакомом языке, а когда я, вместо того чтобы остановиться, пустил жеребца в карьер, обстреляли, впрочем, без всякого успеха, шариками с травилом.

— Кажется, оторвались, — сказал я, когда мы таким манером отмахали порядочное расстояние.

Очевидно, и жеребец имел такое же мнение, потому что по собственной инициативе перешел на шаг. Только теперь стало ясно, как устало это выносливое и резвое животное — его крутые бока судорожно вздымались, пена клочьями падала на землю.

Свернув в придорожные заросли, я спешился и помог сойти Ирлеф. Расседлать скакуна я не решился (уж очень сложной казалась мне его сбруя), а только немного ослабил подпруги. Я знал, что разгоряченного скакуна нельзя сразу поить, и некоторое время водил его за узду из конца в конец поляны. Остыв и напившись, жеребец, однако, отказался пастись и требовательно заржал. В одной из переметных сумок я обнаружил с полпуда отборного зерна, как будто бы даже вымоченного в вине. Целиком умолов весь этот запас, гнедой исполин милостиво позволил стреножить себя. Теперь можно было и самому перекусить, благо нашлось чем — златобронники знали толк в деликатесах.

Ирлеф отказалась и от вина, и от медовых лепешек, и от копченого мяса, лишь чуть-чуть пожевав какого-то овоща, похожего на морковку. После инцидента на Переправе она, наверное, не произнесла еще ни одного слова.

— Ты ведешь себя так, словно я тебя чем-то обидел. — Хлебнув зелейника, я отбросил ненужную флягу в сторону.

— Так оно и есть, — помолчав немного, ответила она. — Тебе не нужно было спасать меня. Зря все это…

— Но сейчас ты скачешь в Дит, чтобы предупредить горожан об опасности. Оставшись на свободе, ты получила возможность совершить благое дело.

— Что это может изменить для меня? Ведь я предательница. Там, у Переправы, я действительно могла умереть за тебя. Вопреки разуму, вопреки Заветам, вопреки всему… Прощения такому поступку быть не может.

— Не понимаю, что тут плохого, если один человек хочет умереть за другого. Неужели это противоречит Заветам?

— Не противоречит, если это делается на пользу Дита.

Но я тогда об этом совсем не думала. Я согласна была умереть за тебя даже во вред Диту. Тем более что тебе ничто не угрожало. Наоборот… я же видела, какими глазами ты смотрел на эту распутницу. Со мной случилась беда… Это даже не голод души. Это лихорадка, это падучая, это обморок. Меня обуяла злая болезнь, от которой одно лишь спасение — смерть.

Ирлеф и в самом деле колотило как в лихорадке, и я, смущенный этим неожиданным признанием, ласково коснулся рукой ее коротких мягких волос. Сдавленно вскрикнув, она отшатнулась.

— Нет! Не смей до меня дотрагиваться! Никогда-никогда! Твои руки не принесут мне покоя, а только усугубят страдания! Поверь, я искренне любила всех своих соплеменников от мала до велика, не делая различия между. Блюстителем и последним каменотесом. Когда они оступались, проявляли слабость или сознательно творили зло, я всегда назначала им справедливое наказание. При этом никто даже не пытался уговорить или разжалобить меня. Мне верили, как никому! Как я теперь посмотрю в глаза этим людям? Как смогу опять судить их? Любая потаскуха в золотых доспехах более достойна, чем я. Зачем ты меня спас? Телесные муки, которые я терпела в логове хозяйки Черного Камня, не идут ни в какое сравнение с муками души.

— Не знаю, чем тебе можно помочь. Любое мое слово обернется для тебя или ложью, или новой обидой. Если ты вопреки своим принципам действительно влюбилась, не стоит по этому поводу так расстраиваться. Любовь излечивается точно так же, как и болезнь.

— О-о! Не всякая болезнь излечима! — Она ударила кулаком по земле. — Случается, что вместе с перевертнями Сокрушение заносит в наш мир и их болезни. И тогда какая-нибудь совершенно безвредная для хозяев хворь выкашивает целые народы. А наш насморк, в свою очередь, за одну неделю выедает перевертням легкие. Нет ничего страшнее чужой непривычной болезни. Вы все знаете о любви, свыклись с ней, на себе испытали ее счастливые и злосчастные стороны. А для нас, никогда не ведавших настоящей любви, она хуже любого мора. Познав ее, дитс переступит через Заветы, отдаст любимой свой зелейник, станет выделять ее среди других соплеменников, захочет изменить ее жизнь к лучшему. Все это кончится крахом.

— Ты, как всегда, преувеличиваешь. Ведь болезни цепляются не к каждому. То же самое и с любовью. Кроме того, я еще никогда не слышал, чтобы из-за любви гибли города.

Сказав так, я вспомнил о Трое и сразу прикусил язык.

— Даже если я в конце концов уцелею в этой передряге, то останусь несчастной до конца своих дней. Я никогда не забуду твой голос и твои шаги, а значит, по десять раз на дню мне будет казаться, что ты вернулся. Ты станешь являться ко мне во сне, и я предпочту сон яви. Все вокруг сделается никчемным и скучным, а самой никчемной из никчемных буду я.

— Прости, что я невольно стал причиной твоего несчастья, — сказал я, вновь бессознательно коснувшись волос Ирлеф. — К сожалению, я не могу ответить на твое чувство взаимностью. Это было бы нечестно. Срок моего пребывания в этом мире отмерен силами столь же могучими и древними, как земля и небо. Да и если признаться, я просто боюсь любви. Это, наверное, единственное, что может помешать мне. В итоге, кроме горя, любовь ничего не приносила ни мне, ни тем, кто меня любил.

Ирлеф ничего не ответила, а только едва слышно застонала.

Я никогда не владел силой внушения, но сейчас то ли мне действительно очень хотелось облегчить ее душевные муки, то ли сказывалось незримое присутствие живоглота, но после первых же моих слов: «Спи, тебе надо отдохнуть», — она послушно смежила веки. Я осторожно уложил ее на траву, сунул под голову полупустую переметную суму, а сам через просветы в кустарнике принялся наблюдать за дорогой.

В последний перед городом переход мы двинулись, когда вражеский авангард едва-едва замаячил на горизонте. Если даже в Дите еще ничего не знали о грозящей беде, хорошо отдохнувший скакун должен был дать нам выигрыш во времени, необходимый для подготовки к обороне.

Довольно скоро мне стало казаться, что пейзаж, открывающийся по обе стороны дороги, а особенно гряды холмов слева, я уже видел однажды. Впереди, и опять же слева, что-то горело — судя по количеству дыма, время от времени озаряемого снизу пламенем, очень сильно и на большой площади. Уж не Дит ли это занялся? Хотя чему там гореть, кроме камня?

Дорога понижалась, спускаясь в долину, и я увидел знакомую реку, исчезающую в зыбучих песках. Здесь сильно попахивало горелым, но как-то странно — не то резиной, не то мазутом, не то еще чем-то, не имеющим никакого отношения к дикой природе. Мы уже почти поравнялись с пожаром, до которого отсюда было не больше трех-четырех тысяч шагов, и теперь стало ясно, что горит Коралловый лес — прибежище слепышей. На обочине дороги кучкой стояли люди — несколько чернокожих с неизменными копьями в руках и всякая рвань, скорее всего прибившаяся к войску Замухрышки в Окаянном Краю. Завидев нас, они замахали руками, показывая, что дальше ехать нельзя.

— Не останавливайся! — крикнула Ирлеф, цепляясь за меня.

Я для вида придержал коня и, когда застава оказалась рядом, погнал его во весь опор. Краем глаза я еще успел заметить, как один из чернокожих заносит для броска копье (это какое надо здоровье иметь, чтобы метать подобную болванку!), и тут же тяжелый, коротко чмокнувший удар заставил жеребца перейти с размашистого карьера на странный заплетающийся шаг, да еще не столько вперед, сколько вбок. Коня все больше заносило крупом к правой стороне дороги, и он рухнул прежде, чем я успел освободиться от стремян. Вся банда довольно загомонила, поздравляя удачливого копейщика.

Я дергался изо всех сил, пытаясь вытащить придавленную ногу, и жеребец, словно поняв мое стремление, жалобно заржал и перевернулся на брюхо. Я вскочил, помогая встать Ирлеф, отделавшейся, кажется, только ушибами. Ублюдки, посмевшие поднять на нас оружие, уже приближались. Один из них, чья туповатая круглая харя, заросшая неряшливой бородой, напоминала мне морду самца-шимпанзе, уже стягивал с плеча бродильное ружье.

— Прыгай в кусты и беги до самого Дита, — сказал я Ирлеф, пихнув ее в заросли синецветного терновника.

Резким движением я выдернул копье, на полметра ушедшее в пах жеребца. Его широкое — в ладонь — лезвие, украшали глубокие зазубрины, за которыми тянулись голубоватые дымящиеся кишки. Несчастное животное вновь заржало и засучило задними ногами. Почему-то больше всего мне было обидно не за себя, не за Ирлеф, а именно за это ни в чем не повинное благородное создание.

«Никто не посмеет тронуть коня златобронников», — почему-то вспомнились мне слова прекрасной наездницы. ан нет, посмели. Тронули. А сейчас собираются тронуть и меня. Зарядом травила да всякими остро отточенными железяками.

Поставив подножку тому из негодяеев, который бросился было в погоню за Ирлеф, я погнал остальных с дороги прямо к зыбучим пескам. Не могу сказать, что они шли туда с охотой, но печальная участь заартачившихся подстегивала остальных. Когда последние из уцелевших по горло погрузились в песок, способный затянуть в свои глубины даже неосторожную ящерицу, я зашвырнул подальше злополучное копье и вернулся на дорогу. Жеребец был мертв — предназначенный мне заряд травила достался ему.

Опять ввязался не в свое дело, с содроганием подумал я. Опять кровь, опять смерть. Ведь зарекался же не касаться чужих распрей. Эх…

Я, как человеку, закрыл жеребцу уже начавшие стекленеть глаза и, сгорбившись, побрел к городу, до которого было еще шагать и шагать.

Уже издали стало ясно, что кто-то успел предупредить дитсов раньше нас — перед запертыми воротами веером располагались шесть огнеметных машин, а на стенах бастионов толпился вооруженный народ. Нас сразу узнали и под конвоем препроводили к Блюстителям, находившимся сейчас не в зале Сходок, а на фасе[8] далеко выступающего вперед форта. Отсюда хорошо были видны и догорающий Коралловый Лес, и дорога, по которой сплошной массой валило вражеское воинство, и рыскавшие по окрестностям мелкие шайки.

Нельзя сказать, чтобы встреча оказалась радушной. На нас смотрели с нескрываемым подозрением, как на оживших мертвецов — ведь, по всем расчетам, запас выданного нам на дорогу зелейника должен был давно иссякнуть. Да и явились мы явно не ко времени. Тем не менее Блюстители согласились выслушать нас.

Доклад Ирлеф был предельно краток: Хавр изменил Диту и сейчас идет сюда вместе с войском своего брата, властителя Приокоемья; помощи ждать неоткуда, поскольку пресловутых друзей и союзников никогда и в помине не существовало; живы мы благодаря тому, что в Заоколье торгуют зелейником так же свободно, как и зерном; этому человеку (кивок в мою сторону) вполне можно доверять, свою верность Диту он доказал. О нападении выродка Иносущих, о выигранных у времени днях, о златобронниках, Переправе, Забытой Дороге, Стеклянных Скалах, Черном Камне и о многом другом она даже не заикнулась.

— Говоришь, ему вполне можно доверять… — задумчиво повторил Блюститель Бастионов. — А ведь раньше за него почти так же ручался Хавр.

— Раньше вы все смотрели Хавру в рот, а меня и слушать не желали, — отпарировала Ирлеф.

— Почему вы не убили изменника? — спросил Блюститель Площадей и Улиц.

— Мы сами много раз были в двух шагах от смерти и спаслись только чудом. Смотрите! — Ирлеф подтянула рукав куртки, обнажив предплечье, покрытое едва затянувшимися ранами. — Это следы пыток, которым меня подвергала родная сестра Хавра. Если мы не выдержим осады, если покоримся врагу, всех нас ожидает куда более печальная участь.

— Велико ли войско, идущее на нас? Как оно вооружено? Откуда вообще появилась в Заоколье такая рать? — Больше всех это почему-то интересовало Блюстителя Воды и Пищи.

— Пусть он расскажет. — Ирлеф слегка подтолкнула меня вперед. — Мужчины в таких делах разбираются лучше.

— Сначала позвольте мне сказать несколько слов о Хавре, — начал я, непроизвольно глянув через плечо на отряды чужих солдат, подобно саранче подползающих к городу. — Его нельзя назвать изменником в прямом смысле этого слова. Думаю, сложись все по-другому, он вернулся бы назад, чтобы служить Диту. Хотя уже совсем в другом качестве. Однако его планам не суждено было сбыться. В Приокоемье он стал жертвой вероломства своего собственного брата… Вот уж кто действительно чудовище в человеческом облике. Скоро всем вам придется познакомиться с ним поближе.

— Если уж начал говорить о Хавре, так и говори о нем! — прервал меня кто-то. — Времени и так в обрез!

— Когда нам выпала возможность бежать, Хавр не последовал за мной, — продолжал я. — Не знаю, что он задумал. Но уверен, преданным прислужником своего брата он не будет. Рано или поздно они схлестнутся в смертельной схватке…

— Этот негодяй предаст кого угодно, — сквозь зубы процедил Блюститель Ремесел. — Сколько лет ел наш хлеб, клялся в верности, убеждал всех, что приобщился к Заветам, испил Братскую Чашу… И все напрасно! Где только были наши глаза!

— Мне кажется, Хавр в отличие от своего брата никогда не искал выгоды для себя. — Присутствующие смотрели на меня едва ли не с ненавистью, но я решил высказаться до конца. — Устремления его можно было только приветствовать. Он пытался помочь людям, не только дитсам, а всем людям этого несчастного мира, устоять под гнетом навалившейся на них беды. Но большое дело складывается из малых поступков. А разницы между допустимыми и недопустимыми поступками Хавр не ощущал. Справедливости он добивался ложью, разумных решений — кознями, права на достойную жизнь для всех — насилием. Если бы он счел нужным, то не остановился бы и перед убийством. Уже позже, разочаровавшись в людях, он решил изменить их порочную природу при помощи высших сил. Трудно даже представить, что из этого могло получиться.

— Ты, кажется, защищаешь его? — возмутился Блюститель Площадей и Улиц. — Разве Хавр — неразумное дитя? Он достаточно повидал в жизни и должен отличать верность от подлости! Как и всем нам, ему были дарованы Заветы! Если бы он всегда помнил о них, нам не пришлось бы сейчас стоять здесь и наблюдать, как враги окружают Дит!

— Да, Заветы… — Я запнулся на этом слове. — Действительно, если бы Хавр всегда помнил о них… Заветы — вещь полезная… Жаль только, что человек — существо, не способное помнить. В этом смысле даже собаки превосходят нас. То есть помнить мы все, конечно, помним, но делаем почему-то наоборот. У каждого свой закон и свой завет.

— Все было бы совсем по-другому, впитай Хавр Заветы с молоком матери. Но он узнал их слишком поздно, — сказал Блюститель Ремесел. — Не так ли, любезная Ирлеф?

Ирлеф отвечать ему не собиралась, и, чтобы отвлечь от нее внимание, я попытался продолжить свою мысль.

— Говорить об этом, может быть, еще рано, но своими предыдущими трудами на пользу Дита Хавр заранее искупил часть своей вины…

— Хватит об этом негодяе! — Блюститель Бастионов взмахнул рукой, словно нанес удар мечом. — Сейчас мы хотим знать, так ли уж сильно вражеское войско.

— Не торопись… Сейчас отвечу… Идущее на вас войско достаточно сильно, если бы речь шла о сражении в чистом поле. Крепостей они брать не умеют. По крайней мере я не заметил у них даже самых примитивных осадных машин.

— Чем же они вооружены?

— Вашими ружьями, но их тоже немного. Большинство имеют только мечи, копья, пращи и секиры.

— Не хочешь ли ты сказать, что никакой опасности вообще нет? — скептически усмехнулся Блюститель Площадей и Улиц.

— Наоборот. Войско ведет человек, который ничего не делает наобум. За несколько лет он сумел превратиться из бездомного бродяги во владыку огромной страны. Хитрости и коварства ему не занимать. Уверен, что брат Хавра имеет не только план разрушения Дита, но и средства к его выполнению. Хотя без помощи Хавра, думаю, ему не обойтись. Другое дело, как он добьется этой помощи — полюбовно или принуждением.

— Чем же, интересно, так опасен для нас Хавр? Разве он умеет рыть подкопы? Или строить стенобитные машины?

— Он и есть самая могучая стенобитная машина в этом мире.

— Ты два месяца шлялся неизвестно где, привел сюда за собой врагов, а теперь еще и несешь всякую чушь! Кто поручится, что ты сам не снюхался с исчадиями Изнанки, а теперь валишь все на Хавра, благо он ничего не может сказать в свою защиту! — Это напал молчавший досель Блюститель Братской Чаши.

«Ты-то куда, жаба, лезешь?» — подумал я и ответил:

— Любезный, ступай лучше к своим котлам и следи, чтобы зелейник не уходил в Заоколье.

Тут уж на меня навалились всем скопом. Я даже перестал различать Блюстителей. Все они говорили одно и то же, все выгораживали себя, все изрыгали хулу, все наступали на нас, как многоголовый змей.

— Почему мы должны верить перевертню?

— Он лжет о зелейнике! Ни одна его капля не может покинуть пределы города!

— Обыскать его немедленно!

— Обыскать обоих!

— Заковать в цепи! Посадить под замок! На хлеб и воду!

— Лишить зелейника!

— Пусть издохнут пришельцы из Приокоемья и все их верные псы! А ты почему молчишь, Блюститель Заветов? Где твоя хваленая верность и справедливость? Или ты сама продалась Изнанке?

— Тише! — Ирлеф приложила ладони к вискам. — Никакой Изнанки, наверное, и в самом деле не существует… Все в мире совсем не так, как нам казалось. Пока мы сидели здесь, поколение за поколением, под защитой бастионов, жизнь вокруг шла своим чередом. И как выяснилось, ей наплевать на нас и наши Заветы.

— И ты смеешь говорить такое? — Вся свора Блюстителей вконец озверела. — Бери ружье и ступай на стену, к воинам! С тобой после разберемся. А этого проходимца схватить! На цепь! В темницу! Чуть шевельнется, стреляйте травилом!

Сразу несколько ружейных стволов уперлось мне в спину, грудь и голову. Ирлеф оттеснили куда-то.

— Я не прочь отдохнуть с дороги. — Слова мои едва не заглушил рев боевых труб, приветствовавших черное знамя с изображением золотисто-алой птицы, взвившееся над ближайшим холмом. — Однако не советую уводить меня слишком далеко. Очень скоро вам придется вспомнить обо мне. Это случится сразу после того, как рухнет первый бастион. Запомните, только я могу спасти Дит.

Блюстители смотрели на меня как на сумасшедшего, а целая толпа стражников вязала по рукам и ногам проводочными канатами. Войско Замухрышки, к этому времени уже окружившее город плотным кольцом, всей своей массой стронулось с места. Тысячи оборванцев, подгоняемых шеренгами копейщиков, с воем и улюлюканьем бежали к воротам, а навстречу им огнеметные машины извергали гейзеры ревущего пламени. В воздухе засвистели стрелы и дротики. Небо застлал дым. Запахло кровью и гарью. Осада Дита началась.

Звуки боя не проникали в каменный мешок, куда меня препроводила стража, возглавляемая лично Блюстителем Площадей и Улиц. На полу хватало свежей соломы, кувшин был полон воды, и даже краюху хлеба мне не забыли оставить. Что еще можно желать усталому путнику? Свободы? Но ведь я мог покинуть эти негостеприимные своды в любой момент — никто из людей еще не смог построить тюрьму, отделяющую прошлое и будущее от настоящего.

Голова буквально гудела от последних впечатлений, и я, желая немного отвлечься, попробовал расшевелить малыша живоглота, притаившегося где-то в мало приспособленных для высокоорганизованного сознания глубинных структурах моего мозга. То, что я не враг ему, Кеша, наверное, уже понял, а более близкие отношения, думаю, наладятся со временем. Все дети привязчивы, даже такие странные, как мой приемыш. Но пока на мои мысленные обращения он не отзывался и лишь иногда, когда я чересчур надоедал, отвечал всегда одним и тем же ударом-видением: некий неизъяснимо знакомый и до слез милый моему сердцу мир (не тот ли самый, в котором я родился), показавшись всего на мгновение, внезапно оседал, превращаясь в громадную, переполненную дымом и прахом бедствия воронку, а затем всей своей массой выстреливал вверх, словно песочный город, построенный на батуте. Это всегда было жутко, потому что я и сам был одним из населявших этот мир человечков, это оглушало, как кошмарный сон, но зато отгоняло прочь невеселые раздумья о невинно убиенном скакуне, несчастной Ирлеф, обильно льющейся где-то рядом крови и о своей собственной неясной судьбе.

Постепенно я впал в дремоту — тревожную, без связных сновидений, все время прерываемую ожиданием Звука. И он дошел до меня, проник сквозь толщу земли и многометровый слой каменной кладки — загудел вселенским набатом, забился в тесноте камеры, превратив ее стены в громадный камертон.

За мной пришли даже быстрее, чем я ожидал, — наверное, бежали во весь дух. Кое-что, значит, способно дойти и до косных мозгов Блюстителей. Сопровождаемый подобострастной и услужливой, но порядочно напуганной свитой, я поднялся наверх, первым делом попытался вдохнуть свежего воздуха и едва не поперхнулся: его здесь больше не было, свежего воздуха, — только удушливый дым, летящая, как черный снег, жирная сажа да пары травила.

Раненный стрелой в правый бок Блюститель Ремесел, пуская при каждом слове гроздья розовых пузырей, обрисовал мне сложившуюся к этому часу ситуацию.

Огнеметные машины частью рассеяли, а частью пожгли наступавшую на ворота легкую пехоту, и тогда из вражеского стана выплыли роскошные носилки, на которых возлежал хилый, скрюченный человечишка. Оставаясь вне пределов досягаемости пламени и ружейных выстрелов, он сделал так, что экипажи огнеметных машин скончались в жестоких муках — не все сразу, а по очереди, начиная с правой крайней. Две машины взорвались и сгорели, а четыре достались врагу, который, к счастью, до сих пор не может разобраться в их устройстве.

После этого дитсам было предложено сдаться (жизнь в обмен на полное подчинение), а когда те отказались, отборные отряды врага стали строиться перед воротами в штурмовые колонны. Ни осадных башен, ни таранов, ни даже простеньких лестниц у них не было, что позволяло защитникам города со стен потешаться над противником. В первых рядах осаждающих самые зоркие из дитсов вскоре опознали Хавра, который как бы пребывал в глубоком раздумье. Внезапно он воздел к небу руки и завертелся на одном месте, словно впавший в неистовство шаман. Тут и случилось Сокрушение, унесшее часть стены вместе с воротами, привратными башнями, рвом и по меньшей мере сотней защитников. Дит спасло только то, что на месте исчезнувших укреплений появилась одна из самых коварных Хлябей — Киследь. Атакующие не решились сунуться в бурлящую, как кипяток, едкую жижу, а дитсы, несмотря на потери, не только успели завалить Хлябь землей и камнями, но даже смогли поднять эту насыпь до уровня близлежащих стен — сказался немалый опыт подобных операций в прошлом. Некоторая часть вражеских воинов все же прорвалась на окраину города, и сейчас там идет жаркий бой. Хавр тем временем строит новую штурмовую колонну напротив углового бастиона в пятистах шагах от этого места. Смелая вылазка добровольцев окончилась неудачей — человек в носилках неизвестным способом убил их командиров и знаменосцев, остальных в упор расстреляли из ружей.

— Вы извлекли меня из темницы только для того, чтобы рассказать, как неважно обстоят дела у защитников Дита? — Взгляд мой в поисках Ирлеф шарил по бастионам, на которых сражались и умирали горожане.

— Прости, кое-кто из нас немного погорячился. — Блюститель Ремесел зашелся трудным, нехорошим кашлем. — Это верно, что Хавр способен накликать Сокрушение?

— Направить его в нужное место, я бы так сказал.

— Ты сможешь противостоять ему?

— Попробую.

Нельзя было, конечно, так легко соглашаться. Пусть бы обидчики немного повалялись у нас в ногах. Пусть бы дали гарантии безопасности для меня и Ирлеф. Пусть бы выставили бочку зелейника. Но уж больно жалкий вид имел поминутно харкающий кровью Блюститель Ремесел. Что с бедняги взять? Да его, наверное, и послали специально, чтобы вызвать во мне сострадание.

— Тогда сделай все возможное, чтобы Сокрушение больше не затронуло бастионы, — тихо попросил он. — Дитсы умеют ценить верную службу.

— Как же, так я вам и поверил…

— Тогда уважь мою просьбу. Умирающему нельзя отказывать…

С бастиона, на который Хавр призывал Сокрушение, открывался замечательный вид на город и его окрестности, людные, как никогда раньше. У возведенной на месте ворот насыпи, гораздо более уязвимой, чем крутые каменные стены, продолжался бой, но густой дым догорающих огнеметных машин не позволял рассмотреть подробности. Зато предполье, на котором сначала полегла легкая пехота Замухрышки, а потом предпринявшие вылазку дитсы, им ело вид, способный усладить сердце самого взыскательного художника-баталиста. Здесь были представлены трупы на любой вкус — обгоревшие, распотрошенные, обезглавленные, обваренные травилом, разрубленные вдоль и поперек. Одни, приняв в момент смерти самые невероятные позы, лежали поодиночке, другие громоздились кучами. Многих уже успели раздеть и ограбить мародеры. Центром этой композиции, естественно, являлся картинно рухнувший знаменосец, накрытый складками своего обгоревшего и продырявленного стяга. Издали все это казалось пестрой и совсем не страшной иллюстрацией из учебника средневековой истории. Для того чтобы осознать ужас и противоестественность происходящего смертоубийства, нужно было заглянуть в глаза павшим, вдохнуть витающий над ними тяжкий запах бойни, стереть со своих сапог случайно забрызгавшие их чужие мозги.

Ставка Замухрышки по-прежнему располагалась на вершине ближайшего холма, но ни его самого, ни его носилок видно не было. Сейчас это был единственный по-настоящему опасный для меня человек (а возможно, уже сверхчеловек), и выпускать его из-под контроля, хотя бы даже визуального, никак не следовало. Кстати, я вовсе не мечтал, чтобы он опознал меня среди защитников Дита, и тут же позаимствовал у одного из своих сопровождающих мундир стражника и глубокий, как кастрюля, шлем.

Хавра я заметил почти сразу, вот только выражение лица с такого расстояния разглядеть не смог. Он нервно расхаживал перед строем уже готовых к бою воинов, иногда присаживался в походное кресло, наспех сооруженное из плащей, накинутых на скрещенные копья, но тут же вновь вскакивал и возобновлял свои прогулки. Судя по всему, дело у него не ладилось.

Да и я сам не ощущал никаких признаков близкого Сокрушения. Так можно впустую ожидать и неделю, и месяц, и год. А чуть отлучишься по каким-нибудь неотложным делам, и получай, пожалуйста, взамен сгинувшего в неизвестность бастиона лягушачье болото или осиновый лесок.

Сначала я хотел отвлечь чем-нибудь Хавра, сбить с толку, напугать в конце концов, но потом мне пришла в голову совсем иная мысль. А почему бы не помочь бедняге? Вдвоем мы куда быстрее управимся. Вот только за последствия не могу ручаться.

Я сел, прислонившись спиной к зубцу стены, и постарался сосредоточиться на том, что лежало вне плоскости обыденного. При этом я не забыл намекнуть живоглоту, что рассчитываю на его содействие. Долгое время внутри меня и вокруг ничто не менялось, но мало-помалу я стал все меньше ощущать свое собственное тело и все больше неравномерность окружающего Миропространства. Сейчас в моем представлении это была даже не по-разному натянутая ткань, а что-то вроде жидкого супа с фрикадельками. Если развивать подобное сравнение дальше, то я сам был в этом супе даже не мухой, а пылинкой, упавшей с мушиного крыла. Конечно же, там плавали вовсе не фрикадельки, а области пространственных деформаций, вызванные пробоями Мировремени, но человеку всегда свойственно сравнивать явления вселенского масштаба с малозначительными деталями своего хрупкого и недолговечного мирка.

Пока все эти уплотнения — зародыши грядущих Сокрушений — находились вне пределов моего воздействия. Я осторожно трогал их нематериальными щупальцами своей воли (то же самое, наверное, делал сейчас и Хавр) и тут же отпускал, как отпускают неподъемную тяжесть.

И вдруг, упреждая радость успеха, пришло то самое странное, ранее недоступное моему восприятию ощущение темной силы, дьявольского торжества. Ком искаженного Миропространства подался и легко пошел прямо на меня. Я мог бы поклясться, что Хавр ведет его вместе со мной, хотя сам и не знает об этом. Даже не открывая глаз, словно сквозь мерцающую кисею, в невообразимом ракурсе я видел, как он трясется и мечется, подталкивая вот-вот готовое разразиться Сокрушение к городу — все ближе, ближе, ближе…

…Сделать это было намного труднее, чем остановить несущуюся с гор снежную лавину, но ведь и я уже не был обычным человеком. В области недоступного мы сошлись с Хавром всего на миг, но и этого хватило, чтобы заставить его отпрянуть. Я мог бы обрушить Сокрушение прямо ему на голову, но почему-то промедлил. Получилось, как говорится, ни нашим, ни вашим. Бастион уцелел, но и войско Замухрышки, на которое я нацеливался вначале, не пострадало.

Под душераздирающий аккорд Звука пространство, разделявшее две противоборствующих стороны, мгновенно изменилось — словно кто-то единым рывком поменял привычную декорацию.

Много выше опостылевших серых туч возникло светлое облако, ниспадающими потоками дождя связанное с клочком любовно ухоженного сада, посреди которого возвышался островерхий бревенчатый дом. Люди — взрослые и дети — стоя на его крыльце, ладонями ловили капли благодатной влаги.

Это волшебное видение просуществовало не дольше секунды — свет в небе померк, дождь иссяк, на усадьбу с обеих сторон обрушились тучи стрел и пламя огнеметов.

После того как утихает Звук, всегда наступает относительное затишье. Им-то я и воспользовался.

— Хавр, любезный мой приятель! — крикнул я, рупором сложив ладони. — Не смей больше состязаться со мной в искусстве управления Сокрушениями! Иначе все они обрушатся на твоих нынешних союзников!

— Первым делом отыщите Ирлеф, — приказал я. — И верните ей прежнее положение. Как я понимаю, извиняться у вас не принято.

— Кто-нибудь видел Блюстителя Заветов? — Блюститель Бастионов обвел своих соратников вопросительным взглядом.

— Она сражалась в проломе стены, а потом на насыпи, — ответила какая-то мелкая сошка, затесавшаяся среди участников Сходки. — Еще ее видели у ружейных мастерских на улице Медников.

— Если Ирлеф жива, приведите ее сюда, — распорядился Блюститель Бастионов. — Если мертва, положите рядом с ним. — Он указал на прикрытый знаменем труп Блюстителя Ремесел.

В обычно пустой зал Дома Блюстителей набилось много разного народа: командиры больших и малых отрядов; чиновники среднего звена, до этого следившие за исполнением Заветов на местах; горожане, лишившиеся крова; доморощенные стратеги, предлагавшие самые невероятные планы разгрома врага. Ко мне все относились подчеркнуто предупредительно, но, в общем, как к своему, а не чужаку.

— Мы победили, — заявил Блюститель Площадей и Улиц. — Бастионы устояли, пролом в стене скоро будет заложен каменной кладкой, ворвавшиеся в город враги уничтожены.

— Нет, — возразил я. — Это не победа. Отбит первый натиск, и только. Город окружен, силы противника прибывают, а наши потери велики. Но не это главное. Пока жив Замухрышка, осада будет продолжаться, а он, боюсь, в некотором роде бессмертен. Предстоит тяжелая и изнурительная борьба.

— Низвергни на врагов Сокрушение! — подсказал кто-то. — Такое огромное, чтобы оно погубило всю эту погань!

— Вряд ли такое возможно, пока Хавр на стороне Замухрышки. Наши силы примерно равны, и он сумеет защитить армию Приокоемья так же, как и я сумел защитить город.

— Тогда выйдем в открытое поле и там померимся силой, — предложил Блюститель Воды и Пищи, как ни странно, самый воинственный из соратников. — На нашей стороне преимущество в ружьях и огнеметах.

— Замухрышка убьет огнеметчиков, не вставая со своих носилок, а остальных дитсов просто растопчут. Не забывай, на каждого из вас приходится по десятку врагов.

— Что же ты предлагаешь?

— Ждать. Отсиживаться. Беречь силы. Искать союзников в Заоколье. Тревожить врага вылазками. Осада не может длиться вечно. Такая прорва народа скоро опустошит все окрестности и вынуждена будет варить на обед ремни и подметки. Начнутся мор, недовольство и распри. Стоячая вода непременно протухнет.

— Но так могут пройти многие месяцы, — возразил Блюститель Бастионов. — Хватит ли нам воды, пищи и зелейника?

— Пока хватает, надо держаться. Умереть никогда не поздно. Кстати, люди по-прежнему стоят в очередях за зелейником. Даже раненые. Даже воины, которым положено находиться на стенах. Не лучше ли будет, если на время осады мы наделим всех дитсов достаточным количеством зелейника?

— Тут есть кому ответить на твой вопрос, — сказал Блюститель Площадей и Улиц.

Взоры всех присутствующих в зале обратились на Блюстителя Братской Чаши, с головы до ног закутанного в нищенский плащ, но от этого не ставшего менее тучным.

— Имеет ли право этот человек, насколько я знаю, чужак и перевертень, задавать мне подобные вопросы? — гнусавым дискантом осведомился кастрат.

— Имеет, имеет, — загомонили все. — Он спас город. Он наш друг. Быть ему вскоре Блюстителем Заоколья.

— Я не спрашиваю, вправе ли он вообще задавать вопросы на Сходке. — Детский голос Блюстителя Братской Чаши являл разительный контраст с его жесткими и взвешенными словами. — Меня интересует, имеет ли он право задавать такие вопросы. — На слове «такие» он сделал многозначительное ударение. — Вопросы, противоречащие Заветам, попирающие все то, ради чего были построены бастионы, ставящие под сомнение весь уклад нашей жизни. Веками Дит держался на Заветах, а Заветы блюлись благодаря зелейнику. И вот какой-то пришлый бродяга, неизвестно за что обласканный толпой, желает сломить то, что создавалось поколениями. И когда? В момент наивысшей опасности! Разве вы не понимаете, что произойдет, если все получат зелейник в достаточном количестве? Воины не поднимутся на стены, ремесленники перестанут ковать оружие, Блюстители забудут свои обязанности! Не одаривать зелейником всех подряд, а, наоборот, ограничить его раздачу, вот в чем вижу я наше спасение. Пусть его получают вдоволь только те, кто сражается в первых рядах, кто, даже израненный, не покидает стены, кто не жалеет своей жизни ради победы Дита! А трусы пусть подыхают!

Все присутствующие, естественно, развесили уши, и, когда кастрат умолк, никто не посмел возразить ему. Если речь — величайшее изобретение человека, то демагогия — наиболее печальное последствие этого изобретения. За демагогов полегло больше людей, чем за мессий (которые в большинстве своем тоже были демагогами). Спорить с кастратом было бесполезно — в вопросах слепой веры нет места логике, — но хотелось достойно завершить эту неожиданную словесную стычку.

— А не согласились бы твои братья помочь нам чем-то более весомым, чем слова? Почему бы им с оружием в руках не подняться на стены? С раздачей зелейника вполне справится половина из вас.

— Если так будет угодно Диту, никто из моих братьев не пощадит себя, хотя ни один из них не обучен военному искусству. Но то, что сказал ты, мог сказать только чужак. Оказавшись среди дитсов, деля с ними опасность, пищу и кров, какой-нибудь недостаточно стойкий брат наш может проникнуться симпатией к одному или нескольким из них. К чему это приведет впоследствии? К поблажкам и злоупотреблениям при раздаче зелейника. Заветы запрещают нам общаться с дитсами. Мы чтим и любим их всех, но никого в отдельности.

И тут он меня объехал, хитрец! Если вера и нужна народу, то строгое соблюдение ее догм — только служителям этой веры. Вот на чем процветает жреческое сословие!

— Но может, ты все же посоветуешь, любезный, как нам сохранить город и свои собственные жизни, да еще и не нарушить Заветов? — спросил я уже просто так, без всякой подковырки.

— Могу, — спокойно ответил он. — Пребывая в стороне от мелких склок и дрязг, мы способны замечать то, что скрыто от прочих людей туманом обыденности. То, что для других кажется очевидным, мои братья всегда подвергают сомнению. Это не касается Заветов. Я говорю о текущих, бытовых событиях. Что есть война? Случайная неурядица, проходящее неудобство. Следует ли тогда восклицать: победим или погибнем? Победа иногда бывает страшнее поражения. Можно сохранить бастионы, но погубить при этом народ. Разве устроит нас такая цена? А ведь есть иной путь, путь мудрых. Ящерица жертвует хвостом, спасая свою жизнь. Дабы не потерять все, следует отдать часть. Наша жизнь не нужна врагам. Они не людоеды. Им нужны наши сокровища, оружие, ткани и железо. А убивают они лишь потому, что мы не позволяем взять все это даром. Не лучше ли договориться? Тех средств, что уже потрачены при отражении штурма, возможно, с лихвой хватило бы на откупное. Сохранив жизнь воинов и ремесленников, мы вскоре возвратим утраченное.

— Выходит, ты предлагаешь вступить в сделку с этими дикарями? — несколько растерянно переспросил Блюститель Воды и Пищи. — А согласятся ли они?

— Не добившись легкой победы и видя нашу силу, несомненно. Если только они не самоубийцы.

Аудитория, ошарашенная таким поворотом дела, шушукалась. Блюстители собрались в кружок. Да и я, признаться, призадумался. Странную речь произнес кастрат.

Сначала — умрем, но не поступимся Заветами, потом — не лучше ли с ними договориться. Начал, как говорится, за здравие, кончил за упокой. В чем я с ним безусловно согласен, так это в том, что в жизни всегда есть место для компромисса. Другой вопрос — с кем и в какой форме. Способен ли Замухрышка на компромисс? Что ему нужно — богатая дань или безусловная власть? Кого хочет спасти кастрат — дитсов или только своих братьев? Есть ли в его предложении какой-нибудь скрытый смысл?

— Идет, идет! — вдруг раздались голоса в толпе. — Блюститель Заветов идет! У нее нужно спросить!

И действительно, Ирлеф уже появилась в зале. Одежда на ней заскорузла от крови, но скорее всего это была чужая кровь. То, как легко она шла и как свободно держала руки — одну на рукоятке меча, а вторую за поясом, — свидетельствовало об отсутствии серьезных ран. Встав в нескольких шагах от кастрата, она обвела зал затуманенным, отсутствующим взором.

— Верно ли, что мне приказано явиться на Сходку? — спросила она.

— Верно, — ответили ей. — Никто не снимал с тебя обязанности Блюстителя Заветов, и твой долг — присутствовать на нашей Сходке, тем более что обсуждаемое сейчас предложение входит в круг твоих полномочий.

— Я сама сложила с себя все полномочия. Хоть в чем-то переступив Заветы, а это случалось, я не могу больше быть их Блюстителем. Весь день я стремилась кровью смыть свою вину. Но смерть, как видите, обошла меня стороной.

— Даже если это и так, ты обязана оказать нам последнюю услугу. Скажи, как будет выглядеть в свете Заветов предложение откупиться от врага богатой данью?

— Кто внес это предложение?

— Я, любезная. — Блюститель Братской Чаши приложил руку к груди.

— Если твои братья не чтут Заветы, то пусть хотя бы читают их. Молчи! Не перечь мне! Город есть прибежище всех гонимых и обиженных, а также их потомков. Так сказано в Заветах. А коль в него приходят гонимые, то за ними непременно явятся и гонители, дабы потребовать свою часть имущества и потомства. Так сказано в Заветах. Дав единожды, вы будете обречены давать бесконечно, ибо ваша слабость только умножит вражью силу. Так сказано в Заветах. Поэтому не давайте выкупа ни за свою душу, ни за свое имущество, ни за близких своих. Лучше один раз умыться кровью, чем терпеть каждодневное притеснение. Так сказано в Заветах. И еще там сказано: городу должно стоять на Заветах, как на фундаменте.

— Спасибо, любезная. — Кастрат поклонился Ирлеф. — Никто не смеет сомневаться в твоем знании Заветов. Не будешь ли ты добра повторить последнюю фразу.

— Пожалуйста. — Ирлеф насторожилась, не понимая, куда клонит Блюститель Братской Чаши. — Городу должно стоять на Заветах, как на фундаменте. Разве ты слышишь об этом в первый раз?

— Должно стоять… как на фундаменте… — повторил кастрат. — Но это вовсе не значит — вечно стоять. Это значит — стоять до тех пор, пока фундамент не обветшает. А обветшавший фундамент требует ремонта. Иначе то, что зиждется на нем, рухнет, похоронив обитателей вместе с их скарбом. Мудр и предусмотрителен тот, кто своевременно подновляет фундамент своего дома. Не менее мудр будет тот, кто ради спасения Дита пожертвует одной-единственной, давно обветшавшей строчкой Заветов. Возрази мне, если сможешь, любезная Ирлеф. Но сначала я хотел бы услышать на сей счет мнение нашего гостя, много повидавшего в разных странах и достаточно умудренного жизненным опытом.

Вот хитрец, подумал я. Хочет меня вместо себя подставить. Знает, как я отношусь к Заветам. И хоть логика твоя безупречна, я тебя, дружок, нынче разочарую. Слушай внимательно.

— Я покривил бы душой, сказав: дитсы, вы всегда поступаете мудро и справедливо. Несправедливо держать людей на цепи, пусть даже такой, как ваш зелейник. Не надо особой мудрости, чтобы отгородиться от всего света бастионами. Но в жизни все очень не просто… Я враг всяких стен, а сейчас по собственной воле защищаю их. Подневольный труженик все же дороже мне, чем вольный каннибал. Я враг закостеневших истин, но сейчас стою на их стороне. Плохой закон все же лучше беззакония. Любезному Блюстителю Братской Чаши я скажу: это как раз тот случай, когда мне нечего добавить к мудрости ваших предков. Следуйте слову Заветов… А что касается фундамента… Его обновляют заранее, а не тогда, когда дом рушится. А если фундамент действительно обветшал, то лучше построить новый дом совсем в другом месте. Может быть, Блюститель Заветов хочет поправить меня?

— Нет, — сказала Ирлеф. — Не хочу. Я хочу спать. А перед этим мне еще нужно наточить меч.

— Приятно послушать умного человека. — Кастрат в упор глядел на меня холодными маленькими глазками, похожими на случайно запеченные в сдобном тесте свинцовые картечины. Он не забыл наш последний разговор и знал, что я тоже прекрасно помню его. — Твой зелейник, кажется, закончился, а Срок близок. Зайди не откладывая в Дом Братской Чаши, и мы продолжим эту интересную беседу.

— Постараюсь, — ответил я.

За руку я привел Ирлеф в ее собственное жилище и кое-как отмыл от крови. Есть она отказалась, да и мне кусок в горло не лез.

— Ты зря продолжаешь казнить себя, — сказал я. — Что было, то прошло. Теперь главная проблема — как пережить нынешний день. Не время заглядывать в будущее и вспоминать прошлое.

— А я, знаешь, почти ничего и не вспоминаю. — Она сидела, уставившись в одну точку. — А в будущее даже не собираюсь заглядывать. Я не хотела бы дожить до него. Что я скажу людям, которых видела сегодня в бою? Как я смогу ходить с ними рядом? Они вели себя так, словно Заветов никогда не существовало. Каждый сражался сам за себя, и только немногие приходили на помощь раненым. Дитсы вели себя ничуть не лучше, чем рожденные в беззаконии дикари. С мертвых они срывали их жалкую одежду, пленных бросали в огонь; оказавшись среди врагов, молили о пощаде, муж бежал, бросив жену, некоторые вообще не вышли из своих домов. А тут еще этот разговор о выкупе… Хорошо славить Заветы, находясь в безопасности, и совсем другое, когда над тобой занесен меч врага. Все оказалось тщетно…

— Пойми, сейчас война. Такое время. Время убивать. А потом настанет другое время. Время врачевать тела и души.

— Ты думаешь, это время когда-нибудь настанет? — Она с сомнением покачала головой.

— Уверен.

— А на что оно мне… Знаешь, каково становится, когда вдруг начинаешь понимать, что прожил жизнь впустую? Выть хочется.

— Большинство людей никогда не задумываются над этим. Живут себе, и только. Благодарят судьбу за хлеб, воду и каждый отпущенный им новый день. По-моему, они правы.

— Иногда я начинаю завидовать златобронникам, — задумчиво сказала она. — Они знают, чего хотят, и поступают сообразно своим желаниям. Позволяют себе все и не цепляются за жизнь. Наверное, это и есть счастье — быть самим собой. Как ты считаешь, они действительно способны любить?

— Наверное. Как и все люди.

— А мне кажется, что любовь, как жизнь, должна быть одна. Может, именно из-за этого я и искала смерть…

— Послушай, мне немного знакомо искусство внушения. — Я накрыл ее ладонь своей. — Сейчас ты поверишь, что осада закончилась, все хорошо и я люблю тебя. А я поверю в свою любовь. Пусть это и самообман, но какое-то время мы не будем ощущать его. Бывает, что после этого становится легче. Еще я могу…

— Ничего ты не можешь. — Она закрыла глаза и убрала руку. — Иди, отгоняй Сокрушения. Если время врачевать души действительно наступит, мы, может быть, еще увидимся. Прощай.

— Прощай. Но все же в бою постарайся не рисковать напрасно.

На следующий день осада возобновилась с прежним остервенением. «Они хотят завалить своими трупами рвы, а потом возвести из них еще и лестницы», — сказал Блюститель Бастионов. Свежая кладка на месте ворот не простояла даже часа, и бой опять шел на насыпи. Горящие стрелы роем летели через стены и, не причиняя вреда каменным зданиям, убивали случайных прохожих. Хавр, побуждаемый Замухрышкой, вновь попробовал навести на город Сокрушение, но действовал вяло, как бы не надеясь на успех. Кончилась наша борьба тем, что полтора гектара скудной лесотундры врезалось в основание холма почти рядом со ставкой властелина Приокоемья. Две сотни дитсов, пользуясь возникшей паникой, вновь попытались прорваться к вражескому лагерю, однако вернулись с полдороги и в уполовиненном составе.

По моей просьбе они принесли с собой тела трех смельчаков, погубленных Замухрышкой во время предыдущей вылазки. Узнать их можно было с трудом: отрубленные пальцы, выколотые глаза, срезанные уши. Местные медики в моем присутствии произвели вскрытие, дабы установить причину смерти, поскольку прижизненные раны на трупах отсутствовали. Скоро стало ясно, что все воины умерли мгновенно — у двоих вместо сердца были комья чего-то похожего на студень, у третьего печень превратилась в булыжник, а кровь — в коричневую труху. Хорошо еще, что жуткая сила Замухрышки действовала только на ограниченном расстоянии, иначе защитникам Дита пришлось бы туго. Запомним: приближаться к Властелину Приокоемья, а тем более подпускать его к себе нельзя ни под каким предлогом.

Когда выдохся и этот штурм, люди Блюстителя Воды и Пищи подсчитали потери. В рядах дитсов не хватало каждого пятого. Погиб и Блюститель Бастионов, свалившийся с насыпи прямо на копья врагов.

— Еще четверть месяца — и в городе не останется людей, способных держать оружие, — сказал я, узнав об этом.

— Врагов погибло намного больше, — возразил Блюститель Площадей и Улиц.

— Что из того. Посмотри, кто лежит во рву. Почти одни бродяги, пригнанные сюда насильно. Гвардия Замухрышки в бой еще даже не вступала.

— Когда же в их войске начнутся обещанные тобой голод, мор и неурядицы?

— Чуть позже, чем у нас. При неурядице в зале Сходки ты сам присутствовал. От голода Дит спасает только постоянная убыль людей. А мор начнется не сегодня-завтра. Чуешь, какой стоит запах?

Осаждающим было предложено краткое перемирие, необходимое для уборки уже начавших разлагаться трупов, однако вышедшие для переговоров сподвижники Замухрышки заявили следующее: «Всех своих мертвецов мы без помех похороним завтра, а ваших пусть грызут собаки». Вид они имели подозрительно жизнерадостный, а дитсов разглядывали как обреченную на заклание скотину. Существовал, значит, какой-то неучтенный мной фактор, вселявший в этих бандитов столько кровожадного оптимизма.

Отдыхал я так: находил пустовавшую комнату (всякий раз другую) в каком-нибудь не очень удаленном от бастионов доме и дремал вполглаза на голом полу или скудной подстилке, не переставая ни на секунду вслушиваться в шум осады, ставший к этому времени для Дита столь же привычным, как гул прибоя для портового города. Если же этот шум становился вдруг слишком интенсивным или в монотонный вопль-лязг рукопашного боя вплетались какие-то иные звуки, я вставал и взбирался на стену, дабы выяснить причину происшедшего эксцесса.

Вот почему осторожные шаги, раздавшиеся однажды в коридоре, и клекот разъяренного слепыша не могли застигнуть меня врасплох. Кто-то искал меня способом, принятым при выслеживании перевертней, а найдя — предпочел остаться за дверью. Подобная предупредительность могла бы насторожить даже в более спокойной обстановке, а здесь, в осажденном городе, я просто обязан был увидеться с затаившимся в коридоре гостем.

— Кто там? — как можно более ласково произнес я. — А ну-ка покажись, приятель! Руки держи открыто, если не хочешь, чтобы я оторвал их.

— Сейчас! — донесся из коридора спокойный голос Хавра. — Подожди одну минуту.

Слышно было, как он борется со слепышом, и вскоре характерный хруст сворачиваемой шеи возвестил о победе человека над неразумной тварью. Однако Хавру этого почему-то оказалось мало, и он продолжал пыхтеть за стеной, старательно топча поверженного противника. Ко мне он вошел бочком, выставив перед собой исцарапанные ладони, и при этом еще жмурился, словно ожидал тут же получить увесистую оплеуху. Поняв, что расправа откладывается, он перестал втягивать голову в плечи и уселся на пол возле порога.

— Вот решил навестить, — сказал он как ни в чем не бывало. — Давно не виделись.

— Соскучился, значит?

— Да как сказать… Замухрышка скучать особо не дает. То одно дело на меня взвалит, то другое.

— Сокрушениями уже не балуешься?

— Куда уж мне… Не по плечу одежка. Я не о том забочусь, как бы другому насолить, а о том, чтобы меня самого, как муху, не прихлопнули. Ты, кстати, ничего не чувствуешь?

— Да вроде ничего. — Все это время я не сводил с него глаз, ожидая какого-нибудь подвоха.

— А мне что-то тревожно. Будет Сокрушение. Непременно будет. Да такое, что от этого мира только щепки полетят. Даже и не знаю, как самому уцелеть. Ну, я пойду, — он встал. — Подзадержался у тебя.

— Ты приходил один?

— Да. — Голос его дал еле заметный сбой. — По крайней мере, людей Замухрышки со мной нет.

— Больше тебе нечего сказать?

— Все вроде сказано. — Он пожал плечами.

— А если я сейчас выдам тебя дитсам? Ты ведь для них предатель.

— Дитсов это уже не спасет. Все они обречены. Но тогда ты погубишь единственного достойного противника Замухрышки. Неужели хочешь, чтобы он вечно оставался Всевидящим Отче?

— Если им станешь ты, будет ли лучше?

— По крайней мере я людей зря губить не собираюсь. Если, конечно, этого не потребуют Предвечные.

— И как же планируешь победить братца?

— Пусть только подвернется случай, а уж там посмотрим. Колебаться не стану. Будь уверен! — Он сделал шаг назад, и я увидел, что на полу у стены осталась лежать маленькая фляжка. — Это тебе.

— Что там?

— Зелейник.

— Я не ощущаю недостатка в нем.

— И все же возьми. Это единственное, что я могу для тебя сделать. Прощай.

— Ты уверен, что Дит погибнет? Да.

— И когда это должно случиться?

— Уже случилось. Скоро сам убедишься.

Он закутался в плащ и быстро вышел, словно его гнал страх, а быть может — стыд. Уже не надеясь заснуть вновь, я вышел в опустевший коридор. Мертвый слепыш, раскинув крылья, лежал на каменных плитах пола. Голова его была растоптана в лепешку, и я никак не мог взять в толк, почему он наказан с такой жестокостью.

И тут мое внимание привлекли раздавшиеся снаружи взволнованные голоса.

Возле ближайшего Дома Братской Чаши галдела быстро увеличивающаяся толпа. Откуда-то выскочила запыхавшаяся Ирлеф и схватила меня за руку.

— Пойдем! — крикнула она, увлекая меня в гущу людей.

— Блюститель Заветов! Блюститель Заветов здесь! — загомонили кругом, очищая для нас дорогу.

Обе приемные были переполнены людьми, и мы с великим трудом пробились к решетке. Я все еще не мог понять, что происходит — не то кастраты устроили какую-то пакость дитсам, не то дитсы просто недовольны кастратами.

Во внутренних помещениях царил образцовый порядок — все горшки и горшочки были аккуратно расставлены по полкам, котлы вычищены, сняты с крючьев и перевернуты вверх дном, даже копоть со стен исчезла. Кроме копоти, не хватало еще двух вещей — раздобревших хозяев этой цитадели и предмета их главной заботы, хваленого зелейника.

— И вот так везде, — сказала Ирлеф. — В каждом Доме Братской Чаши. Они ушли, прихватив с собой зелейник, а то, что не смогли унести, вылили.

— Как это могло случиться? Где была стража? — спросил я, медленно осознавая непоправимость беды.

— Стража была на стенах. Что ей делать на улицах? — Ирлеф уже пробивалась обратно к выходу. — Говорят, где-то здесь видели Хавра. Он, наверное, увел предателей через канализацию. Ему же все ходы и выходы известны.

Люди — мужчины, женщины, дети — с перекошенными в крике лицами бежали нам навстречу или обгоняли нас. Все они практически уже были покойниками. Спасти их могло только чудо, и я даже не представлял — какое.

Ирлеф уводила меня все дальше от центра, и вот мы очутились за каким-то высоким забором, перед длинным низким зданием, более всего похожим на конюшню или на большой сарай. Да и пахло здесь скотным двором, курятником, палеными перьями — совсем не тем, чем должен пахнуть каменный город, в котором каждое зернышко съестного завозится со стороны. Дверь в здание была распахнута настежь, на пороге лежал стражник, наповал сраженный хорошо знакомым мне железным копьем. Не дойдя шага до него, Ирлеф замерла. Остановившись рядом, я заглянул внутрь. Там были какие-то невысокие заборчики, насесты, лестницы и кормушки. Повсюду лежали мертвые слепыши, их было множество, наверное, не одна тысяча, а посреди этого странного строения догорал костер, сложенный из птичьих голов.

— Вот здесь я когда-то работала еще девчонкой, — сказала Ирлеф устало. — Раз в неделю сюда приходили эти толстяки из Дома Братской Чаши. Они убивали слепышей и забирали с собой только их мозги. Под страхом смерти мы обязаны были молчать. Теперь я догадалась почему. Именно из мозгов слепышей приготовляется зелейник.

— Ты только догадываешься, а другие давно знали. Недаром же воины Замухрышки первым делом спалили Коралловый Лес вместе со всеми его обитателями. Теперь в Заоколье, наверное, не осталось ни единого слепыша.

— А скоро не останется ни единого дитса, — добавила она. — Наступают печальные времена.

Нет, подумал я. Ты ошибаешься. Печальные времена наступят много позже, когда камни прорастут травой, а ветер будет завывать в пустых провалах окон. А сейчас наступает страшное время — время катастрофы, всеобщей гибели, время безумия и отчаяния. Люди еще только начали проникаться мыслью о неизбежной смерти, агонизирующие тела еще не усеяли улицы, отцы еще не приступили к убийству собственных детей, город еще хранил видимость жизни.

Мы с Ирлеф обошли все бастионы, но не обнаружили ни одного Блюстителя. Бой у насыпи угас — врагу больше некуда было торопиться. Дитсы, все еще не выпуская из рук оружия, в растерянности стояли на стенах. Что им еще оставалось делать, как не покорно дожидаться смерти, ведь предназначенная каждому невидимая стрела была уже в полете и уклониться от ее отравленного наконечника было так же невозможно, как невозможно уйти от собственной судьбы.

— Неужели и ты должен умереть? — спросила Ирлеф.

— А чем я лучше других?

— Пройти столько дорог, испытать столько злоключений лишь для того, чтобы найти смерть среди обманутых людишек в никому не нужном городе… — Она зябко передернула плечами. — Я бы не хотела такого конца.

— Если бы это зависело от воли человека! Но, увы, нашу судьбу творит один только случай. По счастливой случайности мы родились и по нелепой случайности умрем. В предопределенность я что-то перестал верить в последнее время.

— Почему же! — Ирлеф едва заметно и, как мне показалось, загадочно улыбнулась. — О рождении я судить не буду, а вот о смерти могу с тобой поспорить. Вспомни златобронников. Смерть для них — как близкая подруга, которая, если ее позовут, всегда придет на помощь.

— Не нравятся мне твои разговоры. Пока мы живы, давай не будем об этом.

Здесь наше внимание привлекли крики, раздававшиеся с той стороны, где когда-то возвышались неприступные городские ворота. Какая-то женщина, прижимая к груди сверток с новорожденным, сползла с насыпи и через заваленное трупами поле побежала к лагерю Замухрышки.

— Возьмите моего ребенка! Спасите его! — кричала она. — Он еще не успел испробовать зелейника. Можете убить меня, но сохраните ему жизнь!

Ее грубо остановили в сотне метров от шатров, над которыми развевались штандарты владыки Приокоемья, но женщина продолжала вопить и вырываться — наверное, ее Срок уже подошел, и она находилась на грани первого приступа.

С холма спустилась толпа людей в роскошном облачении, предназначенном скорее для трапезы, чем для боя (впрочем, мелькали среди них и серые хламиды кастратов). Некоторые еще держали в руках недопитые кубки, другие дожевывали что-то на ходу или ковыряли в зубах. Поведение женщины какое-то время развлекало их, а потом кто-то громко, так, чтобы слышно было на стенах, объявил:

— Дитс, даже самый маленький, обязан жить и умереть дитсом!

Ребенку тотчас влили в рот какую-то жидкость, скорее всего действительно зелейник. Толпа пирующих (уж не поминки ли по горожанам они справляли) заржала на разные лады, после чего мать стали отталкивать копьями в сторону города. Видя, как беснуется она, нетрудно было предугадать дальнейшее развитие событий, и я устало прикрыл глаза. Воины, покорно дожидавшиеся на стенах своей участи, ахнули. Сначала один раз (наверное, в тот момент, когда обезумевшая мать насадила свое дитя на острие чужого копья), потом еще (когда ее саму пригвоздили к земле) и вдруг лавиной покатились по насыпи вниз. Произошло то, что происходит с обманутой, отчаявшейся толпой, когда мера ее терпения переходит ту трагическую грань, за которой уже возможно все — и разнузданное насилие, неслыханное самопожертвование.

Если бы мы не последовали за этим людским потоком, внезапно прорвавшим плотину своей собственной прострации, нас бы попросту затоптали или сбросили со стеньг в ров. Избиваемые стрелами и сами не щадящие никого на пути, дитсы достигли пределов вражеского лагеря так быстро, что осаждающие не успели ни построиться в защитные порядки, ни растянуть предохранительные сети. Наверное, даже Хавр не ожидал такой прыти от обреченных на смерть и уже начавших умирать людей. Бой сразу закипел среди шатров. Несколько залпов травилом, произведенных почти в упор, разметали гвардию Замухрышки (любопытно было наблюдать, как иссиня-черные тела на глазах превращаются в розоватый студень), но затем в действие вступили законы ближнего боя, где ружья годились разве что вместо дубин. Я подхватил с земли оброненное кем-то копье, а Ирлеф обнажила меч. Не сговариваясь, мы пробивались к центру схватки, где уже начали крениться и падать золотисто-красно-черные штандарты.

Через головы сражающихся, в мельтешении мечей, топоров, боевых молотов и копий я уже видел Замухрышку, юлой крутившегося возле своих носилок. И куда только девались его немощь и хвори! Стоило любому дитсу (да и не только дитсу) лишь переступить границу окружавшего его пустого пространства, как смертоносный взгляд отбрасывал назад уже бездыханное тело. С необыкновенной ловкостью он уворачивался от копий и дротиков, а шарики травила отражал щитом, похожим на копну нежнейшего пуха. Невдалеке от владыки Приокоемья, но не рядом, сражались его ближайшие соратники, в том числе и Хавр, которого я видел со спины. На моих глазах было растерзано несколько евнухов и погиб неизвестно откуда взявшийся Блюститель Площадей и Улиц, уже приложившийся было к отбитой в бою фляжке с зелейником.

И тут на меня вдруг навалилось предчувствие близкого конца — структура мира стремительно истончалась, давала прорехи, таяла, и не было уже силы, которая могла бы сомкнуть края разверзающейся бездны. Свет, казалось, начал меркнуть, и я затравленно оглянулся по сторонам. Отряд наш был окружен со всех сторон, а в город через оставленную без защиты насыпь устремились враги — черные копейщики, разрисованные с головы до ног голые дикари, урвакши с двусторонними секирами, уцелевший сброд из Окаянного Края. Небо, особенно на горизонте, потемнело и словно подернулось сизой пеленой, как это бывает в открытом море перед наступлением бури. И в самом зените, среди свинцовых синих туч, словно страшное солнце этого гибнущего мира, парила огромная багровоперая птица, по контуру отсвечивающая золотом.

Это был первый Феникс, которого я вживую увидел здесь!

— Предвечный! Предвечный! — раздалось отовсюду. — Беда! Спасайтесь! А-а-а…

Обрушившийся из поднебесья Звук разом заглушил эту разноголосицу, как гром заглушает гомон перепуганных птичьих стай, и на месте крайнего бастиона (того самого, что я уже спас однажды) возник столб не слишком плотного светлого пламени, почти сразу опавшего до земли, которая, впрочем, уже была не землей, а озером медленно кипящей магматической каши.

Почти все вокруг или упали, или присели, в разной степени ошпаренные облаком раскаленного пара, накатившего от места Сокрушения, и я, воспользовавшись общим замешательством, швырнул в Замухрышку свое тяжелое копье. Вряд ли еще кто-нибудь здесь мог бы сделать это с такой силой, но самозваный Отче все же подставил свой щит-перину. Лишившись ее вместе с кистью руки, он на какое-то время утратил осторожность и, убивая направо и налево, кинулся на поиски обидчика. Встретиться лицом к лицу с Замухрышкой не входило в мои планы, но и укрыться в толпе я уже не успел — легче было бы пробиться сквозь камень, чем через эту спрессованную страхом смерти человеческую массу.

— Вот где мы наконец встретились! — взвизгнул Замухрышка, вцепившись в меня здоровой рукой. — Ну уж теперь-то ты от меня никуда не уйдешь! Ни в прошлое, ни в будущее, ни в другой мир! Я убью тебя, пусть даже это будет стоить мне благосклонности Предвечных! И убью тебя не так, как всех других, а медленно! Ты будешь умирать по кусочкам, день за днем, год за годом! Или нет! Лучше я отдам тебя своей сестре! Она мечтает свидеться с тобой. Вы будете, жить с ней как муж и жена, вот только завтракать она намерена твоей кровью!

В других обстоятельствах я бы перешиб его соплей, но сейчас ни руки, ни ноги, ни даже язык не слушались меня. Стоило Замухрышке выпустить мое тело, и оно бы рухнуло, как подрубленное дерево.

Такие глаза не имеют права глядеть на людей, подумал я, ощущая свою полную обреченность. Такие глаза надо вырывать еще в детстве, как клыки у ядовитых змей…

И, как бы вняв моей немой мольбе, правый глаз Замухрышки выплеснулся прямо мне на грудь, а на его месте вылез затупившийся от многих ударов железный конус копья. Хавр все же не упустил момента, когда брат повернулся к нему спиной.

Я сразу стал не нужен, тем более что где-то совсем рядом ударило новое Сокрушение. Все заволокло пылью, люди метались, натыкаясь друг на друга, и в этой сумятице только двое братьев были заняты делом — один, приплясывая на месте, пытался сорваться с зазубренного, как острога, наконечника копья, второй, не выпуская древко из рук, всячески препятствовал этому. Со стороны их движения напоминали какой-то экзотический парный танец.

В небе тем временем парило уже несколько Фениксов, и появление каждого из них сопровождалось новым Сокрушением. От Дита почти ничего не осталось — среди облаков пара, пыли и дыма торчала какая-то гора с расщепленной вершиной, а последний из уцелевших бастионов, кренясь набок, тонул в только что возникшем озере. Поле, отделяющее нас от несуществующего больше рва и еще недавно сплошь загроможденное печальными плодами многих атак и контратак, теперь представляло собой девственно-чистый луг, на который хоть сейчас можно было выпускать овечек.

Среди уже совершенно черных туч возникло еще одно золотисто-багровое пятно (казалось, это поверженное знамя Предвечных, взвившись в небеса, покрыло их от горизонта до горизонта), и я невольно сжался в предчувствии очередного удара.

И он последовал без малейшего промедления — хозяева этого мира, утратившие наконец олимпийское спокойствие, беспощадно изгоняли прочь свои не в меру распоясавшиеся создания…

Нас, как говорится, накрыло!

Это можно было определить и по силе Звука, едва не вывернувшего меня наизнанку, и по тому, как мгновенно посветлело вокруг. Черное небо сменилось жиденькой, почти бесцветной дымкой, а Фениксы-Предвечные исчезли все до одного. Дохнуло стужей, и пот на моем разгоряченном лице стал быстро высыхать. На память об извергнувшем нас мире осталась половина холма, рухнувший шатер на его вершине, несколько десятков мертвых и с дюжину живых людей да еще два неукротимых братца, все еще продолжавших выяснять свои отношения. Замухрышка теперь лежал лицом вниз, и его уцелевший глаз уже не мог никому навредить, а Хавр, взгромоздившись сверху, уговаривал старшего братца:

— Отдай мне все, что получил от отца! Позволь стать слугой Предвечных и спокойно умри! Иначе муки твои будут длиться бесконечно. Такие, как ты, не могут умереть, не оставив преемника, а никто, кроме меня, не отважится принять в себя твою греховную душу. Скоро ты сам станешь молить судьбу о смерти, но она не пошлет тебе даже мышь, даже ящерицу. Одумайся, пока не поздно.

Замухрышка что-то бормотал в ответ, но, видимо, совсем не то, чего от него добивались, и Хавр, проверив, прочно ли сидит копье в черепе брата, снова начинал тянуть свою волынку о Предвечных, духовном наследии отца и нескончаемых муках.

Блюстительницу Заветов я уже не чаял встретить живой, но она тоже оказалась здесь. Учитывая ситуацию, в которой мы очутились, Ирлеф вела себя вполне достойно.

— Может, это действительно Изнанка? — сказала она, разглядывая расстилавшееся вокруг пространство, почти такое же ровное и белое, как поверхность Соленого Озера.

— Нет. Больше всего это похоже на тот мир, из которого я попал к вам. На Леденец. Вспомни, я рассказывал о нем на Сходке.

— На Сходке? — Она наморщила лоб. — Ах да! Совсем забыла! Когда-то я ходила на Сходки и, как ученая ворона, твердила там: «Так сказано в Заветах! Так сказано в Заветах!..» Здесь всегда так холодно?

— Нет. Иногда приходит тепло. Но это случается не очень часто.

— Спустимся к берегу. Я хочу поближе посмотреть на лед, — сказала она, поднимая с земли оброненную кем-то булаву.

Между срезом холма, обнажившим слежавшийся мусор, пласты глины, и голубой, словно светящийся изнутри хрусталь льда, плескалась полоса чистой воды. В ее глубине плавно скользили какие-то тени, проносились стайки мелкой рыбы, колыхались стекловидные тела медуз.

— Как интересно, — сказала Ирлеф. — Сколько там всяких тварей. Мы умрем, а они останутся жить.

— Мы сможем продержаться какое-то время. У меня есть фляжка зелейника. Сейчас починим шатер, попробуем развести огонь, наловим рыбы. Не стоит впадать в уныние.

— Ты вернулся туда, откуда пришел. Это хорошая примета. Значит, все можно начать сначала. Ты задержался в пути, но не сбился с него. Тот достоин спасения, кто не предается понапрасну скорби. Так сказано в Заветах. А мой путь закончен. У помертвевшего душой вскоре помертвеет и тело. Это тоже есть в Заветах.

Затянув вокруг запястья ременную петлю булавы, она смело шагнула туда, где не могло быть опоры для человеческого тела, и почти без всплеска исчезла в чистейшей, словно подкрашенной самой лучшей синькой ледяной воде. Смутные тени метнулись прочь, но тут же возвратились, завлеченные примчавшейся из глубины дорожкой воздушных пузырьков.

Спустя некоторое время ко мне подошел Хавр — мрачный, самоуглубленный, неуловимо изменившийся.

— Я добился своего, — сказал он голосом, почти таким же безжизненным, как окружавший нас лед. — Хотя благорасположение Предвечных пока не снизошло на меня. Общение с Замухрышкой слишком разочаровало их. Но мое сознание восприняло память многих поколений Все. видящих. Я готов к служению создателям и к усмирению людей. Мне не опасен этот холод, и я почти не нуждаюсь в пище. Я даже освободился от власти зелейника. Все, что было сделано прежде, делалось для высшего блага. Идя к свету, я нередко оступался в темноте. Надеюсь, и люди, и Предвечные простят меня… Сейчас мы расстанемся. Помни пророчество — тебе придется умереть, чтобы жить дальше. Предвечные не забыли о тебе. Их замыслы скрыты от нашего понимания, но всегда мудры и целесообразны. А сейчас действуй по своему разумению. Но спасения ищи именно здесь, а не в прошлом или будущем…

— Скажи, Хавр, ты доволен, что стал Всевидящим Отче?

— Я добился, чего хотел.

— А цена тебя не смущает?

— О какой цене ты говоришь?

— О разрушенном городе. О погубленном народе. Об опустошенном Приокоемье. Даже о смерти твоего брата.

— Я не считаю себя виновным во всем этом…

— Хавр, я ненавижу тебя. И если мое проклятие имеет какую-то силу, ты это скоро почувствуешь…

…Замыслы их… всегда мудры… мудры и целесообразны, бормотал я в такт своим неверным шагам. А целесообразна ли судьба Ирлеф, Замухрышки, всех погубленных дитсов, да и самого Хавра? А кто тогда я? И вообще кто мы такие — люди, населяющие все эти бесчисленные миры? Жестокие и своенравные хозяева или отбившиеся от рук разнузданные рабы? Почему я не умираю? Иней ложится на мою непокрытую голову, а в лохмотьях одежды гуляет ветер. У меня нет огня, нет ножа и нет пищи. Я иду уже много дней, но не наткнулся ни на одну полынью. Если я сейчас засну, то уже никогда не проснусь. И тем не менее я жив. Может, это свидетельство того, что Предвечные действительно не забыли обо мне. Или это живоглот Кеша поддерживает мои угасающие силы. Обидно будет, если он погибнет вместе со мной. Сидел бы дальше в своих Стеклянных Скалах.

Уже дважды за время скитаний подходил мой Срок, и каждый раз я заранее принимал твердое решение умереть, но, не выдержав даже первого приступа муки, хватался за фляжку с зелейником.

Где я сейчас? В каком времени? Прошлое это Дита или будущее? Иногда меня так и подмывало, плюнув на все предостережения, махнуть куда-нибудь к древнему теплому морю, где можно, не опасаясь встречи с себе подобными, поваляться на песочке, где прибой выносит на пляж кокосовые орехи и где живые существа квакают, мяукают и воют, но не зовут на штурм бастионов и не талдычат Заветы. Зелейника хватит месяца на полтора, и это будет заслуженным отпуском перед моим последним путешествием в мир, из которого уже не возвращаются.

Но каждый раз меня что-то удерживало, да и сам я в глубине души понимал, что никуда не денусь отсюда, что буду брести через эти безмолвные искристые просторы до тех пор, пока мне не явится обещанное спасение или обещанная смерть.

В мире нет ничего отвратительнее белого цвета. Он проникает даже через закрытые веки, он выедает глаза, как морская соль, он сводит с ума. Неправда, что в аду царит мрак. Там все должно быть белым: и небеса, и прах под ногами, и все адские круги. Белый снег, белый огонь, белый мрамор, белый пепел, белый лед. Впрочем, льда в аду действительно хватает. Сам Люцифер стоит во льду, вмерзши по грудь. А ведь Люцифер и Дит — это одно и то же… Светоносец… Падший Ангел, за гордыню и неповиновение свергнутый с небес в недра земли…

Единственное, что здесь имеет цвет, отличный от белого, — это черные мухи, которые плавают перед моими воспаленными глазами. Исчезают, появляются и снова уходят из поля зрения. Лишь одна такая муха давным-давно ползет по белому насту поперек моего пути, упорно не хочет пропадать и даже, кажется, становится крупнее.

Чтобы избавиться от этой иллюзии, я закрыл глаза и дальше пошел наугад. Да и какая разница куда идти: слева, справа, спереди, сзади и даже сверху — одно и то же. Белый свет, белая твердь, белая пустота. Так я и шел вслепую, пока иллюзию зрительную не сменила иллюзия слуховая — впереди меня равномерно скрипел свежий снежок, словно припечатываемый чьими-то подошвами. Здесь практически отсутствует эхо, и потому это не мог быть отраженный звук моих собственных шагов. Так и быть, открою глаза. Посмотрю, какой еще сюрприз уготовила мне судьба или та сила, которая действует вразрез с моей судьбой.

Человек был уже в сотне шагов от меня и скорее всего испаряться не собирался. Привидения так шумно не дышат и не оставляют за собой следов. Одет незнакомец был хорошо — точно так же, как и я, когда впервые попал в Леденец, — но выглядел плохо: почерневшая от ожогов мороза кожа, ввалившиеся щеки, запавшие глаза, борода, давно превратившаяся в грязную сосульку. Нет, сейчас он мне определенно не нравился.

Конечно, он тоже узнал меня и был безмерно удивлен. Куда больше, чем я, внутренне уже готовый к подобным фокусам.

— Скверно выглядишь, — сказал я вместо приветствия (да и где это видано, чтобы человек здоровался с самим собой), — наверное, питаешься плохо?

— Неважно, — признался он, все еще пяля на меня глаза. — Зато ты как огурчик. Догоняешь меня, что ли?

— Нет, встречаю.

— Кто будет первым рассказывать?

— Я. Про тебя мне все известно.

— Значит, ты старше? — Он еще раз внимательно глянул на меня, и в его глазах мелькнуло сомнение.

— На целую жизнь.

— Понятно… В какую сторону пойдем? Не стоять же на морозе. Еще окоченеем.

— Безразлично, — почему-то я выбрал направление, не совпадающее ни с его, ни с моим первоначальным путем. — Здесь куда ни пойди, никуда не придешь. Тупик.

— Ты серьезно?

— Вполне. — Я достал из-за пазухи фляжку с зелейником и вылил ее содержимое на лед.

— Что там было? — поинтересовался он. — Уж не приворотное ли зелье?

— Почти угадал.

— Послушай, ты меня разыгрываешь! — Он потянул мою рубашку за ворот. — Здесь у тебя должны быть шрамы, точно такие же, как у меня! Кто ты такой? — Он отступил на шаг.

— Успокойся, скоро все узнаешь. Я — это действительно ты, только немного постарше. А если не веришь, задай мне любой вопрос из своей жизни. За нож хвататься не стоит. Им ни мою, ни твою шкуру не проткнешь. Кстати, я могу поведать, при каких обстоятельствах этот нож достался мне, то есть — тебе. История занятная.

— Ладно, — сказал он так, словно решился на какой-то рискованный шаг. — Про нож не надо. А про остальное рассказывай. Только подробно.

Мне было удобно идти с ним (не приходилось подстраиваться ни под темп, ни под длину шага) и легко разговаривать (это был как раз тот случай, когда двое понимают друг друга с полуслова).

И он понял меня даже раньше, чем я завершил свое повествование.

— Значит, ты не оставляешь мне выбора? — спросил он.

— Нет, — ответил я.

— Получится ли у нас то, что ты задумал?

— Должно получиться. Все сводится к тому, что это мой, ну и твой, конечно, единственный выход.

— Давай пока говорить: наш.

— Согласен. Наш единственный выход. В один узел завязываются и пророчество Всевидящего Отче, и воля Предвечных, и последние слова Хавра.

— Но ты ведь не Отче. Да и Предвечных поблизости нет.

— Я многому успел научиться от старика. Кроме того, не забывай о живоглоте. Ему-то вообще деваться некуда. Он просто обязан помочь нашему переодушевлению. Да и Предвечные, по крайней мере один из них, пребывают не так далеко отсюда. Я уже несколько часов ощущаю, как все больше искажается Мировремя.

— Как все это будет выглядеть в деталях?

— Сейчас покажу. Дай свой нож… А сейчас протяни ко мне руки. Нет, обе. Правильно. Потом делаешь так, еще раз — так и вот так! Запомнил? Немного похоже на харакири. Слабые духом самураи тоже делают его с чужой помощью.

— Нет! — Он отшатнулся, вырвав свои руки из моих. Нож звякнул о лед. — Не смогу. Ты уж как-нибудь сам.

— Пойми, это не убийство! И даже не самоубийство! Просто один из нас здесь лишний. И это — как раз я! То, что ты видишь перед собой, — только футляр для моего разума. К тому же футляр сильно подпорченный. Я все равно обречен, пойми! А передать тебе свой новый опыт, свое умение влиять на время, да еще и сознание Кеши я могу только в момент смерти.

— Хорошо, — сказал он, прикрыв глаза. — Я сделаю то, о чем ты просишь.

— О чем мы просим, — поправил его я. — Подними нож. Надеюсь, твоя рука не дрогнет в последний момент. Труп оставишь на этом месте. К чему зря возиться с опустевшим футляром.

Глядя на него, ничком лежащего на снегу, я подумал, что таким молодым меня, наверное, уже не помнит никто.

Рука не подвела меня и крови вытекло совсем немного, да и та сразу замерзла. Ветер шевелил его одежду — закопченные лохмотья какой-то форменной куртки с чеканными бляхами на плечах, многочисленными шнурами и медными застежками.

Сейчас я узнал о себе гораздо больше нового, чем он успел рассказать. Сейчас я знал о себе все, и мне казалось — знал это всегда. Дым горящих огнеметных машин еще застил мне глаза, мое враз онемевшее тело еще сотрясалось в страшных объятиях Замухрышки, всплеск исчезнувшего в ярко-синих океанских водах человеческого тела звучал в моих ушах сильнее, чем грохот Сокрушения.

На некоторое время мне пришлось оставить его одного. Риска здесь не было никакого — стервятники и трупоеды не водятся в Леденце. Вернувшись к полынье, которая накануне одарила меня хоть и не весьма обильным, но долгожданным уловом, я в честном бою отнял у аборигенов двух длинных рыбин, похожих на чрезмерно располневших угрей. Счистив с них чешую и срезав все лишнее, я принялся раз за разом погружать рыбьи тушки в воду, пока они, задубев на морозе, не превратились в некое подобие широких полозьев.

Сделать из таких полозьев нарты было уже делом плевым. На постромки сгодились рыбьи кишки — они не боялись мороза и не резали плечи.

Каюсь, я не намерен выполнять его последнюю просьбу. Как бы ни был труден мой путь и какие бы злоключения ни ждали меня впереди, я обязательно вырвусь из этого мира и уж тогда похороню его со всеми почестями — в глубокой могиле на высоком холме, с которого видно море.

Ты согласен со мной, Кеша?

Примечания

1

Древнее македонское копье.

2

Кремневое ружье, заменившее мушкет в XVII–XIX вв.

3

Воины древнегреческой тяжеловооруженной пехоты.

4

Виды организмов, возникшие в данной местности и живущие в ней.

5

Местное название сухого горячего ветра в пустынях Сев. Африки; песчаная буря.

6

Осадочная горная порода.

7

Поперечные нити ткани, расположенные перпендикулярно к продольным нитям основы.

8

Лицевая, обращенная к противнику сторона укрепления.

Content

Юрий Брайдер, Николай Чадович
Бастионы Дита
(Тропа — 5)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Примечания