Фридрих Незнанский

Гении исчезают по пятницам

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Денис Грязнов

День выдался довольно жаркий, и Денис Грязнов первую его половину с удовольствием провел в родном кабинете под кондиционером, попивая каркадэ со льдом и не совершая лишних телодвижений. Синоптики третий день обещали дождь с грозой, но грозы бродили где-то за пределами Москвы, не принося прохлады, и только влажность доросла почти до ста процентов, превращая воздух на улице в банный пар, а от низкого давления все время клонило в сон.

Он лениво раскладывал пасьянс и думал, что на дворе суббота и, если прямо сейчас подсуетиться, можно, пожалуй, успеть купить червей, или мотыля, или еще чего-нибудь вкусненького и закатиться на ночную рыбалку куда-нибудь на Клязьму или Истринское водохранилище. Ночью на воде наверняка прохладно. Взять лодочку, заплыть подальше и под звездами посидеть часок-другой… Но одолевала такая истома… Он только представил себе, что надо сейчас выходить на улицу, ехать в рыболовный магазин, потом домой — собирать снасти, потом строить дядюшку, а дядюшка возьмет коньяку… Короче, рыбачить перехотелось.

Тогда, может, просто выбраться за город, например к Демидычу в Заветы Ильича, что по Ярославской дороге, полежать под яблонями, почитать хорошую книжку, попить домашнего кваску, похлебать окрошки и завалиться спать на сеновале…

Телефонный звонок прервал неторопливое течение мысли.

— Меня зовут Барбара Леви, — представилась дама на том конце провода. — Я хочу воспользоваться услугами вашего агентства.

Интонации обозначали в телефонной собеседнице особу властную, привыкшую отдавать распоряжения. Говорила она с едва уловимым акцентом — легкой картавинкой. Француженка, что ли, лениво подумал Денис, или, скорее, немка. Хотя имя вроде не немецкое…

Он сделал над собой усилие и прибавил энергии в голос:

— Назначьте удобное для вас время. Наш офис находится…

— Меня это не устраивает, — оборвала Барбара Леви. — Я сейчас в ресторане «Альфа-клуб», надеюсь, кто-то сможет подъехать сюда в течение получаса. Кто-нибудь из вашего руководства, разумеется.

— Я и есть руководство, — огрызнулся Денис, но она уже отключилась.

Вот уехал бы за червями, с досадой подумал он, и не пришлось бы тащиться в «Альфа-клуб» — накрылся воскресный отдых на природе. Как пить дать накрылся!

Было время ленча, и в зале «Альфа-клуба» упакованные в костюмы и затянутые галстуками бизнесмены и бизнесвумены бодро жевали салаты, сандвичи и креветочные коктейли, запивая все это минералкой и кофе и походя решая бизнес-проблемы. Денису по такому случаю тоже пришлось облачиться в костюм, хотя с каким удовольствием он остался бы в шортах, футболке и сандалиях. Господи, почему за сотни лет никто не додумался упразднить этот пресловутый деловой стиль в одежде? Или хотя бы запретить ношение костюмов в летний период? Или изобрели бы уже ткани со встроенными кондиционерами, доступные простому человеку. Куда вообще смотрят эти кутюрье и дизайнеры?

Он справился у надутого метрдотеля, где ему найти Барбару Леви, и метрдотель подвел его к столику, где в одиночестве восседала эффектная брюнетка неопределенного (от двадцати пяти до сорока пяти) возраста. Она пила кофе, вяло ковыряла ягодный десерт и читала «Файнэншл таймс». Денис представился, не дожидаясь особого приглашения, уселся напротив, а вышколенный официант в ту же секунду принес еще одну чашку и полный кофейник.

— Это с вами я разговаривала по телефону? — удивленно подняв бровь, поинтересовалась госпожа Леви.

— Так точно, — покаялся Денис. — Весь штат секретарей и референтов на курсах повышения квалификации.

Она не поняла шутку или, во всяком случае, ее не оценила. Она отложила газету, отодвинула креманку с ягодами и протянула Денису свою визитку:

— Я руковожу корпунктом радио «Свобода» в Москве.

Денис в свою очередь подал ей свою. С минуту они изучали карточки, потом еще с минуту — друг друга. Госпожа Леви не церемонилась, разглядывая Дениса, поэтому и он не стал особо церемониться. Ей было не двадцать пять, а скорее тридцать шесть — тридцать семь, волевые складки у крыльев носа говорили, что госпожа Леви скептик, прагматик и, очевидно, успешный менеджер, а взгляд выдавал ее абсолютную уверенность в себе и легкое презрение к окружающим. Что еще? Короткая функциональная стрижка, минимум косметики, полное отсутствие украшений — нет даже обручального кольца. Впрочем, скорее всего, всякие там семейные ценности для нее на сто двадцатом месте, а главное в жизни — карьера, и только карьера. Фигура, насколько можно о ней судить по сидячему положению, отличная, руки красивые, спокойные, ничего не теребят, не поглаживают, улыбка скупая, зубки острые… короче, этакая акула современного империализма, вернее, не акула, масштаб не тот, но пиранья — точно.

Наконец она удовлетворилась, а может, смирилась (прочесть по лицу Дениса вообще ничего было невозможно), но, так или иначе, перешла к делу:

— Два дня назад мой сотрудник, журналист Константин Эренбург, при невыясненных обстоятельствах получил тяжелую черепно-мозговую травму. В данный момент он находится в больнице в состоянии комы, а милиция отказывается возбуждать дело о покушении на его жизнь, ссылаясь на отсутствие явных подтверждений покушения. Я хочу, чтобы ваши специалисты выяснили все подробности произошедшего.

— Понятно. — Денис отпил слишком горячего кофе и еще раз пожалел, что он не в футболке и шортах. Госпожа Леви в легком, нежно-желтом брючном костюме, видимо, чувствовала себя просто чудесно, а ему то и дело приходилось стирать капельки пота со лба и верхней губы.

— Перед покушением Эренбург работал над большим репортажем о череде убийств российских ученых.

— Вы предполагаете, что причина…

— Я не предполагаю, — отрезала Барбара Леви. — Я желаю точно знать.

— Хорошо, — кивнул Денис. — Это все?

— Нет. У Эренбурга, по его словам, материал был практически готов, тем не менее моим сотрудникам не удалось обнаружить его ни в корпункте, ни дома у Константина. Бумаги могли быть при нем, когда наряд милиции доставил его в больницу. Но милиционеры и врачи это отрицают. Портфель Константина с документами пропал или украден. Еще вопросы?

— Да. Мне не помешало бы немного информации об Эренбурге — человеке и журналисте. Мои сотрудники, конечно, могут и сами собрать на него досье, но это потребует времени. А время — деньги.

Просьба была резонной, и она согласилась:

— Мой секретарь предоставит вам информацию.

— Отлично, тогда последняя формальность. — Денис достал из портфеля бумаги: — Подпишите стандартный договор, и еще необходимо внести аванс…

Она смерила его еще одним оценивающим взглядом и выписала чек на триста евро. После чего подмахнула договор и гордо удалилась.

Ну и баба, хмыкнул про себя Денис, вертя в пальцах чек на смешную сумму. Одно из двух: либо дело яйца выеденного не стоит, либо госпожа Леви патологическая скряга и потребует отчета за каждый использованный литр бензина и каждый потребленный киловатт-час электроэнергии.

Интересно, все-таки она немка или француженка?

Ирина Сибирякова

Резкий, протяжный гудок раздался под окном. Ирина от неожиданности вздрогнула. Пора ехать. Она взяла увесистый чемодан и спустилась по лестнице. Белая машина с красным крестом уже ждала ее: фельдшер Лидия Федоровна и водитель Миша.

— Кажется, дождь собирается, да, Ирина Николаевна? — пробурчал недовольно заспанный Миша. — В такую погоду можно до обеда проспать, а нам ни свет ни заря уже ехать надо…

— «Ни свет ни заря»… ишь ты, — фыркнула Лидия Федоровна, — да уже почти девять утра.

Ирина молча села в машину, и «скорая» покатила по сумрачным московским улицам. Тучи висели над самыми крышами домов, где-то вдалеке громыхало, но жара не спадала, а кажется, только усиливалась.

Лидия Федоровна по рации переговаривалась с диспетчерской.

Мальчик, 12 лет, температура 38,5.

Что это может быть, тут же начала про себя перебирать варианты Ирина: летний грипп, пневмония, ангина или банальная ОРВИ? Промок, переел мороженого, перекупался в реке и на тебе, пожалуйста, получай респираторку.

Ирина пришла на «Скорую помощь» сразу после интернатуры. В институте она мечтала стать кардиологом, но начинать трудовую деятельность вот пришлось на «скорой» в «линейной» бригаде. Она сильно поначалу переживала, но главврач пообещал, что со временем переведет в кардиологическую бригаду, где она сможет лечить кардиологических больных. Ну а пока ей какие только пациенты не доставались!

Ирина все еще переживала, отправляясь на каждый вызов. Ведь это был только третий ее рабочий день. А вдруг возникнет ситуация, с которой она не справится, вдруг она не сможет помочь человеку. Ведь она врач. На нее больные смотрят с надеждой. Вот придет, послушает, постукает, горлышко посмотрит, укол сделает — и все будет хорошо. Как можно не оправдать их ожиданий?

Лидия Федоровна похлопала Ирину по плечу, как будто мысли ее прочитала. Мол, не переживай, все будет хорошо, справимся.

Лидия Федоровна была обычным фельдшером. После медучилища сама попросилась на «скорую» и с тех пор вот уже более тридцати лет здесь работает. Конечно, с таким стажем работы она была намного опытней молодых врачей, но никогда не нарушала субординацию. За это ее любили и уважали.

«Скорая» остановилась возле серого дома. Высокая, сутулая женщина уже ждала их возле подъезда. Поздоровавшись, Ирина и Лидия Федоровна поднялись в квартиру. На диване — худой мальчишка, глаза закрыты, волосы слиплись от пота. Ирина быстро и профессионально расспросила его, где болит. Затем достала фонендоскоп и начала слушать. Да, дыхание в легких жестковатое, зев гиперемирован, миндалины увеличены, в лакунах гнойный выпот. Никаких сомнений: двусторонняя лакунарная ангина. Нужно колоть пенициллин, так что придется везти в больницу.

Дождь так и не начался, а «скорая» уже ехала на другой вызов.

Работы было много: гипертонический криз у пожилой женщины, отравление грибами целой семьи, травма ноги — мужчина неудачно покатался на картингах, коклюш у грудного ребенка. И всем нужна «скорая помощь».

Только когда на город надвинулись сумерки и на землю упали наконец первые тяжелые, горячие капли, бригада номер восемь, в которой работала Ирина, смогла отдохнуть. Противно гудела под потолком лампа дневного света, освещая небольшую, но уютную комнату, предназначенную для отдыха медперсонала. Возле окна — стол, застеленный клетчатой скатертью, на столе — пол-литровая банка с привядшими пестрыми хризантемами. Возле стола — два стула. Ирина разгадывала японский кроссворд, получалась забавная картинка: то ли корова, то ли дракон… Вдоль стен друг против друга — две кровати, застланные покрывалами со штампами Минздрава. Чуть дальше, почти у самой двери, — старенький, полированный, двухдверный шкаф, на дверце — медицинский халат необъятного размера, больше похожий на белый парашют. Обладательница столь пикантной вещицы мирно похрапывала. Ей явно было тесно на узенькой односпалке, но годы тренировок сделали свое дело: такое неудобство не мешало заслуженному отдыху Лидии Федоровны.

Ирина рядом с Лидией Федоровной казалась просто девчонкой. Она была невысокого роста, худенькая, с короткими светлыми кудряшками, которые никак не хотели ложиться во взрослую прическу и придавали Ирине Николаевне несерьезный подростковый вид. Не добавляли молодому врачу взрослости и белые босоножки на тринадцатисантиметровом каблуке. Несмотря на все старания казаться взрослее, Ирина оставалась такой, как она есть: неопытным, двадцатипятилетним, молодым врачом, едва закончившим интернатуру. Раздался звонок, Лидия Федоровна прекратила храпеть.

И снова «скорая» понеслась по улицам с протяжным воем сирены.

— К кому несемся на этот раз, кого спасать будем? — бодро поинтересовался Миша.

Видно, за эти полтора часа и он успел отдохнуть.

— Некий Кропоткин, шестьдесят два года, острый коронарный синдром под вопросом…

Двор четырехэтажного дома, к которому подъехала «скорая помощь», был заставлен дорогими иномарками, так что «газель» с красным крестом еле проехала через эту выставку достижений зарубежного машиностроения.

— Понаставили машин, — пробурчал Миша, — «скорая» подъехать не может.

— Вот люди живут!.. — не удержалась от комментария и Лидия Федоровна. — И квартиры тут шикарные, сталинские, комнаты большие, потолки высокие…

— Действительно, — механически кивнула Ирина. Ей опять стало не по себе: наконец-то пациент, возможно, соответствующего профиля, наконец-то она сможет доказать, что достойна работы в кардиологической бригаде. Или не сможет?.. А вдруг сложный случай, которого не проходили на лекциях и не встречали на практике?.. — Машины и правда дорогие, только вон тот бежевый «форд» старенький и обшарпанный, а все остальные просто красавцы.

— О, Ирина Николаевна, — удивился Миша, — вы и в машинах разбираетесь?

— Да нет, просто у моего отца такой же, только красный, вот и все. — «Скорая» остановилась возле подъезда. — Даже номер похож, только у нас последняя пятерка, а здесь девятка.

Ирина взяла чемоданчик и в сопровождении Лидии Федоровны быстро вошла в подъезд.

Дверь открыла пожилая женщина:

— Проходите, пожалуйста, скорее, профессор там, в кабинете…

На диване лежал пожилой мужчина, высокий, худой, из-под клетчатого пледа нелепо торчали ступни в мягких домашних туфлях. Он был без сознания. Кожа бледная, лоб в холодном поту.

— Вы жена больного?

— Нет, я домработница. Я у Николая Николаевича почти двадцать лет… Такой замечательный человек. Пожалуйста, вы только помогите ему. — Женщина всхлипнула и спрятала лицо в носовом платке.

— Вы знаете, что произошло, он принимал какие-нибудь лекарства?

— Нет, что вы, он и не болел-то никогда. Желудком разве что, я ему все супики варила рисовые, кашки протирала… А сегодня вот пришел с работы и в первый раз в жизни, понимаете, пожаловался, что сердце колет. Хотела дать ему валидол — отказался. Сказал, что полежит — и все пройдет. Пока я на кухне возилась, слышу, тихо как-то в кабинете, подошла, а он… — Женщина не сдержалась и заплакала. — Доктор, умоляю, спасите его…

Ирина прислонила фонендоскоп к груди больного, сердце билось с бешеной скоростью.

Лидия Федоровна подсоединила провода к переносному кардиографу, поставила на худую грудь присоски. Аппарат запищал и стал выписывать синусоиду — трепетание желудочков, больной умирал. Нужен прикардиальный удар! Ирина, собрав все силы, ударила мужчину по груди — кардиограмма не изменилась. Еще удар. И снова без изменений.

— Лидия Федоровна, дефибриллятор на двести!

«Утюги» легли на грудь умирающего. Разряд!.. Еще… Еще…

В комнате запахло горелым волосом, но изменений не было. Отбросив электроды, Ирина положила руки на грудину: раз, два, три, четыре, пять, вдох! Изменений нет. Раз, два, три, четыре, пять, вдох! Ничего.

— Лидия Федоровна, внутрисердечную иглу с кордароном.

Ирина быстро нашла на худой груди нужное, четвертое межреберье, игла вошла в грудь… Кардиограф выдал «нормальный» комплекс с шапкой — инфаркт.

Нужно продолжать массаж сердца с искусственной вентиляцией легких до тех пор, пока больной не станет дышать самостоятельно. Еще один инфарктный комплекс на фоне синусоиды, как вдруг кардиограф просто сошел с ума: перо задергалось, выводя асинхронные, вихревые волны. Трепетание перешло в мерцание желудочков.

— Лидия Федоровна, разряд триста! Еще! Еще!

Снова толчки и вдох.

— Лидокаин пятнадцать кубиков внутривенно… Разряд, еще, еще!

Но все было напрасно. Из-за расширенных зрачков глаза мужчины стали черными. Перо кардиографа замерло, рисуя прямую.

— Кордарон внутрисердечно, разряд четыреста!

Раз, два, три, четыре, пять, вдох! Ирина не хотела сдаваться. Кардиограф нарисовал широкий комплекс — сердце умирало. Разряд! Снова толчки и снова прямая, лишь чуть-чуть прыгнуло перо.

— Ирина Николаевна, зрачки расширились, пульса нет, давление — ноль, продолжаем реанимацию?

— Да, разряд четыреста пятьдесят…

— Ирина Николаевна, мы сделали что могли, прошло уже больше сорока минут, дальнейшая реанимация бесполезна.

Вот и все. Время смерти 21.34.

В машине Лидия Федоровна успокаивала Ирину:

— Ириночка Николаевна, вы сделали все правильно, не терзайте себя. Вы не виноваты в его смерти.

— Лидия Федоровна… — Ирина с трудом проглотила комок в горле. — Если бы на моем месте был опытный врач из кардиологической бригады… наверное, пациент остался бы жив. Нужно было…

— Ирочка!.. — Лидия Федоровна дружески потрепала ее по плечу. — Не казните себя. Вы отлично работали, это я вам говорю. Всех спасти нельзя, поверьте. Мы невсемогущи…

Ирина, сдерживая слезы, кивнула, она боялась разреветься прямо здесь, в машине, перед Мишей и Лидией Федоровной.

Всю обратную дорогу она молчала, только перед глазами ползла прямая черта на ленте кардиографа. Ирина вспоминала шаг за шагом все этапы реанимации. Что я сделала не так? Что?!

Николай Щербак

Настроение у Николая было преотвратное. Вчера «Спартак» так бездарно проиграл «Локомотиву»! Смотрели вместе с Севкой Головановым, после этого нажрались с тоски. «Спартак», конечно, уже не тот, за который начинали болеть в золотом детстве, а все равно обидно.

Наутро голова гудела как чугунная. И вот, вместо того чтобы полежать спокойно на диванчике, поправить здоровье, нужно шагать «окучивать» журналистов.

А они, несчастные, вроде совсем даже не страдают, что приходится впахивать в воскресенье. Бегают по коридорам живенькие такие, жизнерадостные, хлопочут чего-то, суетятся. Может, им за работу в выходные приплачивают? Или они по натуре все поголовно трудоголики и мазохисты? Так или иначе, а в корпункте радио «Свобода» народу было полно. Все двери нараспашку, и за каждой — клавиатуры щелкают, мониторы светятся, телефоны звякают, факсы трещат, народ галдит — процесс полным ходом.

Николая встретила секретарша Барбары Леви, симпатичная Лидия, которую Николай про себя сразу же окрестил Лидочкой. Была она низенькой, пухленькой, с ямочками на щеках и маленьким вздернутым носиком — точно не иностранка и, в отличие от госпожи Леви, без всяких фанаберий.

— Барбара распорядилась рассказать вам, как все было, — затараторила она, мило улыбаясь. Вряд ли происшествие с Эренбургом доставило ей удовольствие, просто по жизни Лидочка была девушкой веселой и даже, наверное, легкомысленной. — Так вот, Костю с пробитой головой нашел наряд милиции где-то возле Курского вокзала. Было это примерно часов в десять вечера, может, в половине одиннадцатого. Они вызвали «скорую» и отвезли его в Седьмую городскую клиническую больницу. Он был без сознания. И до сих пор не приходил в себя, я сегодня туда звонила, сказали, что он все еще в реанимации, что состояние у него тяжелое, но стабильное, что, когда он придет в сознание, неизвестно. Но обещают, что все будет хорошо. Вот тут я для вас подготовила… — Она протянула Николаю большой конверт.

В конверте лежала фотография Эренбурга, его визитка с номерами рабочего и домашнего телефонов и несколько листов компьютерных распечаток, — очевидно, статьи Эренбурга или об Эренбурге. Судя по фотографии, журналисту было лет сорок, не красавец: толстый, длинные, до плеч, жидкие волосики, все лицо в мелких шрамах то ли от оспы, то ли от юношеских угрей, близко посаженные глаза, тонкие губы, широкий рот и слишком мясистый нос. Неудивительно, что он работает на радио. На телевидение его, будь он хоть трижды гениальным репортером, не взяли бы ни за что.

— Костя по паспорту немец, — добавила Лидочка. — Но вообще-то он русский, его родители эмигрировали в Германию, когда Костя был маленьким. На «Свободе» он с восемьдесят пятого, а в Москве — в этом году будет десять лет. Журналист Костя просто ужасно талантливый, у него нюх какой-то на сенсации, его репортажи, — она понизила голос до шепота, — имеют та-а-акой рейтинг! Его на Би-би-си звали и на Си-эн-эн — редактором новостей, он не пошел…

— Понятно, — кивнул Николай, — он талантлив, но не тщеславен, а в остальном? характер?.. Мог он, например, повздорить с незнакомым человеком прямо на улице — так, чтобы до драки?

— Да ради бога! И с незнакомым, и со знакомым. — Когда выпьет, с ним вообще лучше не заводиться.

— То есть он пьет.

— Ну не так чтобы пьяница-алкоголик, но выпивает, говорит, что это лекарство от бессонницы и от творческих кризисов.

— Хорошо, а вот тридцать первого июля не знаете чем он занимался, с кем встречался, во сколько ушел с работы, с кем ушел, куда?..

— Ну… — Лидочка смешно наморщила носик, вспоминая. — Днем его не было. Утром тоже не было… Точно, он забежал около шести вечера.

— Значит, он на работе с восьми до пяти не сидит?

— Какой там! Он вообще иногда неделями не появляется, а его пассии целыми днями обрывают телефон. Сколько раз ему говорили: не давай рабочий телефон кому попало, а он продолжает. Говорит, что, когда он работает, его нельзя отрывать, поэтому номер мобильного держит в секрете.

— Он пользуется бешеной популярностью у женщин? — недоверчиво поинтересовался Николай, еще раз взглянув на фотографию.

— Женщины любят ушами. — Лидочка вдруг погрустнела. Очевидно, и она когда-то таяла от чар Эренбурга, отметил про себя Николай. Во всяком случае, говорила она с явным знанием дела. Но что самое интересное, без какой-либо обиды или осуждения.

— И что, дамы из-за него не дрались? Ему самому глаза не выцарапывали?

— Не-а, — снова улыбнулась секретарша, — я же говорю, он профессионал.

— Ладно, — удовлетворился Николай, — значит, он забежал часов в шесть и?..

— Взял какие-то бумаги, сказал, что через пару дней закончит и материал будет просто бомба, спросил, кто ему звонил, и испарился.

— А кто ему звонил?

— Сейчас, у меня, кажется, сохранился тот листок… — Лидочка порылась в ящике стола и протянула Николаю список:

«Наташа — передать, что звонила

Александра — созвониться и перенести встречу на воскресенье

Ирина —

Кира — как договорились

Анна Львовна — перезвонить!

Тамара —

Лера —

Ирина — перезвонит завтра в 9 утра

Альбина — сегодня ничего не получится

Ирина — перезвонит завтра, но в 10».

Рядом с Анной Львовной и Альбиной стояли жирные черные точки.

— Это что означает? — поинтересовался Николай.

— Это Костя. У него привычка такая, помечать важное. Короче, остальных он просто проигнорировал или отложил на потом, а Анне Львовне и Альбине, наверное, собирался перезвонить.

— И кто они такие, вы не знаете?

— Анну Львовну знаю, это его дальняя родственница, троюродная тетка, кажется, Костя живет в ее квартире на проспекте Мира. У Анны Львовны дом под Москвой, и она почти все время проводит за городом. А кто такая Альбина — не в курсе. Может, она ему по делу звонила, а может — очередная интеллектуалка, которая не клюнула с первого раза на его ухаживания. Он таких выделял в отдельную группу. Остальные ему надоедали после первой же встречи, а с этими иногда даже по полгода встречался. Говорил, умная женщина — раритет, на нее никаких усилий не жалко.

— Я возьму список? — попросил Николай.

— Да ради бога, мне он без надобности.

— Лидочка, вы ведь Константина хорошо знали, были у него какие-нибудь привычки? Например, он каждый вечер покупал газету в одном и том же киоске или цветы у одной и той же бабушки, или ужинал в одном и том же кафе, или ходил в шахматы играть к соседу?..

— Костя? В шахматы? — прыснула секретарша.

— Ну не в шахматы, в карты — неважно. Я должен откуда-то начать — выяснить, что он делал в тот вечер, с кем встречался, почему оказался с пробитой головой около Курского вокзала.

— Ну… кажется, он любил пропустить стаканчик в баре, где-то совсем рядом с домом, он что-то такое говорил, кажется, а еще зимой он по вечерам гуляет с таксой Анны Львовны, но сейчас такса вместе с хозяйкой за городом, а еще у него бессонница…

— А деньги он носил с собой? Крупные суммы? Или пользовался пластиковыми карточками?

Лидочка задумалась:

— Я точно не знаю, но, думаю, несколько сотен долларов у него с собой могло быть — ему же приходилось платить за информацию.

— Хорошо, опишите мне, пожалуйста, во что он был одет в тот вечер?

— Одет? А, ну да… В бледно-зеленые джинсы «Кельвин Кляйн», такого же цвета кроссовки «Рибок», чуть более темную зеленую футболку, тоже «Кельвин Кляйн», совсем светлый, но опять зеленоватый пиджак, спортивного такого покроя… «Бенетон», кажется. Потом портфель у него был…

— Да-да, о портфеле особенно подробно.

— Портфель… — Лидочка уставилась в потолок, вспоминая. — Да. Кожаный, вместительный: несколько папок влезает и еще место останется. Черного цвета, потертый немножко — Костя с ним второй год таскается. С двумя ручками: обычной и длинной. Две застежки, серебристые такие, металлические. Между застежками выдавленное клеймо «Anchelotti Ltd.» и что-то еще под этим совсем малюсенькими буквочками.

— А что было в портфеле?

— Ну не знаю… Наверняка камера «Никон», Костя ее всегда с собой таскал, хотя радиожурналисту она ни к чему. Потом электронная записная книжка, я видела несколько раз, как он доставал ее из портфеля. Блокноты, ручки, визитки, не знаю… может, шоколадки какие-нибудь — он любил всякие батончики грызть, фляжка с коньяком…

— А деньги, ключи, документы, мобильник, пейджер?..

— Бумажник он носил в кармане, документы тоже, а ключи — вроде бы на цепочке: такая длинная, с карабином, к шлевке на брюках пристегивается, и — в карман, но ключи пропали тоже, мы потом стол и сейф в его кабинете запасными открывали, когда искали материалы по ученым… Телефон тоже на ремне висел, на брючном, а пейджером Костя не пользовался.

— Автомобиль у него имеется?

— Не знаю, нет, наверное. Обычно он ездит на такси.

— Скажите, а напарник у Эренбурга есть… или помощник? Кто-то же ему помогает?..

— Да, в том-то и дело, что нет. Волк-одиночка. Ну иногда, конечно, попросит помощи по мелочам, но такой скрытный — никогда никому не показывал неоконченных репортажей и никогда не отчитывается, куда идет и с кем разговаривать собирается. Он, понимаете, такой опытный и такой профессионал, что никто и не возражал, даже начальство.

— А может, ему кто-то угрожал или он обмолвился, что спровоцировал скандал какой-нибудь?

— Нет, он никогда об этом не говорил. Он вообще о таких вещах не говорил. Поэтому если даже и угрожали, то теперь этого не узнать, пока он в себя не придет.

— Ну спасибо вам, Лидочка, — поблагодарил Николай. — На первый раз, я думаю, достаточно. Но я еще загляну.

— Буду ждать… — смущенно улыбнулась секретарша.

Ирина Сибирякова

Ирина не могла отделаться от мысли, что Кропоткин умер из-за ее неопытности. Когда-то один преподаватель в институте еще на первом курсе сказал почти то же самое, что Лидия Федоровна: мы не можем помочь всем. Смерть пациента — это, к сожалению, нормальное явление. И если совесть твоя чиста, если ты сделал все, что мог, то нужно забыть и продолжать работать. Но врачи тоже люди, и поэтому первый труп запоминают, как правило, на всю жизнь.

Как звали преподавателя, сказавшего это, Ирина уже не помнила. А вот Николая Николаевича Кропоткина она действительно запомнит на всю жизнь.

Домработница назвала его профессором. Интересно, может быть, он тоже был медиком?.. Или филологом, энтомологом, математиком?.. Кажется, в книжных шкафах в кабинете стояли книги по математике… Наверное, у него есть семья, ученики, коллеги…

В ту ночь больше не было вызовов, и при других обстоятельствах такое дежурство можно было бы назвать удачным. Но для Ирины это была самая ужасная ночь — она ни на минуту не задремала, думала, думала, думала. Поэтому утром ее глаза были красные и воспаленные. Нужно было бы поскорее добраться домой, полежать в горячей ванне, выпить снотворного и как следует отоспаться, но она решила напроситься на вскрытие.

Сдала смену и отправилась в Первый городской морг, куда был доставлен труп Кропоткина.

— Здравствуйте, я врач «Скорой помощи», вчера на моем дежурстве умер больной — Кропоткин, мы его привезли сюда около десяти вечера. Я могла бы присутствовать на вскрытии?

Перед Ириной стоял крупный мужчина в грязном белом халате с закатанными рукавами. У него тоже были красные глаза. Наверное, и он всю ночь не спал.

Патологоанатом долго смотрел на нее сверху вниз, словно не понимая, чего она хочет. А затем, дыхнув перегаром, отрезал:

— Нет.

— Нет?! — Ирина даже растерялась. Обычно патологоанатомы были не против присутствия лечащих врачей на секции. — Но послушайте, этот человек…

— Нет! — Он повернулся и пошел в сторону секционной.

Ирина продолжала стоять как пришибленная. Хоть бы объяснил почему… И что же теперь делать?

Она вышла и уселась на лавочку возле морга. Может, к начальству? Должно же быть у этого мужлана начальство. Или подождать, пока он окончательно протрезвеет, и тогда попробовать снова?

Сырая лавка отдавала неприятным холодом. Ирина вздохнула и пошла в сторону автобусной остановки. Завтра еще раз попробую, решила она. Будет другая смена. Труп некриминальный, со вскрытием торопиться не станут, а даже если сегодня вскроют и не удастся присутствовать лично, может быть, дадут посмотреть акт…

— Ира, Иришка, ты?! Да остановись же.

— Вы мне? — не поняла Ирина. К ней приближался неуклюжий молодой человек в веселенькой гавайской рубахе, расстегнутой почти до пупка.

— Совсем зазналась, не узнаешь, не смотришь даже!

— Боря?.. — не без труда вспомнила Ирина. Борис Шаповалов. Учились вроде как вместе, то есть он был на три курса старше, а знакомы оказались, потому что Борис когда-то крутил роман с Ирининой одногруппницей Наташкой Зиминой.

— Можно подумать, я так сильно изменился.

— Нет, я просто…

— С тобой все в порядке? Ты как здесь? Чего вообще поделываешь? Закончила? Устроилась? Может, пойдем кофейку тяпнем? — Борис просто завалил Ирину вопросами, впрочем, наверняка чисто риторическими. Ответов он не ждал и даже не слушал. — Пойдем по кофейку! А я тут судмед… потрошитель, короче. Наташка как? Приткнулась в гастро или терапевтом где-нибудь?

— Погоди, Борис, ты патологоанатом?

— Ну, дык, говорю же.

— Можешь мне помочь?

— Не вопрос. Руки, ноги, черепа — в формалине и без, коллекционные экземпляры, для друзей скидка…

— Боря! Ну пожалуйста!

— Молчу. Слушаю. И повинуюсь.

— Понимаешь, у меня вчера больной умер… Я на «скорой» в линейной бригаде, сердечный приступ, оказалось — инфаркт, мы сами его привезли, а меня на вскрытие категорически не пускают…

— Кофеек. У меня, — отрезал Борис. — И там ты мне все подробненько.

От кофе чем-то сильно попахивало. Несмотря на то что Борис добавил в чашку пару ложек коньяка, пах напиток скорее формалином.

Ирина пересказала свои злоключения еще раз. На этот раз Борис выслушал, даже не перебил ни разу.

— Это заведующий наш, — отрекомендовал он давешнего хама в грязном халате. — Не обижайся, он классный спец, просто человек такой… несимпатичный, короче. Ему легче с мертвыми общаться, чем с живыми.

— Но я хотела узнать, в чем моя ошибка. Боря, он в таком состоянии, ну… как это сказать…

— Ха! — Борис заржал так громко, что Ирина от неожиданности вздрогнула. — Для нашего «папы» это не состояние! Шел ровно?

Ирина кивнула.

— Ну, значит, все в порядке. А утренний перегар… дык, работа у нас такая.

— Борь, ну пожалуйста, можно мне как-то пробраться в секцию?

— Не-а, — мотнул головой Борис. — «Папу» лучше во время работы не злить. Но сдается мне… что протокол вскрытия я смогу достать. Тебя это устроит?

— Конечно! Конечно, устроит! А когда?

Гогот Бориса снова испугал Ирину.

— Ну ты быстрая! Скоро. Телефончик давай и мой запиши. Через пару дней созвонимся… Ты меня на чашку чаю пригласишь… или пива… или…

— Обязательно! — Ирина была так благодарна знакомому, что готова была его расцеловать.

Николай Щербак

Он позвонил в офис и кратко пересказал Денису содержание разговора с Лидочкой. По телефону же обсудили предварительные версии. Напрашивался сразу целый букет вариантов, и Николай озвучил их для шефа:

— Тут либо травма, вызванная опьянением: споткнулся, упал, очнулся — гипс; либо хулиганство: увидели пацаны, например, подвыпившего мужика с портфелем, мужика побили, портфель отобрали, потом выбросили в ближайший мусорник; либо целенаправленное ограбление: кто-то мог сидеть рядом в баре, например, и видеть, что у Эренбурга есть деньги и фотоаппарат наверняка недешевый, потом догнал, дал по башке и смотался; возможен и ментовский беспредел: обшмонали и теперь, конечно, ни за что не признаются… А возможно, его и в самом деле били конкретно, чтобы напугать или вовсе убить, а портфель сперли, потому что там были важные бумаги. Короче, вот что я думаю: надо ненавязчиво поговорить с теми ментами, что Эренбурга обнаружили и отправили в больницу.

— Согласен, — откликнулся Денис. — Сейчас отправлю Севу. А ты обойди бары, в которых мог побывать Эренбург.

— Понял. А квартира, соседи?

— Квартиру и соседей беру на себя, — решил Денис.

Ну и отлично. Настроение у Николая заметно улучшилось. И из шкурных соображений, конечно, — не только ему выходной терять, пускай и Сева тоже повкалывает, сходит в отделение, курирующее Курский вокзал и окрестности (у ментов в воскресенье тоже, между прочим, рабочий день). Но больше из-за того, что все в этом деле так сразу завертелось и заладилось. Глядишь, отыщутся свидетели нападения — и все вообще можно будет прямо сегодня закончить и передать на блюдечке с голубой каемочкой дорогим официальным следователям. И устроить себе выходной среди недели — прямо в понедельник, например.

Воодушевленный такой перспективой, Николай с удовольствием пообедал в «Русском бистро» и отправился на проспект Мира, обходить бары.

Таковых в непосредственной близости от дома, в котором проживал Эренбург, оказалось три. И в первом же Николаю повезло. Бармен узнал журналиста по фотографии и уверенно заявил, что 31 июля вечером Эренбург выпил две бутылки пива «Миллер», ушел около половины восьмого. Бармен, как выяснилось, не отличался феноменальной памятью, просто Эренбург посещал данное заведение регулярно, а завсегдатаев здесь принято знать в лицо.

Размышляя, чем занялся Эренбург с половины восьмого до половины одиннадцатого, Николай зашел еще в один бар по соседству. Просто так, для очистки совести. Но оказалось, что и здесь Эренбурга знают и тридцать первого он тоже тут выпивал. Тоже пиво, но ушел скорее в начале девятого.

Несколько озадаченный, Николай проверил еще четыре забегаловки в радиусе двух кварталов и вынужден был признать, что Эренбург гигант не только в обольщении женщин, но и в потреблении пива. Его фото узнавали везде, и в каждом баре, засиживаясь не более получаса, он пропускал по одной-две поллитры «Миллера», то есть, по самым скромным подсчетам, в тот вечер он выдул литра четыре, а может, и все пять. Причем двигался он не к дому, а от него. И, наконец, в какой-то момент бармены перестали понимающе ухмыляться, глядя на портрет журналиста, то есть, выходит, Николай достиг границ ареала обитания (а вернее, выпивания) Эренбурга.

Получалось, что свой пивной марафон гигант Костя начал в районе семи вечера, очевидно доехав на такси от корпункта до дома или, скорее, до первого бара. Портфель был с ним, бармены кое-где вспомнили, во что он был одет, и это был тот же гардероб, что описала Лидочка, — резонно было предположить, что домой он не заходил.

Позже всего журналиста видели примерно в 21.45 в заведении «Чикаго-клуб», причем был он все еще с портфелем, просидел дольше обычного и там же подцепил двух профессионалок.

За очень скромную взятку бармен Федя согласился показать путан Николаю, если тот подойдет попозже, часам к девяти. Николай обещался быть.

Таким образом, к выдвинутым предварительным версиям добавилась еще одна, а вернее, две: ссора с проститутками и скандал вплоть до мордобоя с постоянной подружкой (если таковая на тот момент у Эренбурга была).

Сева Голованов

— Тут ваши орлы тридцать первого вечером человека с черепно-мозговой на улице обнаружили…

Дежурный по отделению, заспанный старлей, подозрительно покосился на Севу:

— А он вам кто?

— Он мне клиент. — Сева продемонстрировал старшему лейтенанту удостоверение и, пресекая обычные в подобных случаях язвительные замечания по поводу частного сыска, заверил: — К вам ничего, кроме благодарности, мой клиент не испытывает.

— Тогда в чем проблема? — почему-то еще больше насторожился дежурный.

— Портфель с бумагами у него пропал. С важными бумагами.

— С бумагами?

— С бумагами.

— Его украли?

— Клиент не знает. Может, украли. Может, потерял…

— Конкретно. Чем я могу вам помочь? — спросил помрачневший на манер тучи мент, очевидно обуреваемый самыми худшими предположениями.

— Конкретно? Я очень хочу поговорить с патрульными, которые обнаружили моего клиента и тем самым спасли ему жизнь.

— Благодарственное письмо оформляйте на имя начальника отделения майора Перетятько Е. Е. А если… Если ваш клиент собирается обвинить наших сотрудников в краже…

— Не собирается, — мотнул головой Сева. Не собирается, ибо это глубоко бесполезное занятие. Если они поперли портфель, то за вознаграждение и по-тихому, может, и вернут, а со скандалом — ни в жизнь. — Он затем меня и нанял, чтобы я потерянный портфель искал. Но он не помнит: ни где его подобрали, ни откуда он туда приполз. Вот я и хотел поговорить с ребятами.

Дежурный перелистал журнал:

— «Неизвестный гражданин с травмой головы обнаружен в Лялином переулке, около дома номер девятнадцать в двадцать два шестнадцать. Привлекал внимание прохожих нецензурными стонами. Осуществлен вызов неотложной медицинской помощи. Неизвестный находился в сильном алкогольном опьянении. Предположительно причиной травмы явилось падение с высоты собственного роста или самопроизвольное столкновение со строительной конструкцией типа стены или фонарного столба. До прибытия „скорой помощи“ обыск неизвестного не производился». Впоследствии… — старлей перелистнул страницу, — из Седьмой клинической больницы сообщили, что «гражданин Германии Константин Эренбург находится в критическом состоянии. При нем обнаружены документы: паспорт и удостоверение сотрудника радио „Свобода“, бумажник с деньгами (сто пятьдесят евро и тысяча шестьсот рублей) и мобильный телефон».

— Искренне вам признателен. — Сева прилежно записал все в блокнот. — Но с сотрудниками я все-таки могу встретиться?

— Иди встречайся, — буркнул дежурный. — Они все там. Сегодня тот же наряд работает.

Денис Грязнов

Денис планировал поговорить с соседями Эренбурга, но оказалось, что тетушка Анна Львовна тоже на месте. Она примчалась вместе со своей таксой с дачи, как только узнала о нападении на Константина. Так что у Дениса образовался гораздо лучший источник информации, нежели соседи, а заодно появилась возможность попасть в квартиру журналиста.

— Какой ужас!.. — причитала Анна Львовна, угощая Дениса чаем со смородиновым вареньем. — Я сама боюсь выходить по вечерам на улицу — столько шпаны развелось, прямо как после войны. Тогда тоже было страшно. Банды. В милиции людей не хватало — старики да инвалиды, комиссованные из армии, после восьми в центре еще гуляли, а по окраинам — сидели по домам… И сейчас опять все возвращается. Я, знаете, думаю, что надо с этим что-то делать или вводить комендантский час.

Денис помалкивал. Забавлялся с таксой — рыжей, смешной скотиной, которая все норовила попробовать на вкус его штанину, — и давал возможность тетушке выплеснуть наболевшее.

— А какая сейчас милиция! — возмущалась Анна Львовна. — Им бы только карманы набить — нажиться на чужой беде. Посмотрите на гаишников, у всех лица поперек себя шире! Те, которые по улицам ходят, только и умеют деньги брать с несчастных без регистрации. Я коренная москвичка, но я не понимаю этого: всегда со всей страны ехали в столицу — подработать, купить что-то, чего в провинции нет, просто посмотреть… Они бы лучше бандитов ловили! Нет, есть, конечно, и честные следователи и рядовые милиционеры, наверное, хорошие есть, но, боже мой, как же их мало! Я, знаете, рада, что Барбара наняла частных детективов. Хоть и говорят о них много нехорошего: и клиентов обманывают, мол, и с милицией спелись — продают то, что следователи уже за зарплату нашли, — но я лично частным сыщикам верю. Вот моя подруга квартиру покупала и наняла частного детектива, чтобы проверил, не мошенник ли продавец: двушка на Народного Ополчения, и всего за двадцать тысяч, так, представляете, оказалось — целую банду разоблачили. Уж как она радовалась, бедняжка…

— А что Константин… — перебил Денис, видя, что Анна Львовна ударилась в разглагольствования, далекие от темы, — он тоже боялся выходить по вечерам?

— Конечно нет, — отмахнулась тетушка, — молодым свойственна самонадеянность, все кажется, что с тобой-то уж точно ничего не случится. А кроме того, его работа была связана с разными встречами, иногда в самых неподходящих местах, в самое странное время.

— Он рассказывал о работе?

— Изредка. Не хотел меня волновать, его ведь область не светская хроника, его репортажи часто касались криминала, раньше он вообще не вылезал из горячих точек. Вы знаете, что Костя четыре раза становился лауреатом очень престижных журналистских премий? Да. Его успехи мы отмечали вместе. Костя — человек домашний, банкеты, презентации не любил — ходил туда, конечно, но не любил. Он с ранней юности увлекся журналистикой и с тех пор ей не изменял, готов жертвовать ради хорошего репортажа чем угодно, и его за это очень ценят. Однажды я заходила к нему на работу, и он познакомил меня со своей начальницей, Барбарой. Так вот она сказала, что у Кости удивительное чутье на сенсации.

— А о текущей работе упоминал?

— Да, обмолвился, что встречается с интересными, удивительными людьми — учеными, полагал, что будет выглядеть в компании с ними клиническим идиотом, а оказалось, ничего — прорвался и даже не особенно опозорился. Он записал на видео передачу «Эврика» с Венцелем. Интеллигентнейший человек, умница. Потом мне показывал, дело в том, что я тоже имею какое-то отношение к науке, тридцать лет проработала преподавателем, моя специальность — экономическая география; сейчас на пенсии, но иногда балуюсь репетиторством, экономика в наши дни — популярная специальность…

Денису снова пришлось прерывать:

— А не упоминал Константин о каких-то конфликтах, возникших в последнее время, возможно, связанных с работой над репортажем?

— Какие конфликты? Он ведь не с барыгами общался и не с уголовниками. Вот когда он готовил репортаж о нелегальных иммигрантах из Вьетнама, были и конфликты, и угрозы, его даже избили…

— Сейчас его тоже избили, — заметил Денис.

— Но не ученые же?! Бог с вами, обычные хулиганы, грабители. Увидели на улице подвыпившего человека и набросились. Да, есть у Кости такая пагубная страсть — любит выпить. Он не болен, не алкоголик, нет. Вот его отец, мой покойный брат, тот действительно спился уже к сорока годам, а ведь был удивительно талантливый человек, архитектор. Безумно талантливый!

— То есть вы даже мысли не допускаете, что нападение на Константина может быть связано с текущим репортажем?..

— Знаете… — на минуту задумалась Анна Львовна, — точно я вам сказать ничего не могу. Я последние две недели провела на даче, и, когда мы с Костей перезванивались, меня интересовал в первую очередь вопрос: чем он питается. Он же спрашивал больше о видах на урожай, зная, как трепетно я отношусь к своему саду. О делах мы не говорили, но, если бы у него были какие-то серьезные неприятности, я бы почувствовала — слишком хорошо его знаю. Понимаете, так сложилось, что своих детей у меня нет, и Костя всегда был мне как сын. Но нет… Я все-таки думаю, что это хулиганы. Уличная шпана. Раньше сбивали шапки, срывали сережки и цепочки, теперь им подавай деньги, и лучше долларами, а у Кости денег всегда при себе было опасно много.

— Но ведь деньги же не пропали, — возразил Денис.

— Это еще ничего не значит, — отмахнулась тетушка, подливая Денису еще чаю. — Кто-то мог спугнуть грабителей. Те же милиционеры, они ведь Костю в больницу доставили. А грабитель сейчас пошел опытный, для них лучше еще одного прохожего подстеречь, чем риск угодить в милицию, там их самих ограбят, да еще изобьют и, раз уж попались, заставят признаться во всех нераскрытых преступлениях. А их столько сейчас, нераскрытых! Вот у нас в подъезде Паниных обокрали — полгода уже ищут воров. Нас тоже пытались, слава богу, не пробились через железную дверь. Хоть у нас и брать-то нечего…

— А когда вас пытались ограбить? — заинтересовался Денис.

— Да представляете, в тот же вечер, когда избили Костю. Говорят же, пришла беда — открывай ворота, напасти поодиночке не ходят.

— Вы следы на двери обнаружили?

— Да нет. Соседка отстояла, представляете! Как раз та самая Панина Светлана, она теперь после того случая с большим подозрением к незнакомцам относится. Какие-то двое вслед за ней в подъезд проскочили, а она на этаж выше нас живет. Они до нашей квартиры дошли, звонят. Она поднялась к себе на этаж, дверь открыла, но что-то ее задержало, слышит: они еще раз позвонили и начали ключ в скважину вставлять и вполголоса ругаются, что не подходит. Она тут же мужа позвала, хорошо, что дома оказался, вместе спустились, а эти двое сразу наутек.

— Понятно, — подивился Денис наивности тетушки, два таких события в один день вряд ли могут быть независимыми. Скорее хулиганы прекрасно знали, кого бьют, и, может быть, за ключами как раз и охотились, чтобы потом без помех влезть в квартиру. — А у Константина есть свой кабинет?

— Конечно, хотите посмотреть?

— Хочу, — с готовностью вскочил Денис, уже опившийся чаем.

Анна Львовна проводила его в комнату, напоминающую кабинет весьма относительно. Пара книжных полок, целый стеллаж с видеокассетами, диван, журнальный столик, телевизор, музыкальный центр и велотренажер.

— А компьютером Константин не пользовался? — спросил Денис.

— Иногда приносил с работы ноутбук, когда хотел в Интернете поработать. А записи только на бумаге. И вы не смотрите, что письменного стола нет, — Костя обожает все делать лежа: и пишет, и читает…

— Его коллеги приходили…

— Да, — замахала руками Анна Львовна, — пришли, сказали, что репортаж у Кости был готов совсем, а на работе они не нашли, только здесь тоже ничего такого нет, если бы было что-то, то вот тут бы, на журнальном столике, и лежало.

— А кассета, о которой вы говорили? С передачей… Могу я ее посмотреть?

— Смотрите, если хотите. — Тетушка отыскала среди кассет нужную и подала Денису пульт от видеомагнитофона. — Только объясните мне, пожалуйста, — вы что же, подозреваете, что Костю из-за репортажа?..

— Мы проверяем все версии. И если на него напали случайно, проверим — погуляем по тому району, где это случилось, может, и на кого-то из нас нападут…

Анна Львовна изумленно всплеснула руками:

— Вы будете рисковать жизнью?!

— Постараемся быть осторожными, — успокоил ее Денис. — Но грабители могли и не случайно заинтересоваться Константином, возможно, кто-то узнал, что он носит при себе деньги не только на карманные расходы, может быть, кто-то из его знакомых проговорился кому-то из своих знакомых…

— Да, у Кости такое количество знакомых девушек…

— Он что, вам их представлял?..

— Нет, но я же его знаю. Он знакомится в метро, в такси, в баре, на улице, не пропускает ни одной смазливой мордашки. Я сколько раз ему говорила: Костя, будь осторожнее в выборе знакомых, наживешь неприятности, а он отшучивался, что ищет идеальную спутницу жизни. Она должна быть, естественно, красивой, и с ней должно быть о чем поговорить.

— Нашел?

— Пока еще в поисках, — вздохнула Анна Львовна. — А что же вы, и коллег его подозреваете, может, соседей наших?

— Мы никого пока не подозреваем. Мы проверяем любые возможности.

— Ну ладно, — похоже, не поверила тетушка. — Смотрите кассету. Чайку вам еще принесу.

— Нет-нет-нет! — запротестовал Денис, но, видя, что Анна Львовна огорчилась, добавил: — Может, попозже…

Кассета начиналась последними кадрами какого-то бразильского сериала, потом был длинный блок рекламы, — очевидно, Эренбург установил на видеомагнитофоне время начала передачи по программе, а реально она началась минут на десять позже. Денис промотал ненужное. Наконец в кадре появился большой круглый стол и ведущий Марк Венцель — социолог, профессор, лауреат Всероссийской премии за выдающийся вклад в популяризацию науки — представил гостей передачи. Два академика — Сергей Беспалов и Рафаил Арутюнян, замминистра образования Ефим Полянчиков и член совета по делам науки при президенте РФ Герман Сысоев. Эренбург не зря заинтересовался этой передачей. Маститые ученые собрались поговорить на интересующую журналиста тему — об убийствах ученых.

Венцель длинно и довольно скучно предварял беседу: дескать, и без того ученым в России несладко, а тут еще открылся на них сезон охоты. Денис терпеливо выслушал вступительное слово, не почерпнув из него ни капли информации. Потом стали говорить гости, — естественно, начали с министерского чиновника. Тот тоже ничего путного не сказал. Посетовал только: когда у нас в науке наконец все начало налаживаться, деклассированные элементы проявили интерес к ученым и содержимому их кошельков. Но сетовал пространно — минут пять. Потом высказался президентский советник: дескать, вся научная общественность обеспокоена, а особенно Академия наук. Академики живо эту обеспокоенность подтвердили: Беспалов — от имени РАН, Арутюнян — от имени РАМН. По кругу очередь докатилась снова до Венцеля. Он стал называть погибших поименно, перечисляя заслуги и звания. Остальные кивали, добавляли что-то, сокрушались, что гибнут поистине великие ученые.

Наконец вроде бы наметилось что-то интересное. Академик Беспалов с глубокомысленным видом вопросил:

— Кто следующий?

Министерский чиновник и президентский советник наперебой запричитали:

— Хватит уже! Должно же это когда-нибудь закончиться!

Но тут же сами и усомнились, что закончится просто так, вдруг, как и началось. Вопрос «кто следующий?» повис в воздухе, все дружно и глубоко задумались.

Арутюнян начал строить прямо на столе воображаемый штабель трупов. То есть он, наверное, не это имел в виду, но выглядело это именно так. Он изображал ладонями слои и перечислял снова:

— Осталась ли область науки, не понесшая потерь? Микробиология, психология…

— Технология и химия, — добавил Полянчиков.

— Юриспруденция, — поддержал Сысоев.

Очередь опять дошла до Венцеля.

— И венчает всю эту анархию…

Логично было бы сказать «иерархию», подумал Денис, и назвать математику и физику, там, наверное, тоже были жертвы. Но поправиться и закончить Венцель не успел.

— Никто! — взвизгнул вдруг Беспалов. — Никто не застрахован! И это страшно, друзья!

После этой истерической реплики все как-то засуетились, начали уверять друг друга, что все будет хорошо, на том передача и закончилась.

Денису было довольно сложно все это воспринимать, поскольку называвшиеся фамилии были ему незнакомы, о подробностях убийств не говорили, о результатах следствия — тоже, беседа получилась практически бесконфликтой, а потому нудной, и вообще все пятеро на разные лады повторяли, что нынче быть ученым в России — это значит попасть в группу риска. Передача сильно напоминала комплексную панихиду по погибшим.

Эренбург-то, наверное, погрузился в тематику, поэтому мог увидеть что-то интересное или подтверждающее его собственные мысли, а может, он, наоборот, собирался использовать эту беседу как пример непонимания ситуации даже коллегами и друзьями жертв. Или записал передачу, просто чтобы похвастать тетушке, пальцем показав на академиков, с которыми он пил чай, не выглядя клиническим идиотом.

Анна Львовна гремела чашками на кухне. Денис спрятал кассету обратно в коробку, отметив механически надпись на ярлычке, очевидно сделанную рукой Эренбурга, «Эврика. 19 июля» — передача довольно свежая. На всякий случай попросил у тетушки:

— Можно я возьму это ненадолго?

— Конечно, — вздохнула она. — Надеюсь, вы найдете этих бандитов. А мне, если что-то будет нужно, звоните в любое время, я не уеду, пока Косте не станет лучше. Врачи молчат, но я чувствую, что все будет хорошо, он выкарабкается.

— Обязательно, — кивнул Денис. — А не подскажете, в какой квартире живет женщина, что спугнула воров от вашей двери?

— Светлана? Вы хотите с ней поговорить?

— Хочу, — сознался Денис.

— Ну тогда лучше я вас ей представлю, иначе ничего не получится. Я вам говорила, она очень подозрительно относится к незнакомым людям.

Соседка была дома. Анна Львовна, переборов любопытство, ушла к себе, а Денис пообщался с бдительной Светланой. Она рассказала, что дверь пытались взломать двое мужчин, высокие, среднего возраста — тридцати пяти — сорока лет, худощавые, аккуратно одетые. Никаких особых примет воров она не заметила и описать затрудняется, но, если еще раз увидит, узнает обязательно.

Сева Голованов

С патрульными Сева гораздо быстрее нашел общий язык. Орлы отдыхали: попивали кофе в уличной забегаловке. Ситуация была располагающая, и сыщик ею воспользовался.

— Кровищи-то было, кровищи! — с восторгом рассказывал совсем молодой сержант, очевидно еще не привыкший к подобным событиям. Его коллега, более зрелый старшина, только скептически дернул уголком рта на это восклицание. Но оба напарника были единодушны в том, что рана выглядела очень страшно: на лбу и темени — длинная вмятина, череп, скорее всего, пробит. И хотя от мужика разило пивом, как будто он в нем искупался, они даже не подумали отправлять его в вытрезвитель, а сразу вызвали «скорую».

— А он был один? — спросил Сева.

— В смысле — без собутыльников? — уточнил старшина. — Не-е, один. Толпа, понятно, вокруг собралась, девушка какая-то пыталась даже ему первую помощь оказать. Но в «скорой» с ним никто не поехал, и, когда мы начали выяснять, не знает ли кто его, чтобы не тормошить лишний раз в поисках документов, никто не вызвался.

— А появился он откуда? Из машины вышел, пешком пришел?

— А кто его знает!.. — пожал плечами сержант. — Мы только успели его «скорой» сдать, а тут драка бомжей, потом рокеры малолетние, потом…

— Короче, хоть вокзал и не наша непосредственно территория, — добавил старшина, — тамошний контингент и сюда достает. Бомжи, беспризорники, проститутки, менялы, кидалы, майданники… И это плюс к обычной бытовухе, которой и так выше крыши.

Ясно, подытожил про себя Сева, прямо тогда по горячим следам не проверили, а после дежурства вкалывать или на следующем дежурстве время тратить — в облом. Но хоть точное место, где лежал Эренбург, патрульные Севе показали.

Там до сих пор виднелось отчетливое темное пятно на тротуарной плитке. И тогда, два дня назад, наверняка не составляло труда разобрать менее яркие, но все же заметные следы. Откуда они вели? Из ближайшего въезда во двор? Или тянулись вдоль тротуара? Или капли и струйки начинались у проезжей части?..

— Скорее всего, он сам притащился из какой-нибудь темной подворотни, — заметил старшина. — Место людное, если бы из машины вытолкнули, обязательно какой-нибудь сознательный пенсионер заметил бы и заявил. Да и завезти во двор или на менее оживленную улицу ничего не стоило.

— А может, он прямо рядом в каком-нибудь баре нарезался, вышел на своих двоих, хотел тачку тормознуть, а тут земля зашаталась или угол дома неожиданно навстречу выскочил… — высказал свою версию сержант.

Бары и кафе Сева, конечно, обошел. Эренбурга по фотографии никто не опознал. Могли, разумеется, и не запомнить, а скорее, он там и не появлялся — Сева созвонился с Николаем, получалось, что журналист успел надраться далеко от этого места, да еще и шлюх снять. Но случилось это всего-то минут за тридцать до того, как его обнаружили…

Получается, эти шлюхи его куда-то сюда завезли, по головушке трахнули, портфель отобрали и бросили бедолагу в надежде, что он не скоро в себя придет, а он выполз.

И очень, кстати, возможно, что девушка, о которой менты упоминали, которая помощь Эренбургу якобы оказывала, была одной из них. Может, хотела убедиться, что клиент жив? Или наоборот?

И Сева пошел обходить подворотни. Спрашивал подростков — любят они в темных углах зажиматься, собачников — тоже гуляют в неурочное время, дворников — могли видеть следы крови, пенсионеров — любопытные товарищи: к крикам прислушиваются, к незнакомым присматриваются.

Прошатался часа два, язык уже не ворочался задавать одни и те же вопросы, а уши устали выслушивать одни и те же ответы: не видели, не слышали, не встречали, не замечали…

И все-таки в конце концов повезло, вернее, труд был вознагражден. Сева набрел на двоих интеллигентного вида собачников с толстыми, смешными мопсами. Они заявили, что, выгуливая своих питомцев, 31 июля примерно в десять часов вечера видели, как во дворе на небольшой площадке за мусорными баками двое избивали третьего какими-то палками, возможно, бейсбольными битами. А когда собачники их спугнули, то бросили свою жертву и скрылись на светлой иномарке. Тот, которого били, тоже сбежал. И поскольку он двигался самостоятельно и довольно резво, собачники тут же выбросили дурное из головы и в милицию звонить, конечно, не стали.

Сева попросил описать жертву хулиганов.

— Невысокий. Полноватый. Не очень, наверное, молодой, — взялся перечислять один из интеллигентов, второй — согласно кивал. — Длинные, до плеч, волосы. Темные. В светлых брюках, светлом пиджаке, кроссовках, кажется. Его мы лучше рассмотрели, чем хулиганов. Он пробежал на расстоянии, конечно, но мимо нас. А те двое умчались в другую сторону.

Получалось очень похоже на Эренбурга. И Сева поинтересовался портфелем.

— Не было, — в один голос уверенно заявили собачники. — Избитый человек размахивал руками, и они точно были пусты. А у нападавших были только палки.

И выходило, что вовсе не путаны так отходили Эренбурга (если это, конечно, он, если в одно и то же время по соседству не били двух похожих мужиков). Но Сева все-таки попросил любителей мопсов вспомнить внешний вид хулиганов.

— Двое мужчин. Высокие. Крепкие. Примерно одного роста, где-то за сто восемьдесят сантиметров. В темной одежде, без масок, но лиц в темноте все равно было не видно.

— А еще… — добавил один из интеллигентов. — Чуть в стороне стояла женщина. Или девушка. Небольшого роста, стройная, кажется — темноволосая. Мы как раз подходили, когда она крикнула нападавшим, чтобы прекратили.

— И куда она потом делась? — спросил Сева.

— С пострадавшим она точно не пошла. Скорее всего, она его не знала, просто тоже проходила мимо и не побоялась вступиться. Особенно когда увидела, что мы подходим.

Николай Щербак

С путанами Николай провел короткую, но очень конструктивную беседу, из которой следовало, что бар «Чикаго-клуб» вместе с журналистом Костей (так он представился) они покинули примерно в 21.35–21.45. Эренбург петушился и, несмотря на изрядное подпитие, обещал девушкам ночь незабываемой любви. Однако стоило им оказаться на улице, как журналист буквально сразу почувствовал себя неважно, отпустил вызванное такси, они все втроем посидели немного на троллейбусной остановке, после чего Эренбург выплатил девушкам щедрую компенсацию, извинился за свою несостоятельность, пообещал, что обязательно на днях опыт можно будет повторить, и девушки ушли, а журналист остался сидеть, приходить в себя.

И был он все еще с портфелем.

Проститутки же зашли в бар. Не тот же, но по соседству, и провели там в ожидании клиентов следующие полтора часа.

В последней части показания путан подтвердились. Это давало повод поверить им и в остальном.

Получалось, что в 21.45 Эренбург с портфелем еще ждал троллейбуса, а через тридцать минут оказался с пробитой головой и без портфеля в трех километрах от остановки. Причем он продолжал удаляться от дома.

Возможно, конечно, просто решил прогуляться, проветрить мозги и напоролся на случайных хулиганов?.. Версия хорошая для милиции — все вроде объясняет, и дело, только заведя, легко списать в «глухари», поскольку случайных хулиганов можно вычислить либо по горячим следам, которые в данном случае безвозвратно остыли, либо если сильно повезет, а на такую удачу никто не надеется.

Но если подходить к делу не с мыслью поскорее с ним расплеваться, то можно предположить, что некто спровоцировал Эренбурга на эту прогулку. Например, завел беседу на интересующую журналиста тему или просто предложил пропустить еще по стаканчику. Потом не торопясь завел в темную подворотню, где уже ждали сообщники, и там…

Возможно, этот некто даже следил за Эренбургом весь вечер.

Но вот портфель?!

Если свидетели, которых откопал Сева, ошиблись, и портфель у «хулиганов», то искать его, не найдя преступников, бесполезно. Но если Эренбург банально его потерял… например, забыл прямо на остановке или обронил по дороге, то…

Николай решил не сбрасывать со счетов эту, пусть даже малую, вероятность. Скооперировавшись с Севой, на каждом столбе по пути от остановки до места, где был обнаружен журналист, они расклеили пару сотен объявлений:

«Утерян портфель с документами.

Кожаный, черного цвета, с длинной ручкой и двумя застежками серебристого металла,

между застежками вдавленная надпись «Anchelotti Ltd».

Просьба вернуть за солидное вознаграждение».

Денис Грязнов

Нападение на Эренбурга выглядело как-то странно. Два здоровых мордоворота, да еще с бейсбольными битами, избивают отнюдь не каратиста-медалиста, а обрюзгшего сорокалетнего мужика в изрядном подпитии. Если их интересовал его бумажник, могли бы просто пригрозить и отобрать.

Пусть даже Эренбурга в пьяном виде потянуло на геройство и он оказал сопротивление — все равно на стороне нападавших численное преимущество плюс дубинки. Огрели бы легонько по затылку или дали под дых и отобрали деньги — всего-то делов.

А что делают они? Они бьют… вернее, ударяют один раз сверху по темечку. Наверняка понимая, что такой удар может оказаться смертельным. Отморозки? Или тоже пьяные и ничего не соображающие?

Был бы Эренбург негром или кавказцем, можно было бы заподозрить скинхедов, например. Но у журналиста вполне славянская внешность, и по-русски он говорит без акцента, а заглянуть в его документы и рассудить, что Эренбург не русская фамилия, у нападавших, очевидно, не было возможности.

Короче говоря, непохоже, что нападение было случайным. А если оно было неслучайным и при этом не было ограблением, тогда выходит, что Эренбурга либо хотели изрядно напугать, либо это вообще была попытка убийства и только колоссальная доза алкоголя в крови, образовавшая своего рода наркоз, спасла журналиста от верной смерти.

Однако нужно разобраться, что послужило причиной для убийства или акции устрашения? Первое, что приходило на ум Денису: женщины.

Будучи профессиональным соблазнителем, Эренбург наверняка не мог обходиться без конфликтов. Могла встретиться ему, например, девушка с характером, которой он пообещал, скажем, серьезные отношения, а потом променял на десяток других. И такая девушка, наверное, способна попросить друзей или нанять профессионалов, чтобы как следует проучить донжуана. Или у девушки нашелся муж (бойфренд) с характером, который вместо нее обиделся на журналиста. Или же Эренбург нагло вторгся на территорию одной из московских бригад пивников или пикаперов…

Но первая, самая тривиальная версия, как правило, оказывается ошибочной, это Денис знал по опыту. Ее, конечно, нужно зафиксировать и соображать дальше. И соображать еще хотя бы потому, что у Эренбурга пропал портфель, а обиженным девушкам и юношам портфель с бумажками, безусловно, без надобности. Портфель мог понадобиться тем, кто не хотел, чтобы репортаж Эренбурга дошел до его слушателей. А над чем работал Эренбург? Эренбург разбирался в серии убийств российских научных работников. И может быть, где-то как-то оказался проворнее официального следствия.

От Дениса тема репортажа Эренбурга была бесконечно далека. Конечно, в телевизионных новостях периодически мелькали сообщения об убийствах ученых и нападениях на них, кажется, кого-то еще похитили. Запись передачи, посвященной этому, он посмотрел у Эренбурга дома, а потом еще раз посмотрел…

Но «Глории» ничем таким заниматься не приходилось, и даже дядюшка с Турецким на совместных посиделках никогда не затрагивали сей предмет.

Надо бы хотя бы в общих чертах охватить проблему, рассудил Денис. Даже если потом выяснится, что к проломленной голове Эренбурга она отношения не имеет.

В Интернете материалов было предостаточно. Разборы отдельных дел Денис читать не стал, просмотрел только большие аналитические статьи в «Известиях», АиФе, «Независимой газете», но для общего представления и этого хватило.

4 января 2002 года в Санкт-Петербурге совершено нападение на академика Игоря Глебова — директора НИИ электромашиностроения. Игорь Глебов и его жена вечером возвращались из Сбербанка, где получили свои пенсии. Возле дверей лифта на них напали трое неизвестных, жестоко избили и отобрали деньги. 11 января Глебов скончался.

30 января 2002 года в подъезде своего дома на юго-западе Москвы задушен директор Института психологии РАН профессор Андрей Брушлинский. У ученого пропала сумка с документами.

8 февраля 2002 года в Москве ударом бейсбольной биты по голове убит завкафедрой микробиологии Российского государственного медицинского университета Валерий Коршунов.

28 марта 2002 года в подъезде своего дома на юге Москвы убита Наталья Лильина — ведущий преподаватель медико-стоматологического университета. Убийца похитил сумку и мобильный телефон.

18 августа 2002 года в Красноярске пропал без вести химик Сергей Бахвалов, разработавший метод утилизации «Курска». Его обезображенное тело было найдено за городом через несколько дней.

30 августа 2002 года в Южном округе Москвы бейсбольной битой забит насмерть пятидесятилетний Эльдар Мамедов — первый проректор Всероссийской государственной налоговой академии МНС России.

25 сентября 2002 года убит Сергей Мельник, преподаватель Дальневосточного государственного университета, руководитель краевого патологоанатомического бюро. Профессора застрелили в перерыве между лекциями в собственном кабинете.

19 ноября 2002 года в Москве был убит профессор Российского государственного медицинского университета Борис Святский. Киллер дважды выстрелил ему в грудь и один раз в голову. Борис Святский прославился как специалист в области лечения детских вирусных гепатитов. С 1995 года он работал одним из руководителей кафедры детских инфекционных заболеваний РГМУ, практиковал в Морозовской больнице.

И это только за прошлый год. А еще в нынешнем…

22 января 2003 года ночью неизвестными был застрелен проректор Московской академии тонкой химической промышленности, доктор химических наук Виктор Французов. Следствие считает одной из причин преступления финансовую деятельность погибшего — якобы Французова заказали криминальные структуры, недовольные «распределением доходов от незаконной аренды помещений МИТХТ».

27 февраля 2003 года был убит в собственном подъезде ударом некоего тяжелого предмета по голове генеральный директор Международного центра по ядерной безопасности Министерства атомной энергетики 68-летний Сергей Бугаенко.

12 марта 2003 года в Москве был зарезан преподаватель Финансово-юридической академии Вадим Рябцев. Тело 55-летнего преподавателя было найдено в квартире его сына в доме номер 11 по Малому Ивановскому переулку. Судмедэксперты насчитали на груди и животе Рябцева шесть ножевых ран.

То есть выходит — только убийств произошло больше десятка. А ведь были еще нападения, которые относительно хорошо закончились — жертвы по крайней мере живы.

Совершено нападение на декана исторического факультета МГУ Сергея Карпова. Профессор, получивший тяжелую черепно-мозговую травму, был доставлен в 64-ю горбольницу, а затем экстренно переведен в Институт нейрохирургии им. Бурденко. Остался жив.

В собственном подъезде был избит доцент кафедры международного права юридического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова 38-летний Алексей Исполинов. Неизвестные преступники поджидали Исполинова в подъезде дома на улице Островитянова, в котором находится его квартира, когда преподаватель возвращался домой из университета. Нападавшие забрали сумку синего цвета, в которой находилась черная кожаная папка с документами. Милицию вызвали соседи.

Трое мужчин в масках ворвались в одну из квартир в доме № 56 на Большой Серпуховской улице. В этой квартире проживает преподавательница Российской экономической академии имени Плеханова. Угрожая ножом, грабители заперли 55-летнюю женщину в ванной и вынесли из квартиры все украшения, деньги и ценные вещи. Сообщалось, что сумма похищенного составляет двести тридцать тысяч рублей. Имя и фамилия пострадавшей не разглашаются.

Трое мужчин напали на докторанта Института океанологии РАН в подъезде дома № 9/11 в Потаповском переулке. Пригрозив ножом ученому, налетчики отобрали у него мобильный телефон и деньги, затем скрылись с места происшествия.

И так далее и тому подобное…

Раскрыли всего пару убийств. Сергея Мельника — убийцей оказался санитар фирмы по оказанию ритуальных услуг, которому не нравились постоянные замечания Мельника по поводу того, что работник приходил на фирму в нетрезвом виде. И Вадима Рябцева — убийца также знал жертву. Милиция задержала 26-летнего жителя Тульской области, который признался, что он убил Рябцева, напившись и поссорившись с ним.

В остальных случаях дела тянутся и тянутся, а ощутимых результатов, судя по всему, по сей день нет. Следственные работники обнародуют время от времени версии — в основном финансовые и бытовые мотивы, открытия и научная деятельность как мотив обычно не рассматриваются. Но убийцы, не пойманные по горячим следам, не пойманы до сих пор. И все уголовные дела существуют сами по себе и почему-то до сих пор не объединены в единое производство.

Странно, на первый взгляд серия как будто просматривается: в большинстве убийств фигурируют бейсбольные биты и пропавшие документы. И еще странно, что, судя по всему, оставшиеся в живых отказываются давать какие-либо показания…

Денис оторвался от компьютера, потер уставшие глаза и задумчиво прошелся по кабинету. Нет, в принципе при том, что только в Москве в год случается 1200–1300 убийств, десяток-другой убитых ученых — капля в море, и тем не менее собранная вместе и систематизированная информация об этом напоминала если не фронтовую сводку, то криминальную хронику начала девяностых, когда пачками отстреливали новорусских бизнесменов. Материал действительно стоящий для такого журналиста, как Эренбург, — Денис прочел два последних репортажа журналиста, которые Лидочка выдала Щербаку: о вьетнамских нелегальных иммигрантах и о подпольных тотализаторах. Репортажи были хороши, журналист писал не по слухам, он везде влез, все пощупал своими руками. Из этого следовало, что он и в самом деле крутой, зубастый, умный и хитрый профессионал.

Такой мог, наверное, отыскать систему, которую наши правоохранители до сих пор не раскусили.

Впрочем, интересно, что нападение на Эренбурга во многом похоже на нападения на ученых: его били бейсбольными битами, его бумажник грабителей не интересовал, но при этом пропал портфель с бумагами, и, что особенно забавно, даже его коллеги всерьез не рассматривают его работу как причину покушения.

А ведь Эренбург мог… Мог случайно или намеренно добыть нечто серьезное — по какому-то одному эпизоду или по нескольким, а злодеи в свою очередь могли об этом узнать и начали принимать меры…

В кабинет, постучавшись, заглянул Щербак:

— Шеф, портфель нашелся, — кисло протянул Николай.

— Но пустой? — предположил Денис, глядя на унылую мину коллеги.

— Почему, полный и даже с довеском. Там один сыщик-пенсионер к нам на работу просится.

Николай Щербак

Пенсионер Леонид Яковлевич Иванов позвонил в «Глорию» через день после того, как были расклеены объявления. Вернее, до того были еще звонки. Народ, словно неграмотный или подозревающий в неграмотности составителей объявления, предлагал портмоне, чемодан, папку, школьный ранец… А какой-то псих вообще пытался впарить сыщикам спортивную сумку с роликами. Доказывал, что она тоже черная, почти кожаная и, главное, надпись очень похожа «Derby sports». И все домогался, можно ли ему получить хоть часть вознаграждения, если у него не совсем та вещь.

Психа, как и всех остальных впрочем, Николай отшил, но неприятный осадок остался. Сперва галопом несшийся на каждый звонок Щербак заметно поостыл, уже жалея, что дал в объявлении телефон «Глории», а не корпункта «Свободы», — пусть бы они поработали в качестве бюро находок.

Однако звонок пенсионера Иванова оказался тем самым единственным, которого ждали и на который почти не надеялись.

Леонид Яковлевич сообщил, что вечером 31 июля возле входа в супермаркет «День и ночь» он нашел портфель, полностью соответствующий по описанию портфелю Эренбурга. И что самое замечательное, пенсионера Иванова интересовало не столько вознаграждение, сколько то, чтобы потерянная вещь попала в руки настоящего хозяина.

Щербак вызвался было приехать за пропажей сам. Но Леонид Яковлевич потребовал детального описания содержимого портфеля, а иначе ни в какую не соглашался не то что отдать, а даже издали показать свою находку.

Пришлось Николаю долго объяснять, что он частный детектив, а телефон, по которому звонит уважаемый пенсионер, — номер частного детективного агентства, и ни Николай, ни его коллеги не являются хозяевами портфеля, а хозяин его всего лишь нанял их для поисков, и даже не хозяин, а его коллеги, так как сам хозяин сейчас в больнице в бессознательном состоянии, и в портфеле в принципе должен лежать фотоаппарат и бумаги, но каждая царапинка на фотоаппарате и каждая строчка, записанная в блокноте или на листах, или еще на чем другом, Николаю не знакома вследствие вышеизложенных причин. И если уважаемый Леонид Яковлевич желает, то для опознания портфеля можно организовать ему встречу с этими самыми коллегами хозяина, и, возможно, они совместными усилиями смогут убедить Леонида Яковлевича в том, что он отдает вещь не аферистам, а честным гражданам.

Когда до Иванова дошел смысл этой пространной тирады (а случилось это небыстро), он дрогнувшим вдруг почему-то голосом предложил:

— А давайте я сам подвезу портфель к вам в частное детективное агентство?.. — При этом словосочетание «частное детективное агентство» пенсионер произнес вообще полушепотом.

Николай возразить не решился — хочется дедушке, пусть везет.

Буквально через сорок минут Леонид Яковлевич Иванов появился в офисе, и тут прояснилась причина дрожи в голосе, шепота и придыхания — Леониду Яковлевичу до боли хотелось хоть одним глазком взглянуть на настоящих частных детективов.

Он с готовностью и во всех подробностях рассказал, как выхватил портфель прямо из-под носа какого-то бродяги, как спросил в магазине: не терял ли кто? Как потом не решился отнести в Бюро находок и стал ждать объявления в газете, а увидел — на столбе.

До сих пор все было замечательно, но потом Иванов вдруг спросил:

— А вам в частное детективное агентство работники не нужны, а? Очень хочется пользу людям приносить…

— Это вопрос к шефу… — Николай не знал, как отделаться от старика. Не терпелось заглянуть в портфель: а вдруг там что интересное? — Но сейчас шефа нет. Может, зайдете в другой раз?

— А можно я подожду? — просительно выгнул брови пенсионер. — Я посижу тихонько.

— Хорошо, — не стал возражать Николай, — подождите, если хотите. — Он провел пенсионера в подвал к Максу и его двенадцати компьютерам.

Макс мудрил с электронной картой Москвы. На шести мониторах у него светились разные куски столицы, и он наносил на карту какие-то маячки. На вошедших, по обыкновению, даже не взглянул, только засопел громче.

Леонид Яковлевич присел на краешек стула в уголке, а Николай убежал к Денису, который был на месте, просто Щербак не хотел знакомить его с сыщиком-любителем без предупреждения.

И не зря не хотел. Денис задумчиво бродил по кабинету. Размышлял, надо полагать, и надо полагать — над серией убийств ученых, во всяком случае, на мониторе у него светилась интернетовская статья на эту тему.

На пару минут оторвать шефа, конечно, получилось, но, когда сыщики спустились в подвал, Леонида Яковлевича Иванова там уже не было.

— Ушел, — буркнул Макс. — Вздыхал, вздыхал, а потом ушел.

— Капитулировал перед лицом прогресса… — Николай тоже вздохнул, но с облегчением.

— Ладно, — сказал Денис. — Пойдем смотреть портфель.

Ирина Сибирякова

Сутки тянулись как месяц.

Набирая телефонный номер, Ирина не могла унять дрожь в руках, и то и дело путала цифры.

— Здравствуйте, Шаповалова пригласите, пожалуйста, к телефону.

— Одну минутку…

— У аппарата! — Борис и по телефону хохмил, как всегда.

— Это Ирина Сибирякова.

— А, наше вам! И зря ты переживала, у этого Кропоткина обширный трансмуральный инфаркт. Так что заниматься самобичеванием прекращай! Руки твои не обагрены кровью невинной жертвы. Совесть твоя чиста…

— Боря! — не особенно церемонясь, перебила Ирина. — Ты же обещал протокол вскрытия!

— А ты обещала…

— Я помню.

— Тогда в три у меня. Заметано?

— Буду обязательно.

Хорошо, что сегодня выходной! Ирина, бодро перешагивая бывшие глубокие лужи, наполовину съеденные солнечным теплом, шла к моргу. Она старалась держаться, но на душе было тяжело. Вроде бы теперь не должно быть никаких сомнений, Кропоткин умер от инфаркта, а не из-за ее неопытности. Но от этого Ирине легче не становилось.

Непременно нужно посмотреть протокол, изучить результаты анализов, все проверить и перепроверить. Почему? Да потому что дело не только в муках совести, а еще в том, что подспудно засела мысль: что-то не так.

Либо это не совсем инфаркт, либо совсем не инфаркт.

Борис ждал ее у входа в морг. Наметанным взглядом тут же оценил мягкую тяжесть пакета. Даже не заглянув внутрь, заметил:

— Пивко — это то, что нужно!

Они заперлись в какой-то каморке. Борис вытащил из-под халата тоненькую папочку, протянул Ирине, а сам тут же принялся за пиво. Ирина про себя возмутилась: пить посреди рабочего дня?! Неужели работа здесь и в самом деле такая невыносимая? Но вслух ничего не сказала, раскрыла папку и углубилась в чтение.

Протокол вскрытия начинался с ее же собственных слов — когда отвозили тело в морг, пришлось заполнять кучу бумажек.

«По свидетельству врача линейной бригады № 8 „Скорой помощи“ Сибиряковой Ирины Николаевны: во время оказания неотложной помощи при остром коронарном синдроме Кропоткину Николаю Николаевичу, шестидесяти двух лет, засвидетельствована смерть в 21.34».

Ирина быстро просмотрела результаты наружного исследования.

«Труп мужского пола, правильного телосложения, пониженного питания. Возраст на вид 60–65 лет (соответствует указанному в документах). Длина 186 сантиметров…

…Трупные пятна фиолетовые, разлитые, расположены по задне-боковым поверхностям тела, при надавливании их цвет изменяется. Трупное окоченение выражено хорошо во всех группах исследуемых мышц. Явления гниения не выражены.

…Лицо бледно-синюшное. Глаза открыты, роговицы тусклые, зрачки диаметром 0,4 сантиметра, слизистые бледные, без кровоизлияний. Рот закрыт, слизистая губ и десен бледно-синюшная. Язык в полости рта. При переворачивании трупа из отверстий носа, рта и ушей выделений нет…

…Ребра на уровне четвертых и пятых спереди патологически подвижны, имеется крепитация. На уровне этих ребер на коже припухлость…»

— Ребра ты ему сломала? — гыгыкнул Борис, стоявший за спиной. — Не подозревал в тебе такой силищи.

Ирина ничего не ответила: сломанные ребра при массаже сердца — это нормально.

«В н у т р е н н е е и с с л е д о в а н и е.

…Грудная полость и органы шеи.

Реберные хрящи рассекаются легко. Переломы ребер на уровне четвертого, пятого с обеих сторон в месте прикрепления к грудине. В переднем средостении кровоизлияний нет. Легкие тотчас по вскрытии грудной клетки медленно спадаются. Спаек в плевральных полостях нет. Жидкости в полостях тоже нет.

Околосердечная сумка целая, в ее полости содержится небольшое количество прозрачной желтоватой жидкости. Из полости сердца и крупных сосудов выделяется жидкая кровь. Сердце обычной формы, размеры его 9?9,5?5 сантиметров, вес 300 граммов. Эпикард не содержит жира. На поверхности сердца кровоизлияний нет. Тверхстворчатый клапан пропускает три поперечных пальца. Двухстворчатый — два пальца. Стенки клапанов тонкие, эластичные, подвижные. На внутренней оболочке сердца кровоизлияний нет. Толщина мышцы левого желудочка 1,8 сантиметра, толщина мышцы правого желудочка 0,4 сантиметра. Венозные сосуды на разрезах зияют, стенки их на разрезах зияют, стенки их неравномерно незначительно утолщены за счет бляшек. Мышца сердца на свежем разрезе дряблая, тусклая, с множественными мелкими белесоватыми участками. Внутренняя поверхность аорты желтого цвета с небольшими бляшками, ширина дуги аорты на разрезе 7,5 сантиметров. Ширина легочной артерии под клапаном 7 сантиметров. Клапаны аорты и легочной артерии тонкие, эластичные, подвижные…

…Органы брюшной полости без повреждений…

…Черепная полость…

Извилины мозга и борозды между ними выражены. Ткань мозга на разрезе обычного строения. В боковых желудочках мозга свежая, прозрачная жидкость. Границы между серым и белым веществом выражены хорошо. Очагов кровоизлияний, размягчений, опухолевидных образований на плоскостях разрезов не обнаружено.

…Оставлено: кровь для судебно-токсикологического исследования, кусочки органов для гистологического исследования…»

— Ну что, вопросы есть? — справился Борис.

Ирина только отрицательно качнула головой и взялась за следующую страницу.

«Р е з у л ь т а т ы л а б о р а т о р н ы х и с с л е д о— в а н и й.

При судебно-токсикологическом исследовании крови от трупа гражданина Кропоткина Н. Н. найден НПВС (диклофенак) в количестве: в крови — 5 %, антиаритмики в количестве: в крови — 5 %, сердечный гликозид в количестве: в крови — 1 %.

При микроскопическом исследовании внутренних органов от трупа гражданина Кропоткина Н. Н. обнаружено:

Сердце: в эпикарде жира нет, кровоизлияний и инфильтраций нет, ход мышечных волокон прямой, мышечные волокна набухают, очертания их неправильной формы, поперечная исчерченность смазана, ядра кардиомиоцитов разбухшие, в форме пузырьков, стенки мелких артерий набухают, они атеросклеротически изменены, имеются бляшки, наблюдается выраженная инфильтрация лейкоцитами, имеется демаркационная зона.

Головной мозг: ствол — перивакулярные пространства расширены; кора — оболочки тонкие…»

— Ну вот видишь, обширный трансмуральный инфаркт.

— Нет, Боря, что-то здесь не так… Может, у меня опыта не хватает понять или слов — объяснить, но на практике в кардиологии я видела десятки инфарктных больных и здесь, поверь мне, была по ходу реанимации какая-то странность, несуразность, что-то, чего не должно было быть, не могло быть!..

— Ириш, ты, по-моему, циклишься. Да пойми ты, даже если бы на твоем месте была кардбригада со всем нужным оборудованием, у него, — Борис ткнул пальцем в протокол, — не было ни шанса. Се ля ви, как говорят французы.

— Борис, а ты сможешь мне копию сделать?

— Ты мазохистка!

— Несмешно. Понимаешь, я чувствую, что это не просто инфаркт. Это как шестое… седьмое чувство!

— Да сделаю я тебе копию. Даже без пива сделаю. Ну разве что за ма-а-аленькую такую бутылочку…

Сыщики

В портфеле Эренбурга лежал фотоаппарат «Никон» со свежезаряженной пленкой, зонт, связка ключей, электронная записная книжка, пластиковый многостраничный чехол для визиток и блокнот в кожаной обложке. К обложке обычной канцелярской скрепкой изнутри были пришпилены три стодолларовые купюры. И листов пять исписаны стенографическими иероглифами и изрисованы непонятными схемами опять же со стенографическими пометками. Никаких документов, удостоверяющих личность владельца, внутри не было, иначе пенсионер Иванов конечно же не понес бы портфель сыщикам, а отыскал бы (с его-то талантами) Эренбурга в больнице и вернул вещь лично.

Прежде чем отдавать находку Барбаре Леви, Денис решил расшифровать стенографические записи. Они могли быть не только черновиком сенсационного репортажа, но и ключом к загадке нападения на Эренбурга.

Расшифровкой занялся Макс, а Денис с Николаем вначале изучили визитки (их было около сотни) и обнаружили среди прочих карточку академика Беспалова, участника той передачи «Эврика», которую Денис видел в записи дома у журналиста. Очевидно было предположить, что с Беспаловым Эренбург встречался, причем незадолго до нападения, но пока сыщики не были на сто процентов уверены, что избиение журналиста вызвано исключительно его изысканиями в области убийств ученых, беспокоить академика не стоило.

Денис повертел в руках связку ключей:

— Похоже, от квартиры. Во всяком случае, вот этот большой точно от железной двери.

— Слушай, — вспомнил Николай, — Лидочка же говорила, что ключи Эренбург носил на цепочке с карабином, цеплял на ремень. А эти без цепи, и их всего три: от двух дверей и от подъезда, наверное…

— Нет, в подъезде кодовый замок.

— Ладно, неважно. Но ключа от кабинета, стола и сейфа на работе тут все равно нет.

— Ты это к чему? — не понял Денис.

— К тому, что злодеи, когда напали на него и не увидели портфеля, забрали те ключи на цепи. Решили, что он портфель домой занес, и пошли на квартиру. А ключики-то не те оказались.

— Логично. Ну что ж, еще один аргумент в пользу того, что били его из-за репортажа.

Просмотрели электронную записную книжку. Телефонов на каждую букву имелось по нескольку десятков. В подавляющем большинстве женские имена с короткими примечаниями в скобках, вроде «Света (желтые штаны)», «Марина (водка с лимоном)» или «Дарья (биофак)». Имена повторялись, и памятки в скобках, очевидно, позволяли Эренбургу не путаться в своих многочисленных знакомых. С той же целью списки не были строго отсортированы по алфавиту, то есть последние записи были последними по времени.

— Н-да, — хмыкнул Николай. — Бабник он действительно знатный. Поговорить бы с этими Танями-Дашами, узнать, что он им такого на уши грузил, что они ему, толстому, прыщавому, телефончики на раз выдавали?..

— С кем и в самом деле нужно поговорить, — заметил Денис, — так это с Альбиной, которой он собирался перезвонить в вечер нападения. Он ведь, возможно, перезвонил, а возможно, и встретился с ней. И мог сказать что-то заслуживающее нашего внимания.

— Ага, — кивнул Щербак. — Или она сама могла что-то странное заметить или почувствовать. Потому как рядом с последней Альбиной тут стоит плюс, и таких плюсов я насчитал на всю книжку штук пятнадцать, не больше. Можно предположить, что этим знаком Эренбург помечал особо незаурядные экземпляры. Например, интеллектуалок, не поддавшихся его чарам с первого раза.

— Ну звони. Заодно она тебе аргументированно объяснит (если она интеллектуалка), в чем феномен Эренбурга. Глядишь, овладеешь, и на тебе женский пол начнет гроздьями виснуть.

— Звоню. — Николай набрал номер. — Альбина? Здравствуйте. Меня зовут Николай, мы не знакомы, но мне очень нужно поговорить с вами о Константине Эренбурге. Припоминаете такого?

Денис усмехнулся и пошел варить кофе. Беседа Щербака с дамой — это надолго. В телефонных разговорах Николаю равных нет, и слова льются живо и остроумно, и даже голос преображается: вибрирует так чувственно, проникновенно. Если бы можно было только телефоном и ограничиться, Щербак по количеству покоренных сердец давно бы уже Эренбурга переплюнул, но вживую женщины его почему-то не особенно ценят.

— …Нет, я не его коллега. С Константином случилось несчастье, вы знаете?.. Да, об этом я тоже хотел поговорить… Нет, это не настолько срочно, но лучше не откладывать…

Он зажал ладонью трубку и поинтересовался:

— Она предлагает встретиться прямо сейчас, соглашаться?

— Езжай, конечно, — кивнул Денис.

— А как же стенограмма? Вдруг там что-нибудь такое, что нужно с ней тоже обсудить?

Денис только отмахнулся:

— Ну будет повод еще раз встретиться.

— Хорошо, — сказал Николай в трубку, — я подъеду через тридцать минут.

Николай Щербак

Альбина оказалась суровой блондинкой лет тридцати. Она работала редактором в Останкине, носила очки и, наверное, в самом деле была интеллектуалкой. Николай даже струхнул вначале: не пошлет ли подальше из-за несоответствия в умственном развитии. Но опасения оказались напрасны, Альбина была настолько обеспокоена здоровьем Эренбурга, что на Николая как личность, похоже, не обращала внимания в принципе. Ее интересовала только информация: где он, что с ним, насколько это серьезно?..

Особенно поразила Николая характеристика, которую Альбина дала Эренбургу:

— Он серьезный, мудрый, очень основательный и, безусловно, невероятно талантливый человек.

У нее было всего полчаса свободного времени, и идти куда-либо Альбина отказалась наотрез, поэтому беседовали прямо на улице, у входа в телецентр, — даже присесть некуда.

Николай стремительно объяснил, кто он такой и почему интересуется Эренбургом. Она так же стремительно удивилась и возмутилась:

— А почему не милиция? Да, конечно, наша милиция…

— Вы звонили Константину тридцать первого июля, просили передать «сегодня не получится». Он собирался вам перезвонить. Перезвонил?

— Тридцать первого?

— Да. В день, когда его избили.

— Действительно. Нет, он не перезвонил. Он действительно приглашал меня на ужин, но у меня изменились обстоятельства.

— А давно вы знакомы?

— Нет. Около месяца.

— Могу я задать нескромный вопрос? В каких вы были отношениях?

Она не смутилась и не задумалась ни на секунду:

— В дружеских. Если можно считать дружбой не многолетний эпос, а короткое знакомство. Вы намекаете на интимную близость? Вынуждена вас разочаровать.

— Я ни на что не намекаю, — хмыкнул Николай. — Но ситуация вот какая: мы проверяем все возможности, в том числе и тот вариант, что на Константина напали не случайно и не с целью ограбления…

— А с какой целью?

— Журналист — опасная профессия, их гибнет не меньше, чем милиционеров или пожарников… — отговорился Николай, естественно не собираясь распространяться о рабочих версиях.

Она это сразу поняла (интеллектуалка все-таки) и допытываться не стала:

— Таким образом, вас интересует, были ли мы с Константином настолько близки, что он делился со мной своими идеями, планами, трудностями и переживаниями? Нет. Не думаю. Но с другой стороны, Константин вообще ни с кем не делился сугубо личным.

— Это точно? — усомнился Николай. — Так уж и ни с кем?

Альбина не стала отстаивать свою точку зрения. Сомнения Николая она просто проигнорировала: не веришь — поди проверь, короче.

— Мы познакомились совершенно случайно. Сходство наших профессий не сыграло здесь никакой роли. В очереди к дантисту внезапно оказались рядом, разговорились, оказалось, что нам есть о чем поговорить.

О чем же, хотел спросить Николай, но промолчал: захочет — сама расскажет, а не захочет, так спрашивай не спрашивай — все одно.

— Мы обменялись телефонами, потом еще несколько раз встречались. У нас возник один спор…

— О чем? — все-таки не удержался Щербак.

— Это не имеет отношения к делу, — тут же отшила его Альбина. — Я всего лишь пытаюсь вам сказать, что нам с Константином обоим улыбнулась редкая удача: встретить человека, с которым интересно общаться.

— Он рассказывал хоть что-то о себе, знакомил с друзьями?..

— Целенаправленно не рассказывал, но что-то, конечно, проскакивало. О работе на Балканах, в Чечне, о том, что когда-то был стрингером, участвовал в боевых действиях. Но мы больше обсуждали общечеловеческие проблемы, говорили об искусстве, Константин лишь изредка приводил примеры из жизни. Возможно, причесанные и приукрашенные, но яркие и убедительные.

— Понятно, — вздохнул Николай. Альбина его, мягко говоря, нервировала, но надо отдать ей должное: болтать она умеет знатно. Вроде и говорит по делу, и на вопросы отвечать не отказывается, а по сути ничего же не сказала, блин! — Значит, о себе он не рассказывал, о своей работе не говорил, о том, над чем сейчас работает, тем более не упоминал, так?

— Совершенно верно.

— Ну а настроение?.. В последнее время вы ничего такого не замечали? Может, он был подавлен или, наоборот, лихорадочно весел или озирался без причины, вздрагивал от разных шорохов?

— Нет. Если что-то его и тревожило — это оставалось за бортом. Никакие посторонние мысли во время наших встреч его не отвлекали.

— А откуда вы узнали о том, что он в больнице?

— Из криминальной хроники. Там не назвали имени, но я поняла, что речь идет о Константине.

— Ну спасибо. — Николай вручил Альбине свою визитку. — Вспомните вдруг еще что-нибудь, позвоните.

— Конечно. — Она сунула визитку в сумочку, даже не взглянув на нее. — Скажите, с Константином на самом деле все будет в порядке?

— Не знаю. Врачи говорят: состояние тяжелое, но стабильное. Все, дескать, зависит от него, а здоровье у Константина не особо крепкое…

— Вы намекаете на то, что он пьет?!

Слава богу! Хоть какая-то эмоция, обрадовался Николай. А то холодная как рыба, скользкая.

— Я не намекаю. Константин на самом деле любит это дело. И когда ему проломили голову, он тоже был пьян. Правда, возможно, это спасло ему жизнь…

— Для людей творческих алкоголь иногда единственная отдушина, — пожала плечами Альбина, поглядывая на часы. — Извините, мне пора.

— Позвоните, если вдруг что-то вспомните, — напомнил Николай.

Сыщики

К возвращению Николая Макс как раз успел закончить расшифровку каракулей Эренбурга. Первые три страницы блокнота занимал черновик того самого сенсационного репортажа. Сева Голованов, Филя Агеев и Демидыч тоже подтянулись послушать. Макс зачитал вслух то, что получилось:

…

«Горе от большого ума

Тринадцать раз на протяжении последних полутора лет в российских новостях звучали некрологи в память о погибших деятелях науки. Тринадцать российских ученых были убиты в подъездах и на подходе к дому. Судя по сообщениям в СМИ, на сотрудников крупных российских НИИ и вузов в последнее время нападают гораздо чаще, чем на бизнесменов или представителей криминальных группировок. Такое впечатление, что преподавательская и научная деятельность стала в России самым опасным родом занятий.

Истинные мотивы преступлений до сих пор не установлены. Следственные работники гордо надувают щеки и туманно намекают на перспективные версии, но на самом деле давно махнули на расследование рукой и списали убийства в разряд нераскрываемых.

Проведя собственное журналистское расследование, радио «Свобода» выдвигает свою версию. Я Константин Эренбург, и я попытаюсь рассказать вам, друзья, что же происходит на самом деле…»

— Популист! — хмыкнул Сева.

— Демагог, — согласился Щербак.

— Могу зачитать только суть, — предложил Макс.

— Читай все подряд, — отрезал Денис. — А вы помолчите. Все комментарии потом.

«Официально счет убийствам ведется с гибели директора Санкт-Петербургского НИИ электромашиностроения Игоря Глебова. Это случилось четвертого января две тысячи второго года. Убийцы настигли профессора возле дверей лифта в подъезде его дома. Он был жестоко избит и через несколько дней скончался. Убийцы не найдены.

Далее, в две тысячи втором году…

Восьмого февраля — завкафедрой микробиологии Российского государственного медицинского университета Валерий Коршунов.

Восемнадцатого августа — в Красноярске пропал без вести химик Сергей Бахвалов, разработавший метод утилизации «Курска». Его обезображенное тело было найдено за городом через несколько дней.

Девятнадцатого ноября — профессор Российского государственного медицинского университета Борис Святский.

И в две тысячи третьем…

Двадцать седьмого февраля — генеральный директор Международного центра по ядерной безопасности Министерства атомной энергетики Сергей Бугаенко…»

— А остальные? — не удержался Филя Агеев. — Их же там человек пятнадцать. — Ща! — кивнул Макс. — Дальше как раз об этом.

«Те из вас, кто внимательно следит за печальными событиями в России, могут меня упрекнуть, что приведенный список далеко не полон. Согласен. Мы не претендуем на сомнительную честь связать всех до единого погибших и пострадавших одной веревочкой. Были в этом ряду нападений и убийств действительно случайные люди. И в наш скорбный мартиролог сознательно не включены погибшая двадцать восьмого марта две тысячи второго года Наталья Лильина, забитый бейсбольными битами тридцатого августа того же года первый проректор Всероссийской государственной налоговой академии МНС России Эльдар Мамедов, застреленный двадцать пятого сентября преподаватель Дальневосточного государственного университета Сергей Мельник и расстрелянный в своей машине двадцать второго января года нынешнего проректор Московской академии тонкой химической промышленности, доктор химических наук Виктор Французов. Не станем мы в этом репортаже обсуждать и нападения на историка Сергея Карпова, директора института „Восток — Запад“ Юрия Зворыгина и юриста Алексея Исполинова, хотя они также пострадали и также являлись людьми науки.

Внимательный слушатель уже сообразил, что наш перечень включает только представителей естественнонаучных дисциплин. Более того, без преувеличения можно сказать, что все ученые в нашем списке — это Ученые с большой буквы, гибель которых действительно явилась тяжелейшей утратой для российской науки.

Я утверждаю, и не без достаточных на то оснований, что в России ведется четко спланированное уничтожение научной элиты; что как минимум десять убийств совершены одной и той же преступной группой; что убийства, о которых говорят и пишут, лишь малая надводная часть айсберга; что на самом деле список погибших должен быть значительно расширен…»

— Во загнул! — восхитился Щербак.

— Да помолчите же! — рявкнул Денис. — Читай, Макс.

— Читаю.

«И вот продолжение списка: академик Иван Копылов — физик, погиб в автомобильной катастрофе двадцать седьмого февраля две тысячи второго года; профессор Сергей Цемлянский — кибернетик, скоропостижно скончался от инфаркта четвертого апреля две тысячи второго года; профессор Иннокентий Новицкий — физик, погиб во время взрыва в лаборатории девятнадцатого мая две тысячи второго года; профессор Константин Демитрян — химик, скоропостижно скончался от обширного кровоизлияния в мозг третьего июля две тысячи второго года; академик Александр Зарубин — медик, скоропостижно скончался в результате острого отравления лекарственными препаратами группы барбитуратов второго сентября две тысячи второго года (предположительно самоубийство); профессор Святослав Левкоев — физик, погиб в автомобильной катастрофе седьмого января две тысячи третьего года; профессор Александр Арамеев — химик, убит случайным выстрелом на охоте тридцатого марта две тысячи третьего года, убийца не установлен; профессор Леонид Качинцев — кибернетик, погиб во время пожара на собственной даче четырнадцатого июня две тысячи третьего года.

Преступная группа, выполняющая заказы на устранение ученых, крайне изобретательна и действует не только посредством пистолетов или бейсбольных бит. В ее арсенале автомобильные и авиакатастрофы, пожары, спровоцированные инфаркты и гипертонические кризы, отравления и лжесамоубийства. Не стоит искать в действиях убийц системы по «модусу операнди», но необходимо задуматься над мотивом. Мотивом, который железно цементирует все вместе смерти из нашего списка и каждую из них в отдельности.

Кому выгодно обескровливание российской науки?

Кто согласен платить за убийства? Ведь организация и проведение такого количества «ликвидаций» стоит денег, и немалых?

Почему мишенями убийц стали не гуманитарии, а представители фундаментальных отраслей науки?

Поскольку Генпрокуратура РФ молчит, обеспокоенные россияне довольствуются результатами альтернативных по преимуществу журналистских расследований. В последнее время в прессе были высказаны четыре яркие версии: в Москве действует группа студентов-маньяков; ученых истребляют международные террористы, и в ряде убийств даже обнаружен след «Аль-Кайеды»; убийства организованы сектой сатанистов; за убийствами стоят представители иностранных спецслужб.

Еще раз повторю: радио «Свобода» не претендует на истину в последней инстанции, и все-таки…»

— Это все. — Макс отложил записи.

— Конечно! На самом интересном месте! — возмутился Филя Агеев.

— А может, там листы были вырваны? — предположил Сева. — И самое интересное кто-то уничтожил?

— Не вырваны, — ответил Макс. — Блокнот клееный, было бы заметно, если бы вырвали. Репортаж Эренбург, скорее всего, просто не дописал. Но тут есть еще кое-что. Вот смотрите.

Макс выложил на стол листок. В верхней половине был список, в нижней — схема с фамилиями и стрелками. Сыщики все дружно нависли над столом.

— Видите, список тот же, что и в статье: «Академик Копылов, профессор Цемлянский, профессор Новицкий, профессор Демитрян, академик Зарубин, профессор Левкоев, профессор Арамеев, профессор Качинцев», но дальше еще одна фамилия — «Профессор Н. Кропоткин». Она подчеркнута, и куча восклицательных знаков рядом. Пока вы тут собирались, я проверил, есть такой, вернее, был. Кропоткин Николай Николаевич, физик, крутой мужик — член и почетный член десятка иностранных физических академий, куча монографий и все такое. Умер в субботу от инфаркта.

— В субботу? — переспросил Денис.

— В субботу, второго августа сего года. Вчера появились некрологи.

— А Эренбург с вечера четверга без сознания. Значит, знать о смерти Кропоткина он не мог, тем более не мог внести его фамилию в список погибших, поскольку портфель и блокнот уже находились у пенсионера Иванова. Макс, а много профессоров Н. Кропоткиных вообще?

— Я нашел двоих. Еще один тоже Николай, но Михайлович — лингвист, завкафедрой восточных языков в каком-то, не помню, университете в Екатеринбурге. Тот жив-здоров.

— Нет, лингвист Эренбурга не заинтересовал бы…

— Э, мужики! — перебил Сева. — Это получается, что наш гигант пива и секса предсказал смерть этого Кропоткина?

— Убийство, Сева, — поправил Макс. — Он внес его в список убитых.

— Предположительно убитых, — сказал Денис. — Доказательств того, что эти ученые умерли не своей смертью, в статье не было. А впрочем, мы уже выходим за рамки поставленной нам задачи. В конце концов, мы хотели найти в блокноте указания на тех, кто, быть может, угрожал Эренбургу, мы их не нашли. Поэтому объявляется отбой. Всем до завтра, отдыхайте. А я созвонюсь с нашей клиенткой.

Анатолий Старостяк

Он всматривался в натертые какой-то темно-бордовой гадостью доски паркета, как будто видел их впервые. Десятки тысяч раз он проходил тут, ощущая подошвами, как подрагивает и поскрипывает пол, но, кажется, никогда не смотрел под ноги. Тысячи раз подходил он когда-то к этой двери — недоступной, железной, холодной и… заветной. На третьем курсе она впервые открылась для него и вскоре стала родной. Кодовый замок с годами не менявшимся шифром 356, за ним охранник за столиком, дальше — двадцать метров стеклянной галереи, просматривавшейся или, как шутили сотрудники лаборатории, простреливавшейся со всех сторон, в конце галереи еще одна дверь, еще один код — и за ним святая святых.

Когда их, свежеиспеченных студентов, водили по корпусу с экскурсией, показывали лаборатории и аудитории, эти двери остались закрытыми. Гид, старичок из деканата, с уважением сказал, что там лаборатория профессора Николая Николаевича Кропоткина, и больше ничего объяснять не стал. Но со временем Анатолий узнал, чем занимается профессор, и понял, что это его шанс. Редкий шанс, который в конце девяностых в России выпадал далеко не всякому. Есть грандиозная научная проблема, есть отличный коллектив, есть гениальный руководитель, есть какие-никакие деньги на исследования.

Когда поголовно все его однокурсники зубрили по три иностранных языка, чтобы сразу после окончания института броситься штурмовать забугорные аспирантуры, он решил остаться в Москве и добиться большего, чем все они, вместе взятые.

Учитель физики Семен Исакович после районной олимпиады, которую Анатолий с блеском выиграл, заявил ему:

— Старостяк, твое будущее — теоретическая физика.

Но после городской олимпиады, которую Анатолий с таким же блеском провалил, пыл педагога несколько угас. Однако у самого Анатолия, испытавшего опьяняющее чувство открытия, когда задача, кажущаяся неразрешимой, вдруг поворачивается в мозгу какой-то новой стороной и становится прозрачной, простой и понятной, тогда, в восьмом классе, появилась цель: он станет великим физиком. Как Эйнштейн или Планк, ну в крайнем случае как Резерфорд или Ферми. И он не любовался на эту цель, далекую и заоблачную, он шел к ней напролом, сознательно жертвуя здоровьем и личной жизнью, просиживал в лаборатории сутки напролет, забывая о выходных и праздниках.

Цель была еще далека, но первый промежуточный этап почти пройден — готова диссертация, имя Анатолия рядом с именем Кропоткина стоит под статьями в самых уважаемых научных журналах. И стоит не за красивые глаза, шеф никогда и никому ничего не дарил авансом. Шеф никогда не взял бы его в аспирантуру, не оставил бы работать в лаборатории, если бы не видел в нем настоящего ученого. Пусть пока молодого, неопытного, но настоящего! С огромным интеллектуальным потенциалом и титаническим трудолюбием.

В конце сентября — маленький юбилей. Пять лет с того дня, когда Анатолий впервые переступил порог лаборатории. Пять лет. Но сегодня Анатолий думал об этом не с радостью, как еще неделю назад, а с тупым безразличием. Если и доживет лаборатория до этого юбилея, то все равно она будет уже не та. Без шефа все будет не то и не так.

Четырнадцать человек здесь под чутким (по-настоящему чутким и мудрым) руководством Кропоткина долгие годы работали над проблемами замедления света. А теперь неизвестно: будут ли? четырнадцать ли? здесь ли? Вообще ничего не известно.

На самом деле, идея замедлить, а то и вовсе остановить свет носилась в воздухе давным-давно, с тех самых пор, как Эйнштейн выдал на-гора свою теорию относительности (СТО, разумеется). Николай Николаевич загорелся этой идеей лет двадцать назад. Но только после того как появились первые серьезные разработки на Западе, ему со скрипом дали лабораторию, персонал и финансирование. Из-за этих дурацких проволочек русские отстали от остального мира. Казалось бы, безнадежно. Но нет, Кропоткин сумел не только догнать буржуев, но и перегнать. И теперь, когда оставалось буквально каких-то несколько шагов до мирового триумфа, все может рухнуть. Да, рухнет наверняка.

Буржуи снова будут на коне. А мы, как водится, — в говне!

А замедление света, между прочим, не так себе теоретический экзерсис, который непонятно в какую дырку засунуть. Замедление света — это очередная революция в компьютерных технологиях и телекоммуникациях, замедленные, а то и вовсе остановленные импульсы света — источник синхронизации или хранения данных, покруче любых других, имеющихся на сегодняшний день. Это реальная перспектива создания квантовых коммуникаций, которые когда-нибудь смогут объединить в глобальную сеть сверхбыстрые квантовые компьютеры. Это не только почет и уважение для того, кто явит миру не одноразовый демонстрационный образец, а реально работоспособную установку. Это миллиарды долларов, которые могли бы приплыть в Россию, а теперь достанутся непонятно кому.

Внутри святая святых царило уныние и удручающая тишина. Никто не работал. Сосед Анатолия по каморе, так они звали свою маленькую отдельную комнатку, Эдик Шнурко, мэнээс, бесцельно сидел на подоконнике и с тоской смотрел в окно.

— Слышно что-нибудь?

— Не слышно, — вздохнул Анатолий и уселся рядом на тот же подоконник.

— И тут ничего. Кофе будешь?

— Буду.

И Эдик понуро побрел варить кофе, который пили потом медленно и печально.

— На похороны пойдешь?

— Пойду.

— И я пойду…

Глупые вопросы, глупые, никому не нужные, заранее понятные ответы. Взрослые мужики второй день пялятся в пространство и не могут найти в себе силы сесть за стол и заняться делом.

Любой исследователь, конечно, должен время от времени впадать в спячку. На этот счет существует известное выражение Моргана: «Я могу сделать годовую порцию работы за девять месяцев, но не за двенадцать месяцев». Сам шеф рассказывал, что в пору свою мэнээсом установил в лаборатории раскладушку и ложился на нее во время приступов усталости или лени. А в некоторых буржуйских лабораториях, говорят, среди прочих диковинных вещей практикуют так называемый «севооборот». Периодически, раз в шесть или семь недель, каждый сотрудник изгоняется на неделю в отдельную маленькую комнату, где его единственная обязанность — сидеть в задумчивости. Никто не спрашивает его в конце недели: «Ну что ты придумал?» — потому что одно ожидание этого вопроса способно убить склонность к задумчивости. Требуется от каждого лишь полная отрешенность от повседневной работы. В обмен он может по выходе из заточения потребовать людей и помещений для проверки идеи, если она у него возникнет. Причем человека, который всю неделю провел, положив ноги на стол, в чтении комиксов, начальство встречает с тем же почетом, как и того, кто, вырвавшись из заточения, предлагает поставить шесть новых экспериментов и изменить формулировку второго закона термодинамики.

Но то безделье сознательное. А тут…

Просто потрясение оказалось слишком сильным. Если бы шеф долго и продолжительно болел, подготовил свой уход, не торопясь и основательно, работа бы, конечно, не прервалась ни на день. Назначил бы себе преемника, согласовал с руководством института, утвердил план исследований, каждому определил бы круг работ…

То есть каждый и так знал, что ему делать. Но над этим каждым дамокловым мечом висела перспектива уже завтра вообще остаться без работы. Неизвестно, кто теперь будет руководить проектом, сохранится ли финансирование, не прикроют ли исследования вообще, не пришлют ли какого-нибудь варяга, который разгонит всех и перепрофилирует лабораторию под собственные проекты?

— Нет, ну как же так?.. — в десятый раз завел одно и то же Эдик. — Как же так?

— Угу, кто бы мог подумать, — в десятый раз ответил Анатолий.

Он лично не верил, не желал верить, что шеф умер от инфаркта просто так, ни с того ни с сего. В последнее время все ладилось, Кропоткин много и успешно работал, не испытывал стрессов, не случалось никаких неприятностей… А на пустом месте инфаркты не происходят.

Сыщики

За портфелем Барбара Леви прислала свою секретаршу Лидочку. С ней же Денис передал отчет о проделанной работе и калькуляцию расходов. В принципе «Глория» с поставленной задачей успешно справилась. Установлено, что травмы Эренбурга получены не «падением с высоты собственного роста» и не «случайным столкновением с тяжелым, тупым предметом вследствие опьянения». Свидетели, которых отыскал Сева Голованов, готовы были подтвердить свои показания в милиции. Портфель тоже найден. Короче говоря, дальше следовало передать материалы официальным органам и со спокойной совестью — в кассу. За скромным, но честно заработанным гонораром.

Но Барбара Леви была иного мнения. Буквально через полчаса после ухода Лидочки от госпожи Леви пришло письмо по электронной почте:

«В прокуратуре опять скажут, что им этого мало. Продолжайте. Хочу знать, кто именно и почему избил Константина. Гонорар за уже сделанную работу + 300 евро аванса переведены на ваш счет. Леви Б.»

По поводу прокуратуры Барбара Леви была не совсем права: когда есть факт нападения и есть свидетели, дело заведут и даже, наверное, серьезно к нему отнесутся — все-таки иностранный журналист пострадал. Но ответу госпожи Леви Денис, честно говоря, обрадовался — ему самому хотелось продолжить.

Коллеги-соратники тоже не привыкли бросать работу на полдороге — и к восьми утра в конторе был полный сбор.

— Ну как, передохнули? — справился Денис. — Работаем дальше. Госпожа Леви желает знать имена нападавших на Эренбурга злодеев и причину, их к тому побудившую.

Сыщики собрались у стола, обсуждение словно бы и не прерывалось.

— Пока они там отдыхали и расслаблялись, — кивнул на коллег Макс, — я все проверил. Фамилии в дополнительном списке Эренбурга не вымышленные. Академик Иван Сергеевич Копылов действительно погиб в автомобильной катастрофе на Варшавском шоссе в тридцати пяти километрах от Москвы двадцать седьмого февраля прошлого года — не справился с управлением на обледенелой дороге. И Сергей Цемлянский умер от инфаркта четвертого апреля две тысячи второго года. И профессор Иннокентий Новицкий погиб девятнадцатого мая две тысячи второго года — действительно был взрыв. Что именно взорвалось, не пишут, но работал он в области физики низких температур. И по остальным то же самое, факты смертей Демитряна, Зарубина, Левкоева, Арамеева, Качинцева Эренбург не сочинил, но никаких сомнений, в прессе во всяком случае, в естественности этих смертей до сих пор не возникало. За исключением, конечно, Арамеева, которого застрелили на охоте. Там ведется следствие.

— А этот, как его… Кропоткин? — поинтересовался Сева.

— Николай Николаевич Кропоткин, — ответил Макс, — потомственный интеллигент, возможно даже аристократ, коллегами и учениками в некрологах, во всяком случае, характеризуется, как выдающийся ум, то есть подпадает под определенную Эренбургом категорию «Ученые с большой буквы». В больнице не лежал, на сердце никогда не жаловался. Ему, конечно, шестьдесят два года, но вполне бодрый был старичок, продолжал работать. Занимался полупроводниковыми лазерами, руководил лабораторией. Утром в субботу еще был на работе и прекрасно себя чувствовал, а вечером хлоп — и умер. «Скорая» даже не успела довезти до больницы.

— То есть Эренбург не мог заранее просчитать его смерть из соображений долгой, продолжительной болезни, — резюмировал Щербак.

— А не мог он просто ткнуть пальцем в небо? — справился Филя Агеев. — Выбрал наугад профессора-физика…

— Ты представляешь, сколько профессоров-физиков в стране? — буркнул Макс. — Только в Москве их сотни. Эренбург этого Кропоткина конкретно просчитал из каких-то своих соображений, которые в статье не привел. Но вот тут у нас есть схема…

— Подождите, — прервал Денис. — Мы начинаем погружаться в Кропоткина, забывая об остальных первоначальных версиях. Давайте разберемся во всем по порядку.

— А первоначальные версии все отпали, — развел руками Николай. — Что у нас там было? Травма, вызванная опьянением? Не подтвердилось. Банальное хулиганство? Тоже мимо.

— Ограбление, — подсказал Сева. — Не наш случай. Равно как и ментовский беспредел. Менты чисты и непорочны как агнцы — не шмонали и портфель не трогали.

— Ссора с проститутками или ссора с постоянной подружкой — тоже в пролете, проститутки вне подозрений, а постоянная подружка отсутствует, — закончил Николай перечислять первые рабочие версии. — Остается конкретное избиение, чтобы напугать, или же покушение на убийство, вызванное его журналистской деятельностью. И интуиция упорно мне подсказывает, что это не просто абстрактная деятельность, а конкретный последний репортаж.

Коллеги дружно закивали. С этим выводом все были абсолютно согласны.

— И жутко, блин, интересно, какое осиное гнездо этот немец разворотил, к кому подобрался настолько близко, что его решили убрать? — закончил мысль Щербак.

— Хорошо, — немного подумав, сказал Денис. — В целом не возражаю. Но настаиваю: до более тщательной проверки мы не снимаем подозрение ни с одного человека, уже засветившегося в деле. Ни с проституток, ни с ментов, ни…

— С пенсионера Иванова? — ухмыльнулся Николай.

— Ни с пенсионера Иванова, — отрезал Денис. — Ты дашь мне стопроцентную гарантию, что пенсионер Иванов не прочел записи в блокноте, прежде чем принести нам портфель?

— Ну…

— Не дашь. Пенсионера Иванова вообще могли просто использовать реальные преступники. Всучили ему портфель и попросили передать нам, убедившись, что никаких конкретных имен и доказательств в записях не содержится, а рассказ о великом таланте находить утерянные вещи — сказка про белого бычка.

Щербак только пожал плечами:

— Денис, у тебя паранойя.

— Вряд ли. Просто я хочу, чтобы все с самого начала было по уму. Мы только что пришли к заключению: Эренбург напал на след преступной группы, совершившей серию убийств. И преступники, очевидно, об этом узнали. Каким образом, спрашивается?

— Ну он кому-то рассказал, — предположил Сева.

— Мог, — кивнул Денис. — Или в ходе своего расследования, сам о том не догадываясь, встречался с кем-то, причастным к делу, и начал задавать странные вопросы. А злодеи, сообразив, что он копает в опасном для них направлении, приняли меры. Или же он совершил некое провокационное действие. Последовала реакция, к которой он оказался не готов. Короче говоря, любая из женщин, с которыми он знакомился в последнее время, может оказаться связанной с преступниками, каждый бармен, с которым он вдруг разоткровенничался, мог пересказать еще кому-то, и так по цепочке информация дошла до убийц. Проститутки, с которыми он встретился вечером тридцать первого июля, могли быть специально ему подставлены. Каждый ученый, чиновник, следователь, с которыми он беседовал при подготовке репортажа, должен быть проверен по той же причине.

— Но это же, блин, на год работы! — присвистнул Щербак.

— А есть лучшие предложения?

— Есть, — отозвался Филя Агеев. — Давайте организуем информацию в газете или по телевизору, что Эренбург пришел в себя и заговорил, а сами засядем рядом с его палатой и посмотрим, кто придет его добивать.

— Гениально! — воскликнул Сева. — Дешево и сердито.

— Идея неплохая, — сказал Денис. — Но проброс такой информации нужно обязательно согласовать с Барбарой Леви, и я не уверен, что она согласится. А вот охраной Эренбурга действительно стоит озаботиться.

— Не понимаю все-таки, — подал голос Демидыч, — что такого смог раскопать журналюга, чего до сих пор не нашли следователи. Человек сто же в общей сложности, наверное, работают по убийствам ученых…

— Значит, плохо работают, — отмахнулся Макс. — Мы схему наконец посмотрим или нет?!

Денис подтащил лист с рисунком к себе:

— Посмотрим.

— И что, интересно, означают «С» и «с.»? — поскреб в затылке Щербак.

— А кто такой Джонсон? — поддержал Сева. — И эти граждане слева? Н-да, Макс, немного же мы сможем из этой схемы выжать.

— Граждане слева, — пояснил Денис, — Это ученые и политики. Венцель ведет программу «Эврика», остальные были у него на передаче, когда там обсуждался вопрос: почему убивают ученых. Могу предположить, что с некоторыми из этих граждан Эренбург встречался, во всяком случае — визитка Беспалова обнаружена у него в портфеле.

— А «С» и «с.» — это супостаты и сутенеры? — заржал вдруг Щербак. — Или нет, сволочи и скоты.

— Ржать кончай, — попросил Макс. — Я думаю, «С» — это сокращение от фамилии организатора или вдохновителя убийств, «с.», — скорее всего, сектанты, или сатанисты, или социалисты — короче, название некой группы людей. И мне кажется, Эренбург колебался между двумя версиями, поэтому и не дописал репортаж до конца. Больше аргументов было за нижнюю версию, за «с.», — потому и две стрелки…

— Ладно. — Денис хлопнул ладонью по столу. — Пора закругляться с обсуждением, у нас пока недостаточно данных. Макс, занимайся схемой, попробуй вычислить, что стоит за буквами, выясни, кто такой Джонсон. Понимаю, что это нелегко, но попробуй. Сева, Николай, проверьте еще раз проституток, Иванова, свидетелей и всех прочих, с кем мы уже сталкивались. Пока просто проверьте, не соврали ли они нам в чем-нибудь, а потом начинайте разрабатывать женщин по списку, начиная с последних. Особое внимание обратите на тех, с кем Эренбург познакомился в последний месяц, когда плотно работал над репортажем. Филя, попробуй выяснить подробности смерти Кропоткина, пообщайся с соседями, родственниками, только ненавязчиво. Демидыч — дежуришь в больнице, пока госпожа Леви не организует нормальную охрану. Я займусь теми, кто на схеме слева. Вопросы есть?

Вопросов не было.

Филя Агеев

Исследовав некрологи в газетах, Агеев узнал, что покойный профессор Кропоткин был вдовцом — жену похоронил почти десять лет назад; что его сын тоже уже профессор, Антон Николаевич, правда, не физик, а биолог, живет в Питере; что похоронили Кропоткина на Котляковском кладбище; что соболезнования прислали даже из администрации президента и что профессор «всю жизнь находился на переднем крае науки». Все это мало что давало для понимания мотивов убийства, если, конечно, произошло именно убийство. Но зато Филипп выяснил точное название лаборатории, которой руководил профессор, и, порывшись в Интернете, откопал сайт института, а на нем и страничку лаборатории Кропоткина.

Филя честно пытался разобраться в предмете исследований лаборатории. Однако же тщетно. То есть в принципе он понял, что Кропоткин со товарищи занимался замедлением света с помощью лазеров и что если все у них получится, то человечество ждет очередной прорыв в телекоммуникациях. Но что есть «прожигание спектрального отверстия», почему свет остановить нельзя, а его импульсы можно, и кому и зачем нужна фотонная group velocity, он не понял, как ни пыжился. А это означало, что беседовать с коллегами Кропоткина, выдавая себя еще за одного коллегу из далекой тмутаракани, не получится. Даже студентом или аспирантом прикинуться нельзя.

Филя решил выдать себя за журналиста, а для интервью выбрал наименее значительного сотрудника лаборатории аспиранта Анатолия Старостяка. На самом деле Агеева устроила бы и уборщица. В науке она, может, и несильна, но зато обо всех сплетнях и слухах, курсирующих по лаборатории, о ссорах, конфликтах и преференциях осведомлена всенепременно — на тетку с тряпкой мало кто обращает внимание. Однако вычислить ту нужную уборщицу оказалось делом непростым и долгим. А аспирант Старостяк поминался на сайте, и даже фотография его была помещена под авторефератом диссертации.

Старостяк оказался высоким импульсивным парнем лет двадцати пяти с довольно грубым, совершенно неинтеллигентным лицом и манерами под стать лицу. Он то молчал, словно не слыша вопросов, то вдруг начинал говорить невпопад, при этом отчаянно жестикулируя. Агеев выловил аспиранта вечером у выхода из института. Ждать пришлось долго. Очевидно, у Старостяка был ненормированный рабочий день или же он был трудоголиком, так или иначе, появился только в начале девятого вечера.

Филя шагнул ему навстречу, изобразив на лице радостное удивление:

— Вы Анатолий Старостяк? Аспирант Николая Николаевича Кропоткина? А я как раз хотел поговорить с кем-нибудь из вашей лаборатории и боялся, что пришел слишком поздно…

Аспирант некоторое время рассеянно хлопал глазами, не врубаясь, в чем дело. А Филя энергично потряс его руку и, панибратски обхватив за плечи, продолжил натиск:

— Я журналист. Хотел задать вам несколько вопросов. Вы не против? Давайте прямо сейчас, если вы, конечно, никуда не торопитесь.

— Я есть хочу, — вывернулся из объятий Старостяк.

— Отлично, я угощаю, — снова вцепился в него Агеев. — Где будем ужинать?

— Там за углом пиццерия.

Аспирант не скромничал: заказал себе килограммовую пиццу с курицей и грибами, салат из рапанов, на десерт кусок шоколадного торта и литр кока-колы. Филя безропотно расплатился, стараясь не думать, окупится ли аппетит Старостяка информацией, которую удастся из него выжать. Себе Агеев взял чашку кофе и, не торопясь форсировать разговор, наблюдал, как аспирант стремительно подчищает тарелку за тарелкой. Ел он, как будто неделю не держал во рту и маковой росинки. Наконец покончив с тортом, Старостяк вытер губы мятым носовым платком, достал столь же мятую пачку «Тройки» и закурил:

— Так чего вам надо и на кого работаете?

— Я работаю на радио, — улыбнулся Филя. — Один мой коллега…

— А! Жирный такой, волосатый?! — взревел аспирант, так что народ за соседними столиками начал оборачиваться. — Так шеф его послал! И вы идите туда же, ясно?!

Он попытался встать, но Филя поймал его за руку и силой вернул на стул:

— Я, между прочим, заплатил за ваш ужин, так что будьте любезны хотя бы выслушать меня! — Сыщик даже не рассчитывал, что просто упоминание Эренбурга, даже без называния фамилии, вызовет такую бурную реакцию. — Так Константин Эренбург, значит, встречался с профессором Кропоткиным?

— Подумаешь, ужин, — буркнул под нос Старостяк. — Пришлите мне счет, оплачу с зарплаты.

— Я спросил: они встречались? — напомнил Агеев.

— Так вот, значит, как вы добываете свою долбаную информацию! Напоить, подкупить. Что ж вы мне телку еще не предложили? — гнул свое аспирант.

— Кончайте нудить. Эренбурга избили до полусмерти, он в реанимации, Кропоткин умер. Я бы поговорил с ним и не отнимал бы вашего драгоценного времени…

— Так ему и надо! — оскалился Старостяк.

— Кропоткину?

— Эренбургу вашему! Не фиг лезть, куда не просят. От вас, журналистов, только вред!

— А поподробнее можно?

— Чего — поподробнее?

— Какой вред от Эренбурга, например? Вы в курсе, о чем он разговаривал с Кропоткиным?

— Я впахивал как проклятый! — Аспирант пропустил вопрос мимо ушей и, прикурив новую сигарету, нервно затянулся. — Мы все впахивали, как проклятые! Пять лет… Целых пять лет! А теперь все коту под хвост. Накрылся мой дисер. Тема накрылась. Кому я нужен без руководителя?

— Да. Я понимаю, — кивнул Филя. — К сожалению, Николай Николаевич скончался. Такая нелепая, неожиданная смерть…

— Вот именно, что нелепая! — рявкнул Старостяк.

— Что вы имеете в виду?

— А вы?!

— Ну… я хотел сказать, что все случилось так неожиданно…

— Это для меня неожиданно! А для кого-то ожиданно. Очень даже ожиданно!

— Я не понимаю…

— А вам и не надо. Чего вы вообще ко мне привязались? Что за интервью вы хотите у меня взять? Кому оно интересно?

— Подождите, — попросил Агеев, — вы только что сказали, что кто-то рассчитывал на смерть профессора Кропоткина, я правильно понял?

— Рассчитывал! Подстроил! Спровоцировал! Убил! Какая теперь разница?!

— Э-э нет, разница есть, и очень большая разница. Вы в этом уверены?

— Пять лет… Целых пять лет! — снова заладил свое Старостяк. — И все полетело к черту…

— Надеюсь, Эренбурга вы в смерти профессора не обвиняете?

— Да при чем тут ваш Эренбург?! Чхал шеф на вашего Эренбурга. И послал его без малейшего нервного напряжения. Это враги!

— Какие враги? — Филя не мог решить для себя: Старостяк — псих, свихнувшийся на своих лазерах и теперь панически боящийся остаться без работы и диссертации, или действительно знает что-то такое о смерти Кропоткина, о чем остальные не догадываются.

Старостяк молча курил, думая о своем.

— Какие враги? — повторил сыщик. — Научные конкуренты? Кто-то из сотрудников подсиживал, хотел занять его место? Что-то личное? — Аспирант молчал, а Филя все извергал из себя вопросы: — Как можно спровоцировать инфаркт? Убить так, чтобы никто ничего не заподозрил? Кто-то уже воспользовался смертью Николая Николаевича?..

— Если бы я знал как! Если бы знал кто! Задушил бы собственными руками! — наконец очнулся Старостяк. — А если вы посмеете трепать имя шефа в вашей вонючей газетенке, я…

— Ни слова, ни полслова, — пообещал Агеев. — Но если вы что-то знаете, вам лучше обратиться в милицию.

— Как же вы меня достали, а! Шагайте к своему Эренбургу, его и спрашивайте!

— Я же сказал, он был избит на улице за два дня до смерти Кропоткина и до сих пор не пришел в сознание.

— А мне плевать! Я понятия не имею, зачем он приходил к шефу…

— Когда он приходил?

— Числа двадцать пятого, не помню я точно. И знать не хочу, почему он спрашивал про Джонсона. Николай Николаевич думал, что это очередной популяризатор с радио для дебилов: «А сейчас мы вам расскажем, есть ли жизнь на Марсе и как устроен телефон»…

— А кто такой Джонсон? — Филю даже пот прошиб от волнения: тот самый Джонсон со схемы!

— Вы меня угостили, но вы меня не купили! — Аспирант вскочил, опрокинув стул и окончательно перепугав посетителей за соседними столиками. — Я вам скажу то же, что шеф сказал вашему коллеге: идите в задницу! И вы правы, я пойду в милицию, пусть они разберутся, с какой стати ваш Эренбург советовал шефу быть поосторожнее? Чего такого должен был шеф бояться? Уж не инфаркта ли?

Денис Грязнов

Сергей Сильвестрович Беспалов был похож на меньшевика, какими их любили изображать в советских фильмах о революции: растрепанная седая шевелюра, козлиная бородка, нервическое подергивание головы, от которого с крючковатого носа академика постоянно сваливалось пенсне. Он водружал его обратно, снова тряс головой, оно снова сваливалось, а он его опять надевал. Из-за рассеянного взгляда казалось, что семидесятилетний Сергей Сильвестрович давно утратил связь с реальностью и либо безвозвратно витает в неких эмпиреях, либо впал в глубокий маразм, что по большому счету, наверное, одно и то же.

Однако первое впечатление оказалось обманчивым, и, когда дело дошло до разговора, Беспалов проявил полную адекватность. Более того, прекрасную реакцию и завидное остроумие.

— Я не отниму у вас много времени, — сразу извинился Денис, понимая, что у академика наверняка есть множество гораздо более важных и интересных дел, нежели беседы с частным детективом. — Но Эренбург в коме, и мне приходится разговаривать со всеми, с кем он встречался в последнее время, работая над репортажем. А разговор с вами особенно ценен, так как Эренбург пришел к вам как к эксперту, человеку с обширными знаниями о современной российской науке и наших ученых, причем встречался с вами буквально за день до нападения на него…

Тут Денис несколько привирал: на самом деле он понятия не имел, с какими мыслями Эренбург шел к Беспалову. Но сыщику очень хотелось, чтобы академик отнесся к разговору максимально серьезно. Ему и так стоило немалых трудов сюда пробиться, пришлось подключать госпожу Леви, а иначе в секретариате РФФИ (Российского фонда фундаментальных исследований), где трудился академик, Дениса уверяли, что на ближайшие недели три у Сергея Сильвестровича расписана каждая минута.

— Да, мне говорили, что Эренбург стал жертвой нападения… Вы думаете, его избили потому, что он журналист? — поинтересовался академик. — Его работа — причина нападения?

— Да, — кивнул Денис. — И поверьте, у меня есть все основания так думать.

— Хорошо. И чем же я… чем мы можем вам помочь?

В кабинете Денис и академик были не одни. За спиной Беспалова уютно расположился, попыхивая трубкой, симпатичный бородач лет сорока. На телохранителя он не тянул — слишком вальяжен, да и зачем академику телохранитель, на секретаря — тоже. Скорее ассистент.

— Мой неоценимый помощник — Борис Рудольфович Керн, — подтверждая догадки Дениса, представил бородача Беспалов. — Борис Рудольфович присутствовал и при нашем разговоре с Эренбургом, так что, я думаю, вы не будете возражать против его участия в нашей беседе?

— Ни в коем случае, — заверил Денис. — Поскольку вам теперь известны обстоятельства нападения на Эренбурга, вы, наверное, знаете также, что он проводил собственное журналистское расследование серии убийств российских ученых?

— Да, — ответил академик, — он сам сообщил мне об этом.

— А Эренбург сказал вам, кого подозревает? Назвал фамилии или хотя бы в общих чертах изложил свои умозаключения?

— Разумеется, нет.

— Разумеется?

— Господин Эренбург показался мне человеком незаурядного ума и высоким профессионалом. Он приходил не для того, чтобы делиться со мной своими сомнениями и гипотезами. У него, я уверен, была выстроена крепкая теория, и он всего лишь проверял некоторые факты, ее подтверждающие. А кроме того, как журналист и высокий профессионал, он, естественно, считал, что первыми с его выводами должны ознакомиться его читатели или слушатели.

— Но вы ведь тоже человек незаурядного ума, — улыбнулся Денис. — И наверняка способны по заданным вам вопросам восстановить ход мыслей Эренбурга.

— А вы льстец, Денис Андреевич, — засмеялся Беспалов. — Между тем ваша профессия требует владения элементарной логикой, и вы не можете не понимать, что, глядя только на фундамент, трудно представить себе здание, на нем возвышающееся, а тем более видя и не фундамент даже, а цемент, которым он был скреплен. Я, знаете ли, слишком стар, чтобы позволить себе тратить время на подобные логические разминки.

— Но какие-то имена Эренбург все же называл? Не звучала случайно фамилия Кропоткин?

— Да, — встрепенулся академик, в очередной раз роняя пенсне, — представьте себе, он интересовался Николаем Николаевичем Кропоткиным. Привел его как пример выдающегося ученого современности, и я с легкостью с ним согласился. Николай Николаевич был действительно незаурядным физиком и прекрасным человеком. Но почему вас он интересует? Уж не связываете ли вы его столь неожиданную кончину с… — Он бросил взгляд через плечо, словно ища поддержки у помощника, но тот только недоуменно пожал плечами. — С этой серией, серией убийств? Николай Николаевич, по-вашему, убийца? Или, может быть, жертва?

— Эренбург, очевидно, предполагал, что Кропоткин — потенциальная мишень для убийц, — уклончиво ответил Денис. — Судя по тем отрывочным и сумбурным записям, которые нам удалось обнаружить, Эренбург полагал, что в стране идет охота на выдающиеся умы, а Кропоткин как раз соответствовал этой характеристике…

— Ну знаете ли! — фыркнул Беспалов. — Россия пока что богата незаурядными умами, и таких «потенциальных мишеней» наберется не один десяток.

— И тем не менее Кропоткин умер, — парировал Денис. — Заметьте, скоропостижно и совершенно неожиданно. Совпадение? Вы лично верите в такие совпадения?

— В теории заговора, выстроенные против всех законов логики, я тоже не верю, — отмахнулся академик.

Денису оставалось только развести руками:

— Ваше право. Но вы не могли бы вспомнить, кого кроме Кропоткина упоминал Эренбург?

— Вы, надеюсь, не сочтете это неучтивостью с моей стороны, но я не стану пересказывать вам наш разговор. — Беспалов недвусмысленно взглянул на часы. — Однако это может сделать Борис Рудольфович. Он, как я уже сказал, присутствовал при нашей беседе и память у него в силу возраста куда лучше моей. Приятно было познакомиться.

Оставалось только откланяться. Рукопожатие, которым наградил Дениса на прощание академик, было вполне крепким, а взгляд его снова стал рассеянным — старик, похоже, безо всякого перерыва погрузился в какую-то высоконаучную проблему.

Николай Щербак

На совещании Николай промолчал, а теперь уже жалел, что промолчал. Обходить бары по второму кругу и непонятно как проверять барменов на предмет связей с преступниками — совершенно бесполезное занятие. Потеря времени. Единственное, что радовало: заниматься бесконечным списком женщин Эренбурга придется Севе. Женский пол Николай любил, даже очень, но не в таких количествах и не по телефону.

Выбрался Николай на задание к полудню, чтобы посетителей в злачных заведениях было поменьше, но оказалось, что некоторые питейные конторы открываются еще позже, поскольку работают до утра.

«А не пообщаться ли пока с пенсионером Ивановым?» — подумал Николай. Все равно Денис распорядился его проверить. А если Иванов опять будет напрашиваться на работу в «Глорию», пускай шагает к Денису, и сами там разбираются.

Иванов был тем более актуален, что Николаю не удалось обнаружить супермаркет «День и ночь», около которого был, по словам пенсионера, найден портфель. То ли Иванов что-то напутал, то ли магазин назывался совсем не так. Во всяком случае, в окрестностях троллейбусной остановки, где Эренбург отдыхал с проститутками, не было ни одной похожей вывески.

Иванова Николай нашел во дворе его дома — пенсионер играл в шашки с таким же старичком. Но играл не особо внимательно, больше зыркал по сторонам. «Ему бы в добровольные милицейские осведомители записаться, — хмыкнул Николай про себя, — менты в столице теперь приветствуют сексотов, в смысле — секретных сотрудников, и даже, говорят, будут выплачивать вознаграждение за особо ценные доносы». Сыщика пенсионер углядел издалека, что-то шепнул на ухо партнеру по шашкам и заторопился навстречу:

— Ко мне? — засветился весь от удовольствия. — Не обошлись, значит?

— К вам, — кивнул Николай. — Может, покажете мне на местности, где портфель лежал и вообще…

— Это мы ради бога. Пойдемте. Все покажу в мельчайших подробностях.

Они вышли из двора, Иванов по дороге раскланивался с соседями, шагал гордо, похоже, его так и распирало от желания немедленно рассказать знакомым, как профессионалы обратились к нему за помощью, как не смогли без него обойтись.

Супермаркет располагался в полуподвальном помещении и вывески не имел вовсе — неудивительно, что Николай его не нашел. То есть вывеска когда-то была, наверное, но сейчас фасад дома ремонтировали, обкладывали новой плиткой, большая часть стены была закрыта деревянным забором с натянутой на него полиэтиленовой пленкой, и только аборигены знали, что за заляпанной раствором витриной скрывается вполне приличный магазинчик.

— Вот тут вот портфель и лежал. — Иванов обошел крыльцо магазина и носком сандалии очертил круг на тротуарной плитке. — Может, ваш журналист споткнулся тут? Видите, куча мусора. А тогда тут еще целая груда картонных коробок лежала.

— Вполне может быть, — согласился Николай. — Но, скорее всего, он присел на крыльцо, портфель положил рядом, потом забыл про него, а портфель свалился на землю. Он, видите ли, был не совсем трезв…

Пожалуй, так оно и было. От троллейбусной остановки до крыльца супермаркета — метров сто. Эренбург решил пройтись и, возможно, снова почувствовал себя не очень хорошо.

— Внутрь зайдем? — справился пенсионер.

— Давайте.

Внутри был, конечно, не супермаркет — скорее мини-маркет, но очень уютный, прохладный, с вежливыми продавцами. Иванов раскланялся со знакомыми девушками на кассе, Николай убедился, что спиртное на разлив тут не продают, но все-таки показал продавцам фотографию Эренбурга. Журналиста не узнали, а историю с портфелем помнили, то есть показания пенсионера подтвердились.

— А тот бомж, — спросил Николай, когда вышли из магазина, — который, вы говорили, заинтересовался портфелем, вы не помните, как выглядел?

— Конечно, помню, — тут же откликнулся Иванов. — Я всегда все запоминаю. Немытый был, со свалявшимися волосами, лицо красное, руки поцарапанные все, куртка на нем была джинсовая, разорванная по рукаву, спортивные шаровары очень грязные и рваные кроссовки белого цвета.

— А возраст?

— За пятьдесят, но точнее не скажу: такое пропитое лицо!..

Нет, бомж отношения к делу не имеет, решил Николай. Никто из нападавших так гримироваться бы не стал: прилично одетый человек, подбирающий на улице валяющийся портфель, вызовет гораздо меньше подозрений у прохожих. Достаточно изобразить легкое опьянение, и никто просто не обратит на тебя внимания.

— А вы знаете, что ко мне вчера из редакции приходили? — поинтересовался вдруг пенсионер.

— Из какой редакции? — не понял Николай.

— Так с радио. Где ваш клиент работает. Очень вежливый молодой человек. Вообще-то я не должен был вам этого говорить…

— Да уж говорите, раз начали.

— Скажу. Из солидарности скажу. Я, знаете ли, сам сколько раз сталкивался с человеческой неблагодарностью. Вы возвращаете человеку потерянную вещь, просто возвращаете, потому что не привыкли за счет чужого добра свое наживать, а вас же подозревают в воровстве. Так порой обидно бывает, понимаете?

— Нет. Чего хотел этот человек с радио?

— По-моему, он вам не доверяет. Не вам лично, а всему вашему агентству. Он очень просил ничего вам не говорить, но хотел, чтобы я перечислил все, что было в портфеле, когда я его нашел.

— И вы перечислили?

— Да, конечно. У него было удостоверение «Пресса», там было написано, кто он и что работает на радио «Свобода», он мне даже предложил перезвонить в редакцию и убедиться, что он на самом деле работает вместе с вашим клиентом. Звонить я не стал, я жулика и афериста нюхом чую. Рассказал ему все, что знал. Он поблагодарил, сказал, что просто должен был проверить, потому что им не слишком хорошо известна ваша репутация и они просто хотели убедиться, что вы случайно или намеренно не оставили себе что-то, что вам не принадлежит. Я его попытался вразумить, говорил, что, раз уж они вас наняли, должны доверять, но он даже слушать не захотел, сказал спасибо и убежал.

— Леонид Яковлевич, пожалуйста, опишите мне этого человека, и фамилию бы, если вы запомнили.

— Йоган Брюгге его звали, он, по-видимому, немец, говорил с таким… акцентом немецким. Молодой, лет тридцать, подтянутый, аккуратный, одет хорошо, со вкусом.

— Особые приметы?

— Нет. Не было. Но только, может, вы не станете раздувать это все? Нехорошо же получается, я вам говорить был не должен, но сказал. Они вам не доверяли, теперь вы им будете не доверять, получается, что из-за меня вы, может, и денег за работу не получите…

— Успокойтесь, Леонид Яковлевич, ради бога. О том, что вы мне рассказали, никто в редакции не узнает. Я просто хочу убедиться, что с вами действительно разговаривал коллега Эренбурга.

— Конечно, коллега, кто же еще? — изумился пенсионер.

Николай только пожал плечами:

— Не знаю, Леонид Яковлевич. Дело все в том, что когда мы портфель возвращали, то ни вашей фамилии, ни вашего адреса в отчете не значилось. Вот такие пироги.

— То есть как же?.. То есть это что же? Это преступник был, что ли? Не-е-ет, вы меня разыгрываете, наверное, не мог я так ошибиться!

— Ну и ладно, — кивнул Николай. — Не будем пока паниковать. Может быть, как-то о вашем существовании в редакции все-таки узнали, просто я пока не в курсе. А кстати, этот Брюгге просил только перечислить содержимое портфеля или еще о чем-то спрашивал?

— Да, спросил, заглядывал ли я в блокнот, читал ли, что там написано.

— А вы?

— Сказал как есть: в блокнот заглянул, но стенографии не знаю, потому ничего не понял, а вообще-то я адрес искал или хотя бы фамилию владельца, но не нашел.

— Хорошо, Леонид Яковлевич, держите меня в курсе. Если этот Брюгге еще раз объявится или позвонит, или вы почувствуете, что кто-то за вами наблюдает, или узнаете, что кто-то о вас соседей расспрашивал, сразу звоните мне. Договорились?

Проводив пенсионера до дома и убедившись, что по крайней мере в данный момент за ним никто не следит и квартира его не нашпигована «жучками», Николай позвонил Лидочке и поинтересовался, работает ли у них Йоган Брюгге?

— Работает, — подтвердила секретарша госпожи Леви, — а вам он зачем? Он с Костей никак не пересекался, Йоган у нас за спортивные новости отвечает.

— А сейчас он на месте? Могу я подъехать и поговорить с ним?

— Он в отпуске, отдыхает в Испании.

— Точно?

— Да точно, конечно! Неделя как уехал, вернется дня через три-четыре. Вы мне объясните, зачем он вам, может, я могу помочь?

— Нет, спасибо. Забудьте.

Вот, значит, как! Получается, кто-то… Да понятно кто — злодеи! Состряпали себе фальшивую ксиву и пришли прессовать пенсионера. А как они на него вышли? Очевидно, следили за офисом «Глории» и видели, что он притащил портфель, но прямо на крыльце отобрать его не решились. А как узнали, что надо наблюдать за «Глорией»? Прочли объявление, проверили телефон, а он в любом справочнике есть вместе с адресом. Блин, нехорошо получилось. Выходит, пока мы их ищем, они за нами наблюдают. Нехорошо. Совсем нехорошо.

Но сюрпризы на этом не закончились. Николай таки прошелся по барам, причем начал с «Чикаго-клуба», где Эренбург подцепил девочек и двинулся мимо супермаркета в направлении Курского вокзала. В кафе «Лотос» он заходил и в прошлый раз, но бармен уверенно заявил, что Эренбурга ни разу в жизни не видел. А теперь за стойкой стоял совсем другой человек, и этот человек по имени Юрий журналиста опознал легко и уверенно.

— Он у нас постоянно полируется, — заявил Юрий. — Только в последние дни что-то не появлялся.

— Полируется?

— Ага. Есть такой контингент. Каждый день, вернее, вечер моцион по десятку заведений, в каждом пропускают по сто грамм, а под конец бутылочку пивка — отполировать. Я этого почему запомнил… Обычно такая публика после полуночи заканчивает, а этот часам к девяти вечера уже бывал в кондиции.

— И что, тридцать первого июля он тоже у вас полировался?

— Вы бы еще про январь спросили! Сколько времени прошло.

— Ну, попробуйте вспомнить, — попросил Николай. — Это очень важно.

— А что, натворил что-то гражданин?

— Наоборот, его ограбили и чуть не убили.

— Ну не знаю… — задумался бармен. — Тридцать первого моя смена была, точно. Не видел я этого мужика с неделю уже. Да, пожалуй, как раз в тот день я его последний раз и обслуживал.

— А что-нибудь еще помните? С портфелем он был? Что пил? С кем пил? С кем и когда ушел?

— Вы прямо такого от меня хотите!.. Портфеля не помню, заходил где-то в половине десятого примерно, выпил, как обычно, кружку пива, сидел один. Больше ничего в голову не приходит.

— И на том спасибо. А почему ваш сменщик мне не сказал, что этот мужик ваш постоянный клиент? Я ведь был тут пару дней назад…

— А вы ему деньги предлагали? Он задаром пальцем не пошевелит, не то что языком. Это я, кстати, намекаю…

— Понятно. — Николай выудил из бумажника десятидолларовую купюру. — Хватит?

— Лучше бы две, — улыбнулся бармен.

— Больше нету, — соврал сыщик. — Но если что-то еще вспомнится, может, и наскребем по сусекам.

Денис Грязнов

— Ну как вам наш мастодонт? — поинтересовался Борис Рудольфович, когда они с Денисом покинули кабинет академика. — Вы не удивляйтесь, он не кокетничает и детективные загадки Эренбурга действительно выбросил из головы в ту же секунду, когда расстался с журналистом. Нет, само собой, Сергею Сильвестровичу небезразлична та чертовщина, которая творится в стране с этими непрекращающимися убийствами. Но для него это не повод записываться в детективы.

Помощник Беспалова привел Дениса в маленькую, уютную комнатку: письменный стол, диванчик, кофеварка на приставном столике и развесистый фикус в необъятной деревянной кадке.

— Моя берлога, — отрекомендовал он помещение и плюхнулся на диван, жестом предлагая Денису последовать его примеру. — А вообще, Сергей Сильвестрович всю свою жизнь следует принципу, провозглашенному его другом и коллегой, ныне покойным Аркадием Бейнусовичем Мигдалом: «Раньше чем разрывать навозную кучу, надо оценить, сколько на это уйдет времени и какова вероятность того, что там есть жемчужина».

— Хороший принцип, — согласился Денис. — Если только твоя профессия не состоит именно в разрывании навозных куч и при этом точно знаешь, что под навозом окажется нечто еще более неприглядное.

— Это вы о детективах? — удивленно поднял бровь Борис Рудольфович.

— Не только. И о журналистах, например, тоже. Эренбург кучу разворошил, а на дне оказалась граната с выдернутой чекой…

— Да будет вам о грустном, и не надо жаловаться: и вы, и Эренбург, как я понимаю, выбирали профессию сознательно, значит, определенный риск и острые ощущения вам просто необходимы. Да и награда, пресловутое торжество справедливости, — как раз и есть та самая жемчужина.

— Я, собственно, не жалуюсь…

— Ну и замечательно, — Борис Рудольфович выколотил трубку и тут же взялся набивать ее снова. — Вы хотели выяснить, о чем разговаривал Эренбург с Беспаловым, — записывайте или запоминайте. За точность формулировок ручаться не могу, но постараюсь изложить как можно ближе к оригиналу.

Денис включил диктофон, а Борис Рудольфович раскурил трубку, откинул голову на спинку дивана и прикрыл глаза, очевидно стимулируя воспоминания.

— Изначально Сергей Сильвестрович полагал, что это обычный визит обычного журналиста, который пишет о науке или ученых. И первая половина разговора касалась в основном общих тем. Эренбург интересовался, насколько велика роль личности в современной науке. Возможно ли сегодня, что один человек, гений, перевернет в корне наше мировосприятие и миропонимание, и насколько вероятно, что преждевременный уход гения-одиночки затормозит развитие науки на многие годы, а то и вообще закроет для человечества ту или иную область знаний. И Сергей Сильвестрович аргументированно доказал, что время одиночек в науке закончилось как минимум лет пятьдесят назад. То есть один человек, будь он хоть трижды гением, сегодня не способен совершить великое научное открытие. Даже новую бабочку или новую звезду на современном этапе открыть одному не под силу, а когда речь идет о науке фундаментальной — тем паче. Над каждой научной проблемой сегодня работают огромные коллективы. И вообще, бытует мнение, в достаточной степени справедливое, что наука дошла до такого рубежа, когда ничего принципиально нового открыть уже невозможно. Идет борьба за бесконечно малые поправки.

— Как в спорте? — спросил Денис. — Когда мировые рекорды улучшаются на сотые, а то и тысячные доли секунды?

— Совершенно верно. И человек как организм, и наша цивилизация достигли определенного предела, который пока не в состоянии перешагнуть. Так и в науке: продвинулся на полшага, закрепил свое авторство, — получаешь дивиденды, пока еще кто-нибудь не обойдет тебя на следующие полшага…

— А что значит — получаешь дивиденды?

— Дивиденды в самом разном смысле. Признание, слава, Нобелевская премия, новые инвестиции в собственные исследования… Владение патентом и взимание платы за использование твоего открытия или изобретения. Есть совершенно вопиющие примеры и в науке, и в технологических областях. Да взять хотя бы того же Люшера с его тестом. Человек запатентовал цветные квадратики! Сам факт того, что тест, пройденный на таблицах, скопированных на ксероксе с оригинальных (даже если ксерокс самого высокого цветового разрешения), считается надувательством, а тест, проведенный в лаборатории самого Люшера, позволяет якобы выстроить абсолютно точный психологический портрет испытуемого, — нонсенс для любого здравомыслящего человека. Но тем не менее крупнейшие британские типографии платят баснословные деньги за право печатать истинные таблицы. Впрочем, мы отвлеклись, Люшера я вспомнил только что, а Сергей Сильвестрович говорил Эренбургу о полях Янга — Миллса. Вы хотя бы отдаленно представляете, о чем идет речь?

— Даже отдаленно — нет, — признался Денис.

— И неважно. Эренбург тоже не представлял, но это хорошая иллюстрация для высказанной выше мысли о гонке ноздря в ноздрю и о важности первым заявить о себе и своей работе. В настоящее время термин «поля Янга — Миллса» — синоним обобщенных калибровочных полей, а в действительности первым создал эту теорию Рёю Утияма, но опоздал должным образом оформить свое авторство. Американцы и японцы работали независимо над одной и той же фундаментальной проблемой и две невероятно схожие теории появились в разных концах света с разницей буквально в несколько месяцев.

— Попов и Маркони тоже, кажется, одновременно изобрели радио?

— Примеров масса, — кивнул Борис Рудольфович. — И чем дальше, тем плотнее гонка, тем сложнее предсказать, за кем останется первенство. Сегодня на Западе ученые больше озабочены, как бы их не обвинили в плагиате и не выставили им многомиллионные иски, поэтому борьба за открытия фактически переросла в борьбу за патенты. Люшер патентует цвет, Интел патентует частоту, в исследовательских институтах штат юристов сравнялся по количеству персонала с учеными, а кое-где и превысил научный персонал. У нас в России вследствие отсутствия традиций и убогости законодательства по авторскому праву это еще не имеет тех масштабов. Но прецеденты есть и у нас: например, пару лет назад ученые питерского КБ в международном суде выиграли процесс у американцев, отстояли свое авторство и еще получили солидную компенсацию в несколько миллионов долларов…

— Борис Рудольфович, — остановил его Денис, — а вспомните, как вел себя Эренбург во время разговора, как слушал. Все вот это, что вы мне сейчас пересказали, его на самом деле интересовало, или он просто терпеливо переждал обязательную прелюдию и при первом же удобном случае начал задавать реально волновавшие его вопросы?

— Н-да, занятно, занятно…

— Что именно?

— Занятно, под каким углом вы на это смотрите. Думаю… Думаю, Эренбург опытный интервьюер. Он сам строил разговор, сам определял направление… Не знаю, во всяком случае, я не заметил, чтобы он скучал. Правда, с проблем авторства и соперничества он очень ненавязчиво и органично перескочил на фонд Джорджа Сороса…

— Сам? — уточнил Денис. — Или Сергей Сильвестрович упомянул Сороса?

— Эренбург. Точно. Сергей Сильвестрович не любит говорить о Соросе.

— Почему?

— Потому что не понимает целей фонда. Чем, по сути, занимается Сорос? Филантропствует? Или охотится за талантами? Или развращает наших не избалованных вниманием ученых легкими деньгами? Или финансирует псевдонауку?

— Псевдонауку?

— Ну да, биоэнергетику, астрологию, альтернативную медицину и прочие учения, именующие себя науками. Собственно, в этом ключе Сергей Сильвестрович и ответил Эренбургу. Сорос — фигура, несомненно, одиозная и, безусловно, чем бы он ни занимался, его главная цель — преумножение собственных капиталов. Но насколько его интересы идут вразрез с интересами российской науки и России в целом, об этом можно только гадать. У Сороса точно достаточно средств на самую масштабную дымовую завесу, маскирующую его истинные намерения.

— И Эренбург удовлетворился такой отповедью?

— В целом да. Но, я думаю, в продолжение темы Сороса он спросил о транснациональных финансовых структурах, инвестирующих научные разработки. И здесь он сам же назвал американский концерн WW-TEL. Это фактически подконтрольная правительству США структура, занимающаяся селекцией перспективных научных разработок — как в Штатах, так и по всему миру. Каково происхождение денег, которые, собственно, инвестируются, доподлинно неизвестно. Предполагается, что у WW-TEL собственный и довольно крупный бюджет, но в действительности за такой конторой могут стоять и Пентагон, и правительство США, и какой-нибудь мультимиллионер вроде Сороса.

— Это Беспалов рассказал Эренбургу о WW-TEL, или наоборот? — спросил Денис.

— Похоже, они были одинаково осведомлены в этом вопросе… — Борис Рудольфович задумчиво почесал бородку. — Знаете, чем больше вопросов вы мне задаете, тем более странным кажется мне тот разговор. Эренбург ведь реально ничего нового не узнал и, похоже, даже не ставил перед собой такой цели.

— Значит, Сергей Сильвестрович был прав, считая, что Эренбург еще до разговора все разложил по полочкам и пришел только убедиться в своей правоте. А о чем еще они говорили?

— Да, собственно, больше ни о чем. Закончив с WW-TEL, Эренбург выдал, что на самом деле пытается провести собственное расследование серии убийств ученых. Сергей Сильвестрович был нимало удивлен. Но журналист не стал вдаваться в подробности и довольно скомканно попрощался, заявив, что эта беседа ему очень помогла.

— А когда Эренбург спросил о Кропоткине?

— Еще по ходу прелюдии, как вы ее назвали. Когда говорили о роли личности в науке.

— Ну спасибо, не буду больше отнимать у вас время. — Денис поднялся и протянул Борису Рудольфовичу свою визитку: — Но если вдруг что-то еще вспомните, позвоните мне, пожалуйста.

— Позвоню, даже если не вспомню, — пообещал тот. — Честно говоря, вы меня заинтриговали. И в отличие от Сергея Сильвестровича, у меня еще есть немного времени на логические разминки детективного плана, попробую подумать, проанализировать все еще разок. Кстати, насчет Сергея Сильвестровича я, пожалуй, сказал вам не совсем правду. Эти убийства ему далеко не безразличны. Он, в отличие от вас, не станет гоняться за призрачными злодеями и даже думать об этом пока не хочет, чтобы не терять времени. Но если он поймет, что на ситуацию можно повлиять, то, не сомневайтесь, сделает все, что будет в его силах. В том числе вспомнит беседу с Эренбургом вплоть до мельчайших деталей. И сделает это не напрягаясь, потому что обладает высокоорганизованным сознанием.

— Это хорошо. Это радует.

— Одно мне непонятно, — Борис Рудольфович проводил Дениса до двери, но там сам же преградил ему дорогу, — вы сами-то знаете, кого Эренбург подозревал в организации этих убийств?

Денис был уверен, что этот вопрос рано или поздно прозвучит, и заранее решил отвечать на него честно, то бишь отрицательно. На самом деле это чистая психология: честному ответу все равно не поверят. Свидетели, а главное, преступники будут теряться в догадках, сколько же реально известно сыщикам. И, что особенно хорошо, станут нервничать. Но отрицательный ответ сразу пресечет дальнейшие расспросы, на которые у Дениса ответов не было: а кого он подозревал? а почему вы не взялись прессовать сразу подозреваемого, а пришли к нам? — и тому подобное.

Так произошло и с Борисом Рудольфовичем, он понимающе улыбнулся и больше Дениса не задерживал.

Анатолий Старостяк

Свет затормозить совсем не трудно. Первыми это проделали америкосы в Гарварде в 2001-м. Облучили «управляющим» лазерным пучком стеклянную кювету, заполненную парами рубидия при температуре где-то семьдесят — девяносто градусов по Цельсию. Излучение перевело атомы в состояние, в котором они не могут поглощать свет. Потом кювету осветили «сигнальным» световым импульсом, содержащим сохраняемую информацию. И в парах рубидия скорость этого импульса упала примерно до девятисот метров в секунду. А еще случилось пространственное сжатие — пучок выпустили длиной в несколько километров (в вакууме), в парах рубидия он потом ужался до нескольких сантиметров.

Взаимодействуя с атомами, свет изменил ориентацию их магнитных моментов и создал связанную систему из атомов и фотонов. Короче говоря, «бестелесные», не имеющие массы фотоны утяжелились за счет атомов и потому замедлились. Потом управляющий пучок постепенно выключается, из-за этого все больше атомов «смешивается» со все меньшим количеством фотонов. Скорость еще падает, и, когда управляющий пучок выключается полностью, фотонов внутри кюветы уже не остается. Вся информация записалась и будет храниться в банке до тех пор, пока не возникнет желание ее оттуда извлечь.

Можно описать механизм и по-другому — с точки зрения волнового пакета, но смысла это не меняет. Так или иначе, люди научились, во-первых, уменьшать длину светового импульса с километров до сантиметров в соответствующим образом подготовленных парах рубидия; во-вторых, запечатывать переносимую светом информацию в ансамбле атомов как долгоживущие спиновые волны и, в-третьих, извлекать световой импульс из такой ячейки памяти.

Те же америкосы в Массачусетском технологическом институте, скооперировавшись с Научно-исследовательской лабораторией ВВС США в Хэнскоме, проделали то же самое с твердотельным образцом. Вместо паров рубидия они использовали распространенный в средствах оптической записи кристалл иттриевого силиката с примесью редкоземельного элемента празеодима.

Остался один шажок до практической реализации квантовых вычислений, сверхчувствительной магнитометрии и акустооптики, поскольку при замедлении света до дозвуковых скоростей становится возможной сильная связь оптических и звуковых волн.

Одна проблема: несмотря на бешеные капиталовложения, америкосы так и не смогли изготовить прототип, который работал бы не в тепличных лабораторных условиях, а где угодно. И желательно работал бы, во-первых, быстро, а во-вторых, был бы при этом не размером с кастрюлю, а по-настоящему миниатюрным. Застряли, короче, америкосы.

А русские при этом успели их догнать и побороть уже половину их трудностей. Если бы Кропоткину хотя бы половину тех деньжищ, что вбухивают в свои исследования буржуи, Россия уже сейчас могла бы обладать монополией на революционную технологию.

Есть, правда, еще австралийцы — лаборатория профессора Джорджа Кимбла. Те, хоть и финансируются американской корпорацией WW-TEL, но с головой дружат больше ребятишек из Гарварда и Массачусетса. На последней международной конференции по проблемам «хранения света» выяснилось, что Кимбл с Кропоткиным шагают практически нога в ногу.

Ух, как их заело, австралийских буржуев, что русские голодранцы совершили такой колоссальный прорыв! А еще больше заело, конечно, этих акул империализма из WW-TEL. Они небось рассчитывали, что миллиарды от продажи прототипа уже у них в карманах. Они бы точно многое дали за то, чтобы русские отстали хотя бы на полгодика, а еще лучше — вообще сошли с дистанции.

И теперь, собственно, все к тому и идет. Инфаркт Кропоткина просто суперприз для буржуев. Манна небесная какая-то.

Потому что с новым руководителем лаборатория Кропоткина из авангарда резвенько переберется в арьергард и больше никакой конкуренции никому не составит.

Начальником лаборатории сразу после похорон был назначен Владимир Федорович Гуменюк.

— Они специально подписали назначение после похорон. Специально! — Эдик Шнурко, обычно добрый, мягкий и чертовски покладистый, просто кипел злобой. — Завтра же пишу заявление об уходе. Пойду в школу преподавать. Лучше учить физике безмозглых детишек, чем работать под руководством этого осла!

Анатолий пока заявление об уходе писать не собирался, но с Эдиком был согласен на все сто. Если бы Гуменюка назначили до похорон, то на похоронах вместо приличной панихиды случился бы громкий скандал. Руководству института устроили бы такую обструкцию! А самого Гуменюка, который должен был бы выступить как преемник, забросали бы гнилыми помидорами.

Может, где-то в других лабораториях уже давно наметился разрыв между «научными работниками» и «научными руководителями». Может, где-то они уже давно говорят на разных языках и придают разный смысл одинаковым словам. Здесь при жизни шефа ничего подобного не было, и быть не могло. Все понимали друг друга с полуслова, и, чтобы обсудить с начальником пришедшую в голову мысль, не приходилось томиться в приемных и ждать неделями, пока он снизойдет до аудиенции.

А теперь придется. Еще не то придется!

Гуменюк, конечно, как бы физик, даже как бы кандидат наук, но всю свою жизнь, а лет ему уже под шестьдесят, просидел в первом отделе за железной дверью. Собирал доносы и сам стучал как умел. А умел знатно. Тому же Кропоткину кровушки попортил немало.

Поскольку разработки Кропоткина изначально шли под грифом «секретно» и приравнивались к «военке», Гуменюка шефу в штат навязали. Никакой пользы делу он, естественно, не приносил. Но и вреда особого от него не было — Николай Николаевич к его рекомендациям не прислушивался, и, когда Гуменюк начинал «чисто по-человечески» уговаривать шефа избавиться от того или иного сотрудника, так как тот ведет аморальный образ жизни (верхом аморалки был на самом деле «Плейбой» в ящике стола или настенный календарь с полуголой теткой), шеф посылал его подальше, да еще в отместку изобретал какое-нибудь поручение, с которым «только Владимир Федорович со свойственной ему скрупулезностью и может справиться». Гуменюк, бурча что-то о своем скромном служении науке, шел марать бумагу и протирать штаны.

И вот такого урода назначили руководителем. Научным руководителем! Научным!!!

Он в первый же день перебрался из своего чулана в кабинет Николая Николаевича, все, что напоминало о шефе, оттуда выбросил, даже мебель поменял. Повесил во всю стену карту мира, глобус еще огромный завел в углу типа с намеком на глобальный размах то ли возглавляемых им исследований, а скорее своей личности. Над картой приколол изумительный плакат «Наука должна стать управляемой!». И начал приглашать к себе сотрудников по одному, начиная со старших по возрасту и званию.

Каждому он объяснял, что с сегодняшнего дня в лаборатории все будет по-иному. Наконец удастся избавиться от панибратства и мешающих ускорению процесса сложных межличностных отношений. Что отныне он отменяет спонтанные семинары и обсуждения, рекомендует каждому написать для себя должностную инструкцию и после утверждения оной только ей и следовать. А направление работы для каждого он, Гуменюк, станет определять сам.

Видите ли, научные работники столь увлечены своей собственной узкой темой и настолько не от мира сего, что никогда не смогут охватить «картину в целом», даже если речь идет об их собственных исследованиях. Отсюда, естественно, вытекает, что действительно крупные программы должны направляться не учеными, а администраторами, схватывающими «картину в целом».

Короче говоря, это надо понимать так: чем меньше знает руководитель (научный!!!) о предмете исследования, которым руководит, тем лучше. Тогда он не потеряет из виду леса за деревьями и сохранит полную объективность и непредубежденность.

Для полного счастья Гуменюк продемонстрировал собственноручно нарисованную схему новой организации лаборатории. Квадратики постепенно убывающего формата, начиная с руководителя и вниз, соединенные сплошными вертикальными и пунктирными горизонтальными линиями. Квадратиков было не тринадцать (именно столько осталось людей после смерти шефа), а девятнадцать — оказывается, Гуменюк согласовал с руководством института места еще для шести своих помощников. Дескать, ни один хороший администратор не держит одновременно больше троих человек, вхожих непосредственно к нему, и необходима глубокая среда административного подчинения. Ни один из нижележащих слоев не должен принимать решения, не получив добро из вышележащего слоя, и ни один вышележащий слой не должен делать за подчиненных рутинную, техническую работу. Это позволит директору сосредоточиться на «картине в целом».

Анатолий, ознакомившийся с этой схемой и новой политикой одним из последних, был просто в трансе. Гуменюк ломал все. Ставил крест не только на диссертации Анатолия — бог с ней, в конце концов, с диссертацией. Он ставил крест на всем коллективе, на всей многолетней работе!

Засидевшись допоздна, Анатолий с Эдиком пили (чего раньше никогда не случалось) водку и рисовали друг другу перспективы одна мрачнее другой.

— А знаешь, — вдруг вскинулся осоловевший уже Эдик, — этот говнюк Гуменюк наверняка буржуйский шпион. Спорим, что Кимбл ему заплатил штук сто «зеленых» за то, чтобы он развалил тут всю работу.

— Не буду я спорить, — отмахнулся Анатолий. — Я сам точно так же думаю. И еще я думаю, что это Кимбл и довел шефа до инфаркта.

— Как? — не понял Эдик.

— Хрен его знает. Но довел!

Демидыч

Эренбург по-прежнему не приходил в себя и лежал в реанимации, его состояние все еще не позволяло отключить его от систем искусственного жизнеобеспечения, и врачи с каждым днем становились все более сдержанны в своих прогнозах. Насколько понял Демидыч из обрывков разговоров в коридоре, у Эренбурга обнаружилась большая внутричерепная гематома и по этому поводу собирался консилиум — решался вопрос, делать журналисту операцию или нет. Вернее, в том, что делать придется, врачи были единодушны, вопрос: когда?

Демидыч просидел в коридоре у палаты реанимации почти сутки, пока госпожа Леви решала вопрос с охраной, хотя лично Демидыч считал, что охрана — скорее для успокоения. Четверо суток никто Эренбурга не охранял, а попыток его добить не случилось. Очевидно, либо убийцы положились на судьбу и думают, что журналисту и так кранты, либо в цели нападавших убивать Эренбурга вовсе не входило. Нейтрализовали на некоторое время — и достаточно.

Журналистом вообще никто подозрительный не интересовался. Дважды заходила тетушка, приносила какие-то лекарства, оставалась в палате на несколько минут — больше врачи не разрешали, и, горько вздыхая, удалялась. Демидыч попросил реанимационных сестричек сообщать ему обо всех телефонных звонках, касающихся Эренбурга, — звонили несколько раз коллеги и опять же тетушка. Демидыч даже настоял, чтобы у коллег спрашивали фамилии, прежде чем сообщать им о состоянии здоровья журналиста. Фамилии и время звонков Демидыч скрупулезно записывал себе в блокнот, потом передал Щербаку, чтобы тот сверился у секретарши Леви со списком сотрудников. Однако преступники элементарно могли назваться коллегами, узнав нужные фамилии, и на сто процентов убедиться, что это не так, затруднительно. На телефоне не было даже определителя номера, а когда Демидыч предложил его подключить, ему просто не позволили. На сыщика и так смотрели без особого дружелюбия: одно дело, когда милиция охраняет больного или сторожит преступника, а тут непонятный частный детектив…

Но Демидыч повода к себе придраться не давал: сидел тихонько в уголке, ни к кому не приставал, разговаривать старался поменьше, а перекусить запасенными на сутки бутербродами, чтобы не нарушать стерильность и чистоту, выходил на лестницу. Только ночью, когда двери отделения запирались изнутри, а врач остался один — дежурный, появилась возможность расслабиться: включил плеер, послушал музычку, потом радио. А часа в два дежурный медбрат пригласил сыщика попить чайку и поболтать.

Медбрата звали Виктор, он учился в мединституте, перешел на пятый курс, собирался стать реаниматологом, а на летних каникулах подрабатывал в больнице, заодно опыта набирался.

— А не боишься оставлять пациента одного? — поинтересовался Демидыч. — Вдруг он в себя придет, пока мы тут чаи гоняем, или, того хуже, сердце у него остановится?

— Не боюсь. ИВЛ при отключении выдаст звуковой сигнал, и кардиографический монитор заверещит так, что мало не покажется.

— ИВЛ?

— Да, аппарат искусственной вентиляции легких и монитор, который следит за работой сердца, — на осциллограф похож.

— Понятно. — Поскольку выдался случай поговорить со сведущим человеком, Демидыч решил прояснить кое-что и насчет Кропоткина. Виктор хоть и студент, но все-таки уже пятикурсник, будущий реаниматолог и производит впечатление очень серьезного молодого человека, не похож на балбесов, которые экзамены покупают. — Скажи, а можно, например, человека как-нибудь до инфаркта довести, чтобы он сам ничего не понял и близкие тоже?

— Медикаментозными, что ли, средствами?

— Ну вроде того, в еду что-то подсыпать или таблетку какую-нибудь дать под видом аспирина?

— А вам зачем? — насторожился Виктор.

— Ну я же сыщик, — улыбнулся Демидыч. — Повышаю, так сказать, квалификацию. Вот нанял меня, предположим, муж за неверной женой следить, а сам от инфаркта вдруг умер. И вроде даже сердцем не болел. Я и подумал, а вдруг жена его отравила?

— А что, подтвердилась неверность?

— В том-то и дело, что подтвердилась.

— Ну… в принципе все возможно. Есть группа препаратов, так называемые сердечные гликозиды. Их назначают при сердечной недостаточности, но при передозировке будет инфаркт. Или если вколоть человеку адреналин, тоже можно инфаркт спровоцировать…

— А эти вот гликозиды, их как… внутривенно или таблетки?

— Внутривенно или внутримышечно. Адреналин — тоже.

— А в аптеке без рецепта можно такое достать?

— Сейчас все можно достать, — хмыкнул Виктор.

— И вскрытие потом покажет обычный инфаркт, и никто ничего не заподозрит?

Медбрат задумался:

— Не знаю даже, это вам с патологоанатомом надо поговорить. Наверное, анализ крови что-то даст. Хотя если адреналин, то вряд ли: перевозбудился человек, выброс гормонов — инфаркт.

— А через сколько инфаркт наступит после такого укола?

— Ну вы даете! — усмехнулся Виктор. — От препарата зависит. Может, через час, может, в течение суток.

— То есть не сразу?

— Нет. Но повторяю, все зависит от конкретного препарата: и доза, и время приступа, и обширность инфаркта.

— А что, у Эренбурга есть шанс? — сменил тему Демидыч. — Или доктора просто родственников успокаивают в надежде на чудо?

— Гематома в бассейне вертебро-базилярной артерии, — солидно покивал головой Виктор, — это очень серьезно. Такие вещи сами собой не проходят. Будут оперировать. А там… Стопроцентной гарантии, конечно, никто не даст. Нейрохирургические операции — это всегда риск. Но процентов восемьдесят, что он выкарабкается и даже умственные способности не пострадают.

Денис Грязнов

— Полиция во всем мире далека от совершенства, но в России — натуральный кошмар! — Барбара Леви лично приехала в офис «Глории» и почтила своим присутствием кабинет Дениса. — Они закрыли дело!

— Что, нападавшие пойманы? — удивился Денис.

— Задержана группа грабителей. Три человека. Молодые люди от пятнадцати до восемнадцати лет. Нападали на подвыпивших прохожих и, угрожая бейсбольными битами, отбирали у них деньги и ценные вещи, — процитировала по памяти госпожа Леви. — В ряду прочих грабители сознались и в нападении на Эренбурга.

— Но он ведь был только избит, а не ограблен…

— Я то же самое заявила прокурору. Он зачитал мне признательные показания задержанных: «Мужчина, соответствующий по описанию внешности немецкого журналиста, сотрудника радио „Свобода“, оказал сопротивление, и грабителям пришлось применить силу. А потом их спугнули двое прохожих с собаками — и грабители, бросив жертву, убежали».

— А женщина? Светлая иномарка?

— Не задавайте мне дурацких вопросов! — фыркнула Барбара Леви. — Свидетели, которых вы нашли, на допросе в милиции уже не были так уверены, что женщина и иномарка имеют отношение к делу.

— Понятно, — хмыкнул Денис.

— Я же абсолютно уверена, что все это профанация. И для меня теперь доказать это, как у вас говорят, дело принципа! Продолжайте расследование, найдите мне настоящих преступников, и после репортажа Эренбурга мы выпустим не менее громкий репортаж о работе ваших правоохранительных структур.

Чмарить органы Денису не особо улыбалось. Какие они ни плохие — других все равно нет, а их и так чмарят все, кому не лень. Нет бы похвалить авансом, может, стали бы лучше. Но в данном случае закрыть дело, конечно, поторопились. Понятно почему: сверху давили — дескать, что о нас подумают, иностранному журналисту в Москве вечером на улицу выйти опасно. Вот и списали Эренбурга на первых же подходящих задержанных. Может, даже пообещали смягчить пацанам приговор, если возьмут немца на себя. Но настоящие-то злодеи бродят на свободе и неизвестно какие еще гадости замышляют.

Однако всего этого рассказывать госпоже Леви Денис, разумеется, не стал. Просто согласился продолжить расследование. После чего она, отслюнявив еще триста евро (другими суммами оперировать не умеет, что ли?!) с барского плеча, гордо удалилась.

Филя Агеев

Агеев наблюдал за квартирой Кропоткина почти сутки. Вечером, когда в окнах горел свет, внутренности квартиры прекрасно просматривались из дома напротив. Филипп устроил себе наблюдательный пункт на лестнице в подъезде этого самого дома рядом со щитком кабельного телевидения. Проходившие мимо жители дома принимали его за монтера, Филя и комбинезон синий с надписью «М-Телеспутник» не поленился надеть, а когда никого за спиной не было, вооружался биноклем и фиксировал каждую тень в квартире профессора.

Впрочем, тень, а точнее, фигура, мелькала всего одна, по всей видимости домработницы. Толстая, немолодая женщина вначале возилась у плиты, потом там же на кухне поужинала в одиночестве. Вымыла посуду, прошла в гостиную и начала бесцельно перебирать вещи. Сняла со стола скатерть, скомкала, села на стул и, уронив голову на сверток, посидела несколько минут, потом вернула скатерть на место, передвинула какие-то резные фигурки на пианино, вазу с цветами убрала с журнального столика, застыла с ней на минуту, словно не зная, что делать, и поставила обратно. Поправила книги в шкафу, стерла пыль с телевизора. Включила его и тут же выключила. Потом перешла в кабинет, зажгла свечку, очевидно перед портретом покойного профессора, посидела и тут в кресле минут десять, вернулась на кухню, за стол, и уставилась в одну точку, время от времени поднося к глазам маленький белый платок.

На нужную сторону выходили окна кухни, гостиной и кабинета Кропоткина, электроэнергию не экономили, свет горел во всех комнатах, шторы не задергивались, и, кроме толстой женщины, Агеев так никого и не увидел. В 22.10 она погасила свет и, очевидно, отправилась спать. Только маленький огонек свечи дрожал в кабинете.

Филипп подождал еще около часа, но ничего не произошло, и он тоже отправился спать, а когда вернулся около семи, толстая женщина уже возилась на кухне. Завтракала она тоже в одиночестве. Потом отправилась по магазинам.

Агеев почти два часа ходил следом. Толстая женщина съездила на рынок, купила пучок зелени и килограмм огурцов, долго стояла у мясного прилавка, но так ничего и не выбрала. В супермаркете взяла батон хлеба и бутылку молдавского кагора. Видя, что поход за покупками окончен и она возвращается, Филипп забежал вперед и уже звонил в дверь, когда она появилась на площадке.

— Вы к кому? — спросила женщина устало, безо всякого подозрения или недоверия в голосе.

— Я ученик Николая Николаевича… — Филипп потупил глаза. — Узнал, примчался из Новосибирска — и вот, кажется, опоздал на похороны…

— Ну заходите. — Она не попросила показать документы, просто распахнула дверь перед незнакомым человеком.

Агеев прошел вслед за ней на кухню, присел, не дожидаясь особого приглашения, помолчал, пока она разбирала покупки.

— Я Полина Афанасьевна, можно тетя Поля, помогала вот Николаю Николаевичу по хозяйству. — Она вздохнула и поставила на плиту чайник.

— Я знаю, — Филипп тоже вздохнул. — Я был здесь с полгода назад, вы, наверное, не помните…

Филипп, конечно, рисковал. Кропоткин мог в принципе вести уединенный образ жизни и никого домой не приглашать, или у тети Поли память могла оказаться феноменальной. Но ложь сработала, она кивнула:

— К Николаю Николаевичу много таких приходило, он молодежь любил, и вас я помню как будто…

— Филипп. Филипп Агеев, — представился Филя. — Защитился у Николая Николаевича в двухтысячном, теперь вот в Новосибирске.

— Чем занимаетесь? — спросила она, наливая ему чай.

— Лазерами. Полупроводниковыми лазерами.

И снова он рисковал. Домработница могла оказаться не совсем темной деревенской бабой и, просто подавая кофе с плюшками гостям Кропоткина, могла нахвататься терминов, в которых Филя был несилен, да и с Кропоткиным у нее неизвестно какие были отношения: может, она при нем уже лет сорок существует и он ей за завтраком прочел развернутый курс лекций о своих лазерах. Но снова пронесло, о лазерах она тут же забыла, уселась напротив, подперла кулаками щеки:

— А Николая Николаевича на Котляковском похоронили. Такая красивая была панихида. Со священником. Много всяких слов хороших говорили. Столько людей пришло… — Она проглотила комок слез. — А я вот последние деньки тут доживаю, квартиру продадут, наверное, а может, Антон Николаевич станет тут жить…

— Как же это случилось? — спросил Филипп. — Он ведь на сердце даже не жаловался никогда.

— Не жаловался? А он разве когда-то на что-то вообще жаловался?

Филиппа столь краткий ответ не устраивал:

— Но и лекарств ведь не пил от сердца. Даже валидол никогда.

— Немолодой Николай Николаевич уже был. Вам, молодым, кажется, что болезни непременно должны причину иметь, вначале просто недомогание, потом хуже… Если вовремя врачей обегать, можно таблеточками спастись. А возраст — он уже сам по себе причина. И я, Филипп, знаете, даже рада, что все так получилось. Жалко, конечно, до слез жалко. Хожу по квартире, куда себя деть — не знаю. Мы с Николаем Николаевичем почти десять лет вместе прожили, с тех пор как жена его умерла. Она же меня, бедняжка, и пригласила, когда болеть начала. И знаете, лучше уж так — сразу, не мучаясь. Был здоровый человек, счастливый, работал, так счастливым и умер. Не успел даже понять, испугаться. Не был родным в тягость, сам от этого не страдал. Из ума не выжил, до последнего дня трудился… Вот и выходит, что хорошо вышло. Хорошего человека Бог к себе прибрал и легкую смерть ему уготовил.

— Не верится просто!.. — выдохнул Филипп. — Неужели же такого человека спасти не смогли? Лучших врачей мобилизовать! Лекарства самые новейшие. Сейчас ведь инфаркт лечат. И не месяцами, я точно знаю, за неделю людей на ноги ставят.

— Дорог вам, я смотрю, Николай Николаевич, — уже не сдерживая слезы, проговорила тетя Поля, — как за отцом родным скорбите.

Филиппу даже неловко стало, заморочил голову бедной женщине.

— А его до больницы даже не довезли, — продолжала она. — Он прямо тут на диване и скончался. Я как раз чай ему принесла, смотрю, он за сердце держится, бледный как смерть, воздух ртом хватает и вымолвить ничего не может. Я сразу «скорую». Тут я, дура, конечно, не сказала, что профессор и все прочее. Хотя сколько их в Москве, профессоров, — что, ко всякому лучших президентских врачей гонять станут? Приехали, правда, быстро, машина где-то рядом была. И пяти минут не прошло, а они уже в дверь звонят. И девчушка-врач. Молодая! Может, она и добрая и ласковая, но неопытная, наверно, совсем. Я их пока в гостиную провела, а Николай Николаевич уже и не дышит. Они, конечно, старались, докторша эта молоденькая сама чуть не плакала, так старалась. И в самое сердце его кололи, и массаж сердца делали, и в рот дышали, и этим… током сердце пробовали запустить. Только поздно уже было.

— Видно, на работе перенервничал, вот и прихватило сердце… — высказал предположение Филя в расчете на развернутый ответ о последних днях Кропоткина, и тетя Поля, конечно, ответила:

— Вроде и не нервничал. Веселый был. Когда не ладилось что-то, хмурый ходил как туча… Да вы и сами знаете, раз с ним работали. А тут веселый. И в день смерти пришел, поужинал с аппетитом, а потом вот… — Она снова полезла за платком.

— Я тут статью в Интернете читал… — забросил удочку Агеев. — Эренбург написал, Константин Эренбург, кажется. Немецкий журналист. Пишет, что встречался с Николаем Николаевичем буквально за несколько дней до смерти, тоже удивляется, как это могло произойти…

Полина Афанасьевна никак не прореагировала. Ни «Эренбург», ни «немецкий журналист» ей ничего, очевидно, не сказали, значит, дома об Эренбурге профессор не упоминал и сюда Эренбург, получается, не приходил.

— Ну, спасибо за чай, пойду я, — поднялся Филипп. — На кладбище схожу и поеду, на два дня вырвался всего.

— Вам хоть остановиться есть где? — сочувственно вздохнула женщина.

Филя смутился окончательно. Как аферист, честное слово, втерся в доверие к наивному человеку. Одно дело — уродов за нос водить, и совсем другое — убитую горем женщину дурачить. Но взялся за гуж — короче, надо доводить дело до конца.

— А можно я в кабинет на прощанье загляну? — спросил он.

— Почему нельзя? Можно, конечно.

Тетя Поля проводила его в кабинет. Филипп быстро осмотрелся. Черт, знать бы, что может пригодиться, на какую деталь обратить внимание?! В бумаги заглянуть, разумеется, не получится, а даже если получится, вряд ли Кропоткин записал где-то крупными буквами имя убийцы. Знал бы он его, сказал бы Полине Афанасьевне перед смертью. А скорее профессор и не подозревал, что умирает от непростого сердечного приступа.

Агеев постоял перед портретом в траурной рамке, скользнул взглядом по длинным рядам книг на стеллажах.

— Может, на память что-нибудь хотите взять?

— А что, много охотников что-то взять на память? — насторожился сыщик.

— Да нет, — пожала плечами тетя Поля. — Просто вы так душевно о Николае Николаевиче говорили, я поняла, что он вам нечужой человек был.

Чтобы не разубеждать домработницу, Агеев выбрал на полке первую попавшуюся книжку с экслибрисом библиотеки Кропоткина, оказалось — второй том «Теоретической физики» Ландау и Лифшица и, пространно поблагодарив, удалился.

Ирина Сибирякова

«Скорая помощь» мчалась на вызов, водитель спешил как мог. Не часто в дорожно-транспортное происшествие попадают коллеги. Миша «жег резину» на каждом повороте, но даже с включенной сиреной в час пик он не мог ехать быстро. Машины прижимались к обочине, разбегались на перекрестках, давая проехать «скорой».

За очередным поворотом он чуть не врезался в стену зевак, плотным кольцом окруживших место происшествия. Миша вдавил педаль тормоза в пол так, что Лидия Федоровна едва не упала с сиденья.

Толпа расступилась, и Ирина увидела крышу машины «скорой помощи», лежавшей на боку, за ней виднелась белая «Газель» — маршрутное такси с выбитым лобовиком и смятым в лепешку правым крылом. Еще три бригады «скорой» грузили пострадавших. Всюду суетились люди в белых халатах, сотрудники милиции, спасатели из МЧС, легкораненым оказывали помощь тут же на месте — бинтовали конечности, обрабатывали ссадины. Где-то за спиной выли еще сирены.

Ирина выпрыгнула из машины. Прямо на дороге лежала женщина, которую только что достали из маршрутки, спасатели пытались уложить ее на носилки, но женщина билась в истерике и рвалась обратно к «Газели», — видимо, там остался кто-то из близких или знакомых. Ирина наклонилась над ней, но не успела даже осмотреть — двое спасателей подхватили носилки и унесли в машину МЧС.

Если маршрутка была полной, пострадавших должно быть около двадцати человек. Ирина ужаснулась, до сих пор такие аварии ей доводилось видеть только по телевизору.

Лидия Федоровна вела к их машине двух молодых парней, студентов по всей видимости, у одного шла носом кровь, второй сильно прихрамывал на левую ногу. Эти легкие, подумала Ирина, таких можно загрузить и четверых. Она поспешила к «Газели».

— Живых нет больше. — Толстый гаишник махнул эмчеэсовцам. — Увозите! — И преградил дорогу Ирине: — Там я уже всех осмотрел.

Ирина не выдержала:

— Вы врач?

Милиционер поднял недоумевающие глаза:

— Не понял… — и, осознав, что перед ним доктор, кивнул и уставился на свои ботинки: — Ваших уже увезли. Кто выжил…

— Можно я все-таки взгляну. — Ирина протиснулась мимо гаишника и заглянула в салон «Газели». На первом ряду сидений, спиной к водителю сидела женщина, ее голова была неестественно запрокинута назад, рот открыт, руки все еще сжимали на коленях сумочку, сомнений не было — она мертва. Следующий ряд сидений просто перевернулся, давя ноги и сумки пассажиров. На полу в луже крови валялась игрушка — розовый мишка с голубеньким бантиком.

— Девочка годика два, может, три. Рассечена бровь, пара синяков и шишек, и испугалась, конечно. — Милиционер тоже просунул голову внутрь. — Ее первой увезли, вместе с матерью, той повезло меньше, но, говорят, должна выжить.

Вдруг Ирина услышала из-под последнего ряда сидений то ли хрип, то ли стон. Чуть шевельнулась груда забытых пострадавшими пакетов. Ирина метнулась туда. Разбросала пакеты, вытащила девочку лет трех. Ее волосы были растрепаны, лицо все в ссадинах и синяках, из легких вырывалось хриплое, булькающее дыхание.

— Тебе больно, маленькая, скажи, что у тебя болит.

Но девочка не ответила, у нее изо рта пошла кровь.

— Так такую же увозили… — только и смог вымолвить ошарашенный гаишник. — Они это… близняшки, что ли?..

Ирина положила девочку на бок. Платьице сзади было в крови, а из спины ниже лопатки торчал кусок деревяшки. Глаза девочки закатились и стали кукольными, неживыми. Ирина попыталась привести ее в чувство, но отсутствие пульса на артериях свидетельствовало о том, что спасать больше некого.

— Но я же… я же смотрел! — все еще не мог прийти в себя милиционер. — Я точно там смотрел!

Ирина тяжело поднялась, на глаза накатывались слезы. Руки ее были все еще в теплой крови девочки. Она выбралась из «Газели», на ходу вытирая руки о носовой платок.

— Все равно ее было уже не спасти, — нашел для себя оправдание гаишник, но, видно, ему все еще было неприятно за такой досадный промах. Придуманное оправдание не удовлетворяло даже его самого, и он поплелся за Ириной, словно ожидая, что она успокоит его совесть, подтвердит, что девочка все равно была не жилец.

Не слушая бесполезных объяснений, Ирина обошла лежащую «скорую». В кабине — один труп, прикрытый простыней. Чтобы его прикрыть, а может, когда доставали из кабины живых, лобовое стекло вырвали с мясом, оно валялось тут же у тротуара. Голова трупа лежала на асфальте на том месте, где должно было быть стекло левой двери, правая рука заброшена за голову, как будто человек пытался схватить себя за левое ухо, колени поджимают руль снизу. Из-под простыни вытекала струйка крови. Ирина наклонилась, чтобы приподнять простыню:

— Водитель, — вздохнул гаишник. — Врач сказал: умер мгновенно, осколки разбитого зеркала пробили висок. Врач был в салоне — отделался парой переломов, сестричку жалко — без сознания увезли, говорят, очень тяжелое сотрясение. А пассажир, в смысле больной, не выжил…

Ирина все-таки приподняла край простыни, в сплошном месиве волос и крови невозможно было рассмотреть лицо, машинально она хотела найти руку и проверить пульс, но милиционер остановил ее:

— Его уже осмотрели, вам лучше ничего не трогать до приезда экспертов…

— Да… конечно. — Она заглянула в салон: разбитые вдребезги ИВЛ и кардиографический монитор. Наверняка перевозили тяжелого больного, он мог умереть даже не от полученных травм, а просто от того, что отключились приборы. — Но как это могло случиться?

— Говорят, «скорая» вылетела на перекресток и, не затормозив, ударила маршрутку, вернее, маршрутка ее… Похоже на то. Тормозного пути нет ни сантиметра. — Он кивнул в сторону: — В «Газели» ни одного целого — водитель и двое пассажиров протаранили лобовик, их сразу в реанимацию, и троих из салона с черепно-мозговой… В общем, хуже не придумаешь. Будем разбираться, но по-моему, виноват ваш водила, в смысле «скорой»…

— Не рано ли судите?

— Я не сужу, а высказываю предположение на основе имеющихся у меня улик и свидетельских показаний. — Милиционер отвернулся и бросил через плечо: — Вам, уважаемая, здесь делать нечего, и без вас управимся.

— Вижу, — Ирина подошла к своей машине. Там Лидия Федоровна вправляла парню вывих в голеностопном суставе. — Миша, выезжай, я сейчас.

Не может такого быть, чтобы водитель «скорой» или маршрутки взял на таран другую машину… Но по всему было видно, что так и произошло. Столкновение случилось у самого перекрестка, светофор работал. Возможно, «скорая» шла с сиреной на красный, а шофер в «Газели» не услышал сирены за музыкой, например? Джигиты в маршрутках любят включать радио так, что за сто метров слышно…

На тротуаре переговаривались любопытствующие зрители:

— Говорят, «мерседес» «скорую» подрезал и умчался, только его и видели…

— Какой там «мэрс»! Это водила в маршрутке пьяный был в стельку! Как только таких на трассу выпускают!

— Неправда! Вовсе не «мерседес», а дедулька какой-то перед самой «скорой» дорогу перебегал, я сам видел! И вон его палка под колесами поломанная, а самого увезли уже…

— Судить таких надо!

— Кого судить?! Тут до ближайшего подземного перехода километр топать, а на светофоре не прорвешься из-за тех, кто поворачивает, никогда не пропустят, все торопятся! Как люди переходить должны?..

Машины в образовавшейся из-за аварии пробке еле-еле ползли мимо, гаишники пропускали всех по одной полосе, пробка растянулась на километр, водители высовывались из окон, у многих вырывался вздох облегчения: а могло ведь и меня вот так в лепешку!..

Ирина забралась в кабину к Мише, сзади хлопнула дверь, и почти сразу же открылось маленькое окошко в перегородке, которая отделяла кабину от салона.

— Ирина Николаевна, как вы себя чувствуете? — спросила Лидия Федоровна.

— Ничего, спасибо… — Ирина вдруг осеклась. Мимо прополз бежевый «форд» с девяткой вместо пятерки. Тот самый, который они видели во дворе профессора Кропоткина. Гаишник поднял палочку, останавливая движение, чтобы выпустить их «скорую». «Форд» остался позади, и в зеркало заднего вида Ирина увидела в его салоне двоих мужчин. Один, пассажир, высунул голову в окно, внимательно разглядывая последствия аварии, второй разговаривал по сотовому.

Случайность, отмахнулась Ирина от мгновенно возникших подозрений. Мы ведь тоже оказались и там, и тут…

Или не случайность?..

— Ирина Николаевна, что там? Еще будем возвращаться? — не выдержал Миша.

— Нет. Спасать больше некого.

Сыщики

— Свидетели-кинологи чисты как стеклышко, а этих бесконечных баб я просто не знаю, как проверять! — Сева просто кипел от возмущения. — Пусть кто-то другой этим занимается! Или по крайней мере придумайте мне универсальный тест: два вопроса, а еще лучше один. Чтобы я мог позвонить, спросить и — все. Чтобы сразу понятно: возиться дальше или вычеркивать.

— Ты сколько человек проверил? — спросил Денис.

— Пятнадцать. То есть процента три. И то проверил — это громко сказано. Я только заикнусь об Эренбурге, а они тут же начинают у меня допытываться: где он, да почему не звонит, да кто я…

— Хорошо, давай попробуем упростить задачу. Отрабатывай только помеченных плюсами, то бишь интеллектуалок. Если злодеи специально подставляли ему женщину, чтобы разведать, что именно ему известно, то дурочка не подошла бы для такой роли, логично?

— Логично, — нехотя согласился Голованов. — Но это предполагает, что у злодеев в команде есть такая. Нестарая, симпатичная и с головой, а это вообще-то большая редкость. И потом, а вдруг он с первого раза в ней интеллектуалку не разглядел и не пометил плюсиком?

— Слушай, — воскликнул Макс, — а ты не упоминай Эренбурга вовсе. Нужно сыграть в телефонный опрос. Например, ты представитель некоего издательства. А лучше не ты. У тебя есть знакомая с приятным голосом?

— Найдем.

— Ну вот. Пусть она поинтересуется, какие журналы читает каждая девушка, какие книжки, какую музыку любит, какие сериалы смотрит. Если сплошные любовные сопливые бредни, женские журналы и попса — это не наш человек. И соответственно: Кант, классика, Феллини-Пазолини и прочее альтернативное кино — тогда давай уже сам в личной беседе проверяй, что у дамочки с Эренбургом.

— А это мысль! — просветлел Сева. — Так мы их быстро рассортируем.

— Отлично, — подытожил Денис. — Николай, что у тебя?

— Кто-то пытался за нашей спиной узнать у пенсионера Иванова содержание записей Эренбурга. Злодей назвался Йоганом Брюгге, коллегой Эренбурга. Я проверил Брюгге. А потом еще раз проверил. У Брюгге нет и не было оснований избавляться от Эренбурга, и к Иванову ходил не он. Предлагаю пригласить Иванова и составить фоторобот злодея. Макс, ты сможешь?

— Без проблем, — кивнул Макс. — Есть хорошая программулина.

— Но это еще не все, — продолжил Николай. — Я уверен, что злодеи ждали Эренбурга в кафе «Лотос». Он почти каждый вечер заканчивал там свой пивной моцион. И тридцать первого июля он был там уже после того, как расстался с проститутками.

— И что это нам дает? — справился Агеев.

— Пока ничего. Но это объясняет, почему преступники не знали, где портфель, и отпадает необходимость проверять остальные бары. К сожалению, в «Лотосе» нет камер видеонаблюдения. Но если Иванов составит нам фоторобот… И можно еще попросить соседку Эренбурга тоже составить фотороботы тех двоих, что ломились к журналисту в квартиру. А потом надо предъявить их в кафе. И еще нужно смотреть в оба и регулярно проверять офис, машины и одежду на предмет «жучков».

— Филя, что у тебя? — спросил Денис.

— Эренбург встречался с Кропоткиным и уговаривал его быть осторожнее. А еще аспирант Старостяк считает, что Кропоткина убили. Говорит: враги. Но, по-моему, он просто псих. Ему самому смерть Кропоткина — нож в горло, вот он и бесится — ищет виноватых. Он, правда, упомянул Джонсона, так что поговорить с ним еще раз не мешало бы, но только не мне: у нас друг на друга выработалась стойкая аллергия.

— А Кропоткина, между прочим, действительно могли убить, — подал голос Демидыч. — Мне один спец рассказал, что есть целая группа так называемых сердечных гликозидов и еще адреналин, которые, если уколоть внутримышечно, то не более чем через сутки случится с человеком инфаркт. Надо бы достать протокол вскрытия и показать умным людям.

Демидыча сменила на посту у реанимационной палаты охранники из ЧОП «Омега», которых наняла Леви. «Омега» занималась в основном охраной VIP-персон, и Демидыча откровенно беспокоило, справится ли качок в костюме за пятьсот баксов с серьезной ситуацией, если она вдруг возникнет. Но сидеть под дверью Эренбурга неделями он не мог, а бросить на это дело половину «Глории» не мог Денис.

— А толку-то от протокола? — вздохнул Щербак. — Сам же говоришь, инфаркт наступает в течение суток. Значит, уколоть его могли, например, утром по дороге на работу или вообще накануне. Зажали в автобусе или в метро, шприц в задницу — он даже если почувствовал, то ни фига не понял… Короче, через укол нам на исполнителей не выйти.

— Зато если подтвердится убийство, менты обязаны будут завести дело. Пусть повкалывают. У них, в конце концов, и людей и ресурсов побольше, чем у нас.

— Жди! — фыркнул Сева. — Просто еще один висяк образуется. Много они по остальным убийствам навкалывали?

— Хорошо, — прервал полемику Денис. — Протокол вскрытия попробуем достать и с патологоанатомом поговорим. А пока идем дальше. Макс, что со схемой?

— Пока ничего определенного. Слишком много вариантов. На «с» в русском языке тысячи слов, тысячи фамилий. Пусть с наукой и Кропоткиным конкретно связано чуть меньше, но это все равно пытаться объять необъятное! Я понятия не имею, сколько у меня еще уйдет времени на выборку хотя бы десятка наиболее вероятных названий и фамилий…

— Ладно, — прервал Денис. — Один вариант дал нам академик Беспалов. «С» — это вполне может быть Сорос. Джордж Сорос — миллиардер, филантроп и инвестор. По крайней мере, Эренбург, общаясь с Беспаловым, очень интересовался деятельностью Сороса в России.

— В смысле Сорос на корню скупает наших ученых, а кого не удается скупить — мочит, — хмыкнул Агеев, — так, что ли?

— Сорос — это слишком круто… — протянул Макс. — С его деньжищами он нас в порошок сотрет, если сунемся. Хотя с другой стороны… красивая версия! Очень красивая. Акула империализма лично, без всяких там НАТО, ЕС и прочих, сам по себе взял и захотел превратить Россию в никчемный сырьевой придаток. Что для этого нужно? Лишить нашу любимую родину оборонного потенциала. Но не танковые заводы позакрывать, а прикрыть самые передовые разработки. То есть истребить лучших физиков, химиков, медиков…

— Фантастика, — скептически ухмыльнулся Щербак. — Он что, псих?

— А вдруг? Бабок у него немерено, можно играть в любые игры. Кто знает, чем он на самом деле занимается.

— Не, народ, это уже бондиана какая-то получается, — замотал головой Сева. — Вселенский злодей, и мы, типа простые русские парни, схватим его за задницу?

— Возьмем исполнителей — схватим и его, — ответил Макс.

Раздался телефонный звонок, и Агеев, сидевший ближе всех к аппарату, снял трубку:

— Николая Щербака спрашивают.

Все как по команде замолчали. Щербак ответил и, зажав трубку рукой, сообщил коллегам:

— Альбина. — И уже ей: — В какой центр? Понятно, спасибо, это может быть важно. — Он попрощался и дал отбой. — Альбина вспомнила, что Эренбург примерно за неделю до нападения обмолвился, что ходил или собирается в Гуманитарный оздоровительный центр. Что это за центр такой, она не знает.

— А это вполне может быть одна из контор Сороса, — заметил Денис. — Что она еще сказала?

— Ничего больше.

— Давай-ка ты с ней поговори более подробно: что говорил, как говорил, в связи с чем говорил Эренбург об этой конторе. Макс, ты можешь быстренько составить нам справочку по Соросу?

— Пятнадцать минут, — кивнул хакер. — Пожевать чего-нибудь организуйте. А пока принесут, будет вам справочка.

Сыщики заказали по телефону пиццу и устроили небольшой перекур, Макс удалился к себе в подвал и вернулся даже раньше, чем пицца была доставлена.

— Для начала короткое досье. — Хакер роздал коллегам по экземпляру, но для верности прочел и вслух: — Сорос Джордж. Родился в тысяча девятьсот тридцатом году в Будапеште. Еврей. Учился в Англии. Разбогател в Штатах в шестьдесят девятом году, когда стал руководителем и совладельцем фирмы (ныне «Квантум групп»). Первый фонд — «Открытое общество» основал в Нью-Йорке в семьдесят девятом году. На данный момент сеть фондов Сороса охватывает тридцать стран.

Заниматься благотворительностью в России Джордж Сорос начал по разным данным то ли в восемьдесят седьмом, то ли восемьдесят девятом году. По его собственным словам, успел за это время вложить в наши науку, искусство, образование более миллиарда баксов. Это только благотворительность. Кроме этого, есть еще инвестиции, но он сам твердит, что деятельность филантропа для него важнее деятельности инвестора. Самые крупные благотворительные программы: проект «Малые города» — тридцать пять наших городов получили один и семь миллиона долларов, проект по борьбе с туберкулезом и программа борьбы со СПИДом. Инвестиций у него тоже немалое количество, в частности приличная доля в Газпроме.

Недавно был в Москве, давал пресс-конференцию, говорил, кстати, о науке, вернее, об одном документе, выпущенном Российской академией наук. Согласно этой директиве, руководство Академии наук будет теперь контролировать все совместные работы, заявки на международные гранты и публикации российских ученых в иностранной печати. И Сорос очень возмутился: он, дескать, потратил на поддержку российской науки около ста миллионов долларов — и не делал бы этого, если бы предвидел появление подобного циркуляра. Общественное мнение не в его пользу. Среднестатистический обыватель, которому ни копейки не перепало, а таких в стране гораздо больше половины, уверен, что если Сорос уйдет из России, то мы только выиграем.

Цитата из речи лидера движения «Духовное наследие»: «Гуманитарная помощь в любой форме — это степень влияния и на внешнюю политику государства, и на внутреннюю. И когда мы получаем полтора-два миллиарда долларов в виде не экономических кредитов, не программ развития, а в виде гуманитарной помощи, да к тому же еще тот, кто дает деньги, определяет, кому он дает и как перед ним отчитываться, то мне совершенно понятно, что все это не во благо России».

И еще случайно наткнулся на забавную цитатку: «Филантропия — это одно из средств буржуазии маскировать свой паразитизм и свою эксплуататорскую сущность посредством лицемерной, унизительной „помощи бедным“ в целях отвлечения их от классовой борьбы». Советский словарь иностранных слов.

И, наконец, цитата из самого Сороса: «Богатство дало мне возможность делать то, что мне кажется важным, воплощать в жизнь мои мечты о лучшем мироустройстве… Рано или поздно народы и избранные ими правительства должны взять на себя ответственность за создание Открытого общества — не только в России, но и во всем мире. Когда наступит это время, станут понятными мои мотивы и никто не будет спрашивать, почему я оказывал помощь». Вот в этом он весь: денег дам, но не скажу зачем, и чего потом взамен потребую — тоже не скажу… А дальше там адреса российских отделений его фонда.

— Понятно, — кивнул Денис. — Макс, попробуй выяснить, были ли ученые из списка Эренбурга как-то связаны с фондом Сороса. А я наведаюсь в сам фонд.

— Думаешь, они тебе возьмут и признаются? — оскалился Щербак.

— Нет. Но попытаемся спровоцировать их на незапланированные неосторожные действия — во-первых. А во-вторых, продолжаем искать исполнителей.

Снова зазвонил телефон.

— Не иначе девушка Альбина еще что-то вспомнила, — гыгыкнул Агеев, снимая трубку.

Но к аппарату потребовали Дениса, и коллеги, умолкнув, наблюдали, как мрачнеет и вытягивается его лицо, пока он слушает.

Денис положил трубку и растерянно обвел взглядом товарищей.

— Что там? — в один голос поинтересовались Демидыч и Филя.

— Погиб Эренбург.

— Умер? — ошарашенно хлопнул ресницами Филя. — Умер в реанимации?

— Нет, ДТП. Она толком ничего не объяснила. Сказала: погиб. Его перевозили на операцию в другую клинику. Машина «скорой» попала в аварию. Столкнулась с маршрутным такси. Филя, Демидыч, поезжайте посмотрите.

— А кто звонил? — справился Макс.

— Леви. По-моему, она сама в глубочайшем трансе.

Агеев озадаченно поскреб затылок:

— Так мы что, не завязываем с расследованием?

— Наоборот, продолжаем с удвоенной силой.

— Когда все случилось, только что? — справился Демидыч.

— Не знаю, — пожал плечами Денис. — Говорю же, она в трансе, что я, должен был ее пытать? Сами все узнаем.

Агеев и Демидов заторопились на выход.

— Сейчас, кстати, по телику должен быть «Дорожный патруль», или как он там у них называется… — заметил Сева, когда они ушли. — Могут и эту аварию показать.

— Так включай, — буркнул Макс.

Еще пять минут, пока шла реклама, сидели молча. Наконец началась передача, и как раз с нужного ДТП.

— В девять десять, — сообщил репортер, — на пересечении Нагатинской улицы и Варшавского шоссе столкнулись машина «неотложной помощи» и маршрутное такси…

— Когда? — присвистнул Сева. — Три часа назад?!

— Помолчи, — оборвал Щербак, — дай послушать.

На экране появились смятая справа маршрутка и лежащая на боку «скорая». Вокруг суетились с носилками медики, эмчеэсовцы, гаишники. Несколько тел, прикрытых с головой, лежали прямо на асфальте.

— Маршрутное такси с превышением скорости двигалось на зеленый сигнал светофора и столкнулось с выехавшей на перекресток машиной «скорой помощи», — продолжал репортер. — По свидетельству очевидцев, сирена и мигалка в машине «скорой» не работали, а значит, виновником аварии всецело является водитель «скорой», не имевший права преимущественного проезда.

Показали тощего парня в спортивном костюме.

— Я за «скорой» шел, — сказал парень-свидетель, — на желтый начал притормаживать, как положено, а «скорая» как шла, так и продолжала, хотя те, что поперек шли, уже тоже двинулись. Остановиться он даже не пытался, потом уже, когда выскочил на целый корпус на перекресток, пытался вроде выворачивать вправо. Но поворот не включил…

Свидетель исчез из кадра, появился засыпанный битым стеклом асфальт, и репортер заявил, что отсутствие тормозного пути у «скорой» еще раз доказывает вину ее водителя в произошедшей трагедии.

— Да, может, у мужика тормоза отказали! — заступился за водилу Сева.

И репортер, словно отвечая на Севино замечание, заметил:

— Окончательно обстоятельства и причины аварии будут еще устанавливаться. А пока мы можем сообщить о как минимум шести жертвах этого дорожно-транспортного происшествия. И количество их, возможно, увеличится, поскольку еще пятеро госпитализированы в ближайшие больницы в крайне тяжелом состоянии. Об изменении и развитии ситуации смотрите в нашем вечернем выпуске.

— Короче, зря Филя и Демидыч поехали, — вздохнул Щербак. — Ничего они там уже не увидят.

Агеев и Демидыч действительно прибыли на место аварии, когда смотреть уже было не на что. Даже разбитые машины утащили на эвакуаторах, только на асфальте еще хрустели под колесами остатки стекла и кое-где остались темные пятна, — возможно, крови, а возможно, машинного масла.

— В морг поедем? — поинтересовался Демидыч.

— А смысл? — скептически поморщился Филя.

— Тогда я — в больницу. Попробую хоть что-то узнать.

— Конечно, а мне, значит, как всегда, самое «приятное» — с гаишниками общаться…

Денис Грязнов

Не зря говорят: наглость — второе счастье. В российское логово Джорджа Сороса — Институт «Открытое общество» — он проник исключительно благодаря наглости: просто позвонил в приемную президента «Открытого общества» Арины Талантовой, честно сказал, что является частным детективом, и заявил, что желает встретиться по важному и сугубо личному делу.

Странно. А может, даже подозрительно, но подальше его не послали. Напротив, предложили самому выбрать время визита, да еще объяснили, как добраться к ним на Озерковскую набережную.

Уютный двухэтажный, относительно недавно отреставрированный особняк со знаменитой соросовской улиткой над входом гостеприимно распахнул перед ним свои двери. Секретарша госпожи Талантовой напоила отличным кофе, а сама госпожа президент почти не заставила ждать.

Она была чем-то похожа на Барбару Леви. Не чертами лица, не фигурой даже, но тот же стиль, та же манера себя держать — энергичная, целеустремленная, непоколебимая бизнес-леди. Уверенная в себе, точно знающая, чего хочет, не приемлющая компромиссов и половинчатых решений. В ее лице Денис не заметил ни страха, ни напряженного ожидания, вряд ли она изменяет мужу или подворовывает по мелочи. Однако в глазах читался интерес: что за личное дело привело к ней частного детектива?

Не дожидаясь, пока потребуют, Денис предъявил документы и попросил спокойно выслушать его.

— У вас есть пятнадцать минут, — кивнула госпожа Талантова.

— Вы, конечно, знаете, что за последние два года в России было убито более десятка научных деятелей, еще больше ученых подверглось нападениям. Подавляющее большинство дел до сих пор не раскрыто. Это повод для альтернативных расследований. Журналистских, например. Корреспондент радио «Свобода» в Москве Константин Эренбург проводил именно такое расследование этой серии убийств и нападений. Он не успел выпустить в эфир свой репортаж, он, как и герои его репортажа, был избит, а потом убит. Это дает возможность считать, что его расследование оказалось более результативным, чем официальное следствие. И его коллеги уверены, что убийства ученых и убийство Эренбурга совершили одни и те же люди. К сожалению, не все собранные Эренбургом доказательства безупречны и неопровержимы, и мне поручено проверить его выводы. В своем репортаже Эренбург назвал Джорджа Сороса и фонд Сороса в России. Эренбург собирался заявить, что Джордж Сорос одной рукой подает милостыню студентам, а другой уничтожает цвет российской науки. — Для простоты Денис несколько утрировал реальное положение вещей, лишние подробности, версии и гипотезы только усложнили бы восприятие, а нужно было не дать госпоже Талантовой времени на обдумывание и выстраивание защитных позиций. Более того, он хотел спровоцировать преступников, если они окопались где-то здесь, на неосторожные шаги, а провоцировать всегда чем наглее, тем лучше.

— Вы сами понимаете, насколько абсурдно это звучит? — поинтересовалась Талантова.

— Не менее абсурдно, чем предположение представителей прокуратуры о студенте-маньяке, уничтожающем профессуру, или о банде грабителей, уверовавшей в наличие у ученых больших денег.

— А почему вы сказали, что дело сугубо личное? Вы полагаете, лично я отдаю приказы об убийстве того или иного деятеля науки?

— Ни в коем случае, — улыбнулся Денис. — Упоминание сугубо личного дела — было всего лишь способом добиться разговора именно с вами. Поскольку я не могу надеяться на встречу непосредственно с Джорджем Соросом, но нуждаюсь в комментариях человека действительно сведущего, пришлось прибегнуть к такой, надеюсь, простительной лжи.

— Что ж, у нас в стране свобода слова, поэтому радио, простите за каламбур, «Свобода» вольно обвинять кого угодно в чем угодно. Но судебный иск о клевете на «Открытое общество» будет подан незамедлительно после выхода в эфир подобного репортажа.

В общем, разозлить госпожу президента Денису удалось. Хотя она и старалась не подавать виду, что ей все это небезразлично. Но минут семь еще осталось в запасе, и из кабинета его пока не выставляли, то есть можно попробовать еще и информацию кое-какую подсобрать.

— Я понимаю, — очень миролюбиво заметил он, — что вы в принципе привыкли к самой разной реакции на вашу деятельность здесь, в России, и тем не менее вы ведь не за скандалами гоняетесь, так?

— Оправдываться — это значит хотя бы частично признать свою вину. Я не стану оправдываться.

— Разве я говорил об оправданиях? Пролейте хоть каплю света на цели и задачи вашего фонда. Непонятно ведь, чем он на самом деле занимается.

— Да что же тут непонятного? — Она с недоверием покосилась на Дениса: правда не понимает или прикидывается? — Фонд оказывает безвозмездную помощь нашим с вами соотечественникам в самых различных областях: в борьбе со СПИДом, туберкулезом, технической отсталостью в отдаленных малых городах, помогает студентам, аспирантам, ученым, школьникам, деятелям культуры и искусства…

— Все это задекларировано, — прервал Денис бесконечный перечень, — я знаю. Но народная мудрость не зря же предупреждает, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Насколько в действительности безвозмездна ваша помощь?

— Абсолютно. Мы не инвестиционная, а благотворительная организация и в качестве дивидендов надеемся увидеть в России открытое общество. Свободное от нищеты, беззакония и невежества.

— Хорошо. Я понял. Взгляните, пожалуйста, на эти фамилии. — Сыщик положил на стол перед Талантовой список Эренбурга. — Кто-нибудь из этих людей получал помощь от вашего фонда?

— Кто эти люди? — поинтересовалась она, нажимая кнопку селектора. В кабинет тут же вошла секретарша, взяла список и удалилась.

— Это погибшие и умершие в последние два года ученые. Все они работали в области точных наук и, очевидно, могли рассчитывать на ваши гранты «Соросовские профессора».

Секретарша вернулась со списком буквально через минуту, уже все проверив. В списке была подчеркнута одна фамилия.

— «Профессор Новицкий, — зачитала Талантова. — Получил грант в девяносто девятом году, действительно в рамках программы „Соросовские профессора“, сумма пять тысяч долларов».

— Ясно.

— Это все?

— В общем, да. Последний вопрос: если у вас, в смысле у фонда, возникают конфликтные ситуации с вашими подопечными, как вы их разрешаете?

— Исключительно законными методами.

— А если предположить, чисто гипотетически, что законных методов не существует или они слишком неэффективны?

— Даже гипотетически такая ситуация исключена. В каждом случае двусторонние отношения абсолютно прозрачны, не содержат и не подразумевают нарушения каких-либо правовых норм. Мы никому не навязываем свою помощь, подача заявки дело сугубо добровольное, а получение от фонда финансовых средств не обязывает стипендиата ни к чему, кроме продолжения работы или учебы.

— Мои пятнадцать минут уже истекли. — Денис поднялся. — Спасибо вам за исчерпывающие объяснения.

— Ваши подозрения рассеялись или укрепились? — впервые за весь разговор чуть улыбнулась Талантова.

Денис предпочел не отвечать, только улыбнулся в ответ многозначительно.

Николай Щербак

Протокол вскрытия Кропоткина Щербак достал. Когда вскрывают некриминальные трупы, то один экземпляр акта остается в архиве «судебки», а второй, в зависимости от того, в больнице умер человек или дома, передается на хранение в архив соответственно больницы или районной поликлиники. Николай, поскольку это было намного проще, сходил в районную поликлинику и, пустив в ход личное обаяние, заполучил копию протокола. И он его даже прочел.

Но… ни черта не понял.

Одно дело криминальные акты: колотая рана, резаная рана, поясок обтекания, поясок обтирания… А тут инфаркт. И вроде сердечные гликозиды, о которых говорил Демидыч, упоминались, но по делу они там или у всех инфарктников в крови присутствуют? Обложившись справочниками, Николай так толком ни в чем и не разобрался.

Пришлось идти на поклон к штатному муровскому патологоанатому Семену Тимошенко, с которым Николай познакомился еще в бытность свою муровским опером и у которого, в бытность уже частным сыщиком, несколько раз одалживался.

Семен покочевряжился, конечно. Ссылался на занятость, на усталость, предлагал еще кого-нибудь поискать — мало ли по Москве патологоанатомов. Но Николай его, разумеется, дожал, пообещав бутылку хорошего молдавского коньяка. Всем прочим армянским, азербайджанским Семен почему-то предпочитал именно молдавские — классического «Белого аиста», пять звезд, например.

Радуясь неприхотливости знакомого, Николай затарился нужной бутылью в ближайшем супермаркете и погнал на Петровку.

Семен просмотрел протокол по диагонали и, отобрав бутылку, вернул Николаю бумаги:

— Ну инфаркт и инфаркт, что тебе, собственно, не нравится?

— Мне все не нравится. По нашим данным, гражданина этого заказали и грохнули, а в акте — инфаркт, поэтому ты конкретно объясни мне по пунктам, все ли там соответствует картине инфаркта, или есть всякие мелочи, на которые тот, кто резал, сознательно или несознательно внимания не обратил.

Семен нехотя отставил коньяк и еще раз просмотрел акт.

— Ну… острый коронарный синдром — это инфаркт. Вы убеждены, что его именно убили, а не испугали там… я не знаю, не огорчили до смерти?.. Хотя…

— Что? Нашел что-то? — тут же вскинулся Николай.

— При макроскопии… «сердце обычной формы, размеры девять на девять с половиной на пять сантиметров, вес триста грамм. Эпикард не содержит жира. На поверхности сердца кровоизлияний нет. Трехстворчатый клапан пропускает три поперечных пальца. Двухстворчатый — два пальца. Стенки клапанов тонкие, эластичные, подвижные. На внутренней оболочке сердца кровоизлияний нет»… тра-та-та… того нет, сего нет — короче, при макроскопии возрастная норма.

— То есть сердце изношенное, но не больное было, правильно я понимаю?

— Угу, — протянул Семен, — а при микроскопии — признаки некроза сердечной мышцы, то бишь инфаркт. То, что ребра сломаны, не обращай внимания, это не следы борьбы, при правильно сделанном непрямом массаже сердца ребра будут сломаны обязательно, и может быть даже грудина сломана.

— Да меня ребра как раз меньше всего интересовали, — отмахнулся Николай. — Ты скажи, бывает такое в принципе, чтобы был человек совершенно здоров, в смысле сердца, а потом вдруг инфаркт?

— Бывает все что угодно. Шестьдесят два года — не юноша все-таки…

— А такой вариант: не было никакого инфаркта, было только легкое недомогание, а потом приехала «скорая» и вкололи ему что-то не то?..

— Вы что, врача подозреваете? — удивился Семен.

— Ты мне скажи, возможен такой вариант или невозможен?

— Я тебе уже сказал: все возможно. Но маловероятно.

— А посмотри там анализ крови, остатки препаратов обнаружены, ничего подозрительного? — Николай сознательно не стал рассказывать Семену о знакомом Демидыча, медбрате Викторе, хотелось абсолютно независимого мнения по поводу этих злополучных гликозидов и их концентрации.

Семен пролистал до результатов лабораторных исследований.

— «При судебно-токсикологическом исследовании крови от трупа гражданина Кропоткина Н. Н. найден НПВС (диклофенак?) в количестве: в крови — пять процентов, антиаритмики в количестве: в крови — пять процентов, сердечный гликозид в количестве: в крови — один процент. Диклофенак — это НПВС.

— А по-русски?

— Им лечат артрит. Страдал он артритом? Я не вижу в акте описания суставов.

— Вроде страдал. И доза этого НПВС в крови несмертельна, так?

— Точно. Антиаритмики — это препараты, которые использовались в ходе инфарктной реанимации, — кардорон, например.

— А сердечный гликозид что такое?

— Препаратами этой группы лечат нарушение сердечного ритма. Мерцательную аритмию, например.

— Это когда сердце стучит беспорядочно?..

— Да, хаотическое биение. Когда-то давно гликозидами лечили и инфаркт, но доза тут слишком незначительная, чтобы предположить, что врачи во время реанимации их использовали.

— Незначительная, то есть несмертельная.

— Совершенно верно. Скорее всего, почувствовав перебои с сердцем, этот Кропоткин выпил таблетку… Какую именно, по этой бумажке не могу тебе сказать, принеси мне кровь, может, и установим. А вообще, ему бы сразу к врачу обратиться, возможно, был бы жив.

— Ну а могли ему что-то такое вколоть или подмешать в еду за сутки до смерти или там за неделю?..

— За неделю — точно нет, — отрицательно мотнул головой Семен. — Если бы сердце умирало постепенно, это было бы сразу видно при вскрытии, — короче, макроизменения были бы налицо. За сутки могли. Опять же в принципе. За несколько часов могли. Адреналина лошадиную дозу, скажем. Это то же самое, что напугать до смерти, только уж наверняка.

— А лошадиная доза — это сколько? — спросил Николай, Демидычу его знакомый медбрат говорил и об адреналине, только без подробностей. — Мог он ничего не почувствовать, если его затерли где-то в метро или в толпе и вкололи в ногу там или в руку?

— Лошадиная доза — это кубиков двадцать, а то и больше, точнее надо считать, исходя из массы тела и прочих конкретных особенностей. Не заметить такого он точно не мог.

— А те же гликозиды под видом таблеток от артрита подсунуть?..

— Гликозиды тоже лучше бы внутривенно струйно. Тогда, опять же в зависимости от препарата и от индивидуальных особенностей человека, может хватить кубиков пяти.

— Внутривенно трудно не заметить, — отверг и этот вариант Николай. — Разве что действительно врачи во время реанимации уже… Нет, Семен, ты вот послушай, начальные условия: есть Кропоткин, его заказали, но убить нужно так, чтобы смерть сочли естественной. На выходе имеем: труп Кропоткина, посмертный диагноз инфаркт, в крови малая концентрация некоего препарата. А теперь, пожалуйста, обрисуй мне наиболее вероятный способ убийства.

— Я, имея такую вводную… — подумал с минуту Семен, — предположил бы, что инфаркт спровоцирован, и сделал бы более тщательный токсикологический анализ крови. А еще скрупулезно обследовал бы кожу на предмет проколов в неположенных местах. В этом же акте вообще о следах уколов ни слова — раз была инфарктная реанимация, значит, пробитые вены, артерии, уколы в сердце — в порядке вещей. Но, — он взглянул на дату вскрытия, — поезд давно ушел, похоронили уже, кровь после анализов вылили, и на эксгумацию вам разрешение никто не даст, так?

— Так.

— Ну тогда дело — швах. В этом акте убийством и не пахнет. Ищите препарат.

— Где?

— Это ты у меня спрашиваешь? Ты просил наиболее вероятный способ убийства? Единственное, что могу предположить: этого Кропоткина действительно накачали гликозидами часов за десять — двадцать до смерти, и они успели вывестись из организма с мочой, желчью, рассосались короче, но влияние свое пагубное оказали.

— Ладно, — кивнул несколько разочарованный Николай, он-то рассчитывал, что Семен ему прямо по протоколу скажет: «Да, убили вашего Кропоткина». — Если найдем таблетки или ампулы, сделаешь анализ?

— Ну сделаю… — без особого энтузиазма согласился Семен.

Итак, здесь пока бесперспективно.

С Петровки Николай отправился в третий раз обходить бары, теперь вооруженный фотороботами злодеев. Но и там его постигла неудача. Ни у кого из барменов портреты не вызвали никаких ассоциаций.

Правда, Николай был к этому морально готов. Портретики получились не очень: пенсионер Иванов из физиономии лже-Брюгге запомнил в основном очки и усики. А соседка Эренбургов убеждала Макса, что в лицах «воров», пытавшихся взломать дверь, было что-то такое зловещее! Чего, разумеется, передать набором носов, бровей и глаз невозможно.

В результате получились две довольно безликих личности. То есть в себе Николай был уверен: если встретятся ему эти двое — будут опознаны, но от барменов того же требовать было неразумно.

Ирина Сибирякова

Вокруг белого здания станции «Скорой помощи» возвышались стройные тополя. Густая зелень была тщательно вымыта дождем, и серебристые листья истово блестели на солнце. Красивым дополнением к этому пейзажу служило яркое синее небо. Сочетание зеленого и синего радовало глаз и грело душу. В голове рождались романтические мысли, и казалось, что все должно быть хорошо. Нет, даже не хорошо, а просто-таки замечательно.

Только Ирина не могла понять, если все хорошо, почему ей так плохо. Может, из-за профессора Кропоткина или из-за этой кошмарной автомобильной катастрофы.

Вот уже вторую ночь во сне она вытаскивала маленькую девочку из маршрутного такси… Второй труп. Второй ее труп, последовавший так быстро за первым. Только вот имени девочки узнать не удалось. Чтобы помнить.

Прошлой ночью во сне Ирина даже испугалась: если трупы пойдут чередой… Это превратится в рутину, и она просто перестанет их замечать. Станет относиться как к должному. Как к этим вот тополям и листьям…

— Привет!

Задумавшись, Ирина не заметила Леночку Жилкину. Та курила на лавочке возле крыльца, в здании главврач, не куривший сам, курить запретил, вот и приходилось всем курящим сотрудникам ютиться на крыльце да на лавочках.

— Привет. — Ирина хотела было пройти, ограничившись приветствием, но с Леночкой такие номера не проходили: если уж зацепит языком — все, считай полчаса пропали.

— Ты как? Отошла уже? Не тошнит, по ночам не вскакиваешь?

— Из-за чего?..

— Ну вы же тоже были там, на этой кошмарной аварии! Я еще сразу про тебя подумала: только-только девчонка работать пришла, а тут сразу такое! Я когда своего первого жмурика увидела, поездом в метро перееханного, знаешь, как блевала потом?! Дольше, чем видела. Три дня с унитазом обнималась.

— Да я как будто ничего…

— А-а-а!!! Точно, вы же позже нас прибыли. Того мужичка, который на колеса намотался, отскоблили уже и увезли!.. А я смотрю, ты такая спокойная, думаю: неужели Ирка с первого раза абстрагировалась?

Лена работала на «скорой помощи» чуть больше года. Она была хорошим врачом. Единственным ее недостатком была чрезмерная разговорчивость, ну и, конечно, циничность. Больные для нее были предметами малоодушевленными, вроде задачек на лечпрактикуме. Диагноз поставить — легко, лечение назначить — еще проще. А вот поговорить с больным человеком, успокоить, иногда, говорят же, и слово лечит — тут Лена пас, не для нее такие «глупости». Зато с коллегами она могла болтать часами.

Ирина хотела расспросить о катастрофе, но даже рот раскрыть не успела, Лена сама все, что знала, выложила.

— Господи! Как их берут только в шоферы?! За рулем маршрутки кавказец был, представляешь? Эти нынче всюду лезут и везде гадят! Вообще, эти таксюшники охамели: набьет пассажирами полную машину, стоячие, висячие — людям ехать надо, а этим — только нажиться. И носятся же! Сломя голову носятся. Мало того что свою машину разбил, двадцать человек на тринадцать мест, друг друга просто сами подавили. Так еще из-за него и в «скорой» три трупа. Говорят, журналиста известного везли, немец вроде. Из реанимации в нейрохирургию мужик ехал — и вот доехал, вместо операционного стола на самое кладбище и угодил. А еще говорили: «скорая» виновата, пешеход виноват, что под колеса полез… Чушь собачья! Таксюшник. Я просто уверена. И пусть кто хочет меня убеждает в обратном, не поверю!

— Лен, ты ничего не путаешь? — сумела вклиниться Ирина. — Я говорила с милиционером, он уверен, что это именно «скорая» не затормозила на светофоре.

— Он уверен! А чего бы ему не быть уверенному?! Конечно, наши с мигалкой шли, с сиреной, реанимационного больного везли. И дедок этот под колеса выскочил — придурок, и таксюшник бабки небось считал, вместо того чтобы на дорогу смотреть. Так что ничего я не путаю. Мы, между прочим, самые первые приехали. И сразу кинулись смотреть на этого реанимационного. У него и без того под черепушкой каша была, которую разбирать собирались, а тут он еще головушкой долбанулся, и приборы, конечно, все вдребезги. Я еще минут десять пыталась чудо сотворить, только чудес не бывает, короче.

Ирина больше не слушала, что говорит Лена.

— А откуда его везли?

— Из Седьмой клинической.

— Ой, совсем забыла, — Ирина изобразила на лице страдание, — надо бежать, пока, Леночка.

— Будешь рядом, заходи, а то и поговорить толком не успели, — донеслось вслед.

В тот же день Ирина наведалась в 7-ю городскую клиническую больницу. Будь она просто любопытная с улицы, никто бы ей, конечно, ничего не рассказал, но она ведь не просто любопытная, поэтому кое-что узнать удалось.

Журналиста звали Константин Эренбург, работал на радио «Свобода», он хоть и немец по паспорту, но самый настоящий русский, и родственники у него в Москве — тоже русские, они весь медперсонал реанимационного блока, где журналист лежал, просто завалили всякими шоколадками, апельсинами и прочими вкусностями. Пролежал журналист в реанимации примерно неделю, доставили его с черепно-мозговой травмой после нападения: на улице кто-то избил и ограбил, в сознание он не приходил. Возле его палаты дежурила зачем-то охрана. Когда гематома в области вертебро-базилярной артерии за неделю так и не рассосалась, было решено оперировать.

Медбрат из реанимации, который, как оказалось, присутствовал при отправке Эренбурга, даже угостил Ирину чаем и сильно сокрушался:

— Жаль парня, говорят, был ужасно талантливый, все горячие точки прошел, и на Балканах был, и в Чечне, а погиб так по-глупому. Милиция приходила, не то чтобы допрашивали, но интересовались: кто, чего, как?.. Ходят слухи, что у «скорой» с тормозами было не все в порядке. Иначе и не объяснишь эту нелепую аварию. А с другой стороны, кто выпустит из гаража машину без тормозов, да еще «скорую»?.. У нас тогда сразу все не заладилось: начали его готовить, куда-то история болезни задевалась, пока искали, оказалось, положили впопыхах на каталку со сломанным колесом, пришлось возвращаться перегружать. Я хоть и не суеверный, сразу подумал: не к добру это. Выкатить я его в конце концов выкатил, а в санпропускнике никого, пришлось водителя на помощь звать. Перегрузили, подключили, вроде поехали…

— С сиреной, с мигалкой? — уточнила Ирина.

— Нет, тихонько покатили, время особой роли не играло, оперировать его все равно только назавтра собирались, тут главное было не растрясти…

Ирина почувствовала себя так, как если бы ей на голову вылили ведро ледяной воды.

— Да… — не зная, что сказать, она попрощалась и ушла.

Зачем она, собственно, приходила, что именно хотела услышать? Наверное, хотела разделить с кем-то свои смутные, не оформившиеся даже еще толком подозрения. Хотела, чтобы кто-то их подтвердил, а еще лучше — опроверг. Сказали бы ей с уверенностью здесь, что ДТП было нелепой случайностью, что не было и не могло быть тут злого умысла, что форсмажор вмешался, обстоятельства непреодолимой силы — из-за короткого замыкания, например, на всех светофорах одновременно зажегся зеленый свет или НЛО завис над перекрестком и прозрачные человечки парализовали волю всех водителей в радиусе двух километров.

Но рассказы коллег из 7-й клинической подозрения только укрепили. Авария могла быть подстроенной, тормоза у «скорой», наверное, как-то могли испортить прямо тут, во дворе больницы, а значит, эти двое на «форде»… То есть все неоднозначно, но возможно… Возможно, эти двое на «форде» имеют какое-то отношение к ДТП.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Сыщики

— «Скорая» успела отъехать от больницы всего на четыре квартала.

Целые сутки понадобились Агееву, чтобы выяснить все обстоятельства ДТП. Он чертовски устал, потому что всем, у кого можно было разжиться информацией, приходилось выставлять водку, а потом с ними же ее и пить. Но зато теперь Филя мог с полной уверенностью утверждать, что авария и гибель Эренбурга не были нелепой случайностью.

— До того светофоров не было, — продолжал он. Водитель как разогнался, так и держал нормальную городскую скорость — шестьдесят. Торопиться было некуда, наоборот, катили осторожно, Эренбург был подключен к системам жизнеобеспечения — старались не трясти. Мигалка не работала, сирена тоже, поэтому выходит, что водила маршрутки был в своем праве — шел на зеленый, только превышал немного — где-то восемьдесят — восемьдесят пять, а кто, собственно, не превышает?

Водитель «скорой» увидел желтый — педаль тормоза утопил, а скорость не падает. В тормозной системе, как выяснилось в ходе технической экспертизы, была дыра. Шланг за левым передним колесом был пробит или прорезан. И получилось, что, нажав на педаль, водитель фактически выдавил на асфальт остатки тормозной жидкости. Дальше давить было бесполезно. Будь он в чистом поле, можно было бы тормозить двигателем и долго ждать, пока машина остановится, а тут… Короче, водитель то ли не сообразил, что делать, то ли не успел ничего сделать…

— А что там уже можно было? — цыкнул зубом Демидыч.

— Можно было, наверное, попробовать направо вывернуть или на газ нажать, сирену врубить и проскочить перекресток, а потом уже до следующего перекрестка думать, как быть. Но водитель, видимо, растерялся и в результате получил в бочину: маршрутка правым крылом на полном ходу врубилась в левую, водительскую часть кабины «скорой». Водила «скорой» умер от этого удара и, возможно, продолжал судорожно цепляться за руль, а возможно, «скорую» просто от удара завалило набок. Там еще пешеход какой-то под колеса влез… Короче говоря, Эренбург, во-первых, свалился с кушетки и еще раз стукнулся своей несчастной головой. Но это бы еще полбеды, если бы от удара не разбились и не отключились все эти приборы, к которым он был присоединен, в частности прибор искусственной вентиляции легких. Сам он мог дышать, говорят, через раз, и реанимационная бригада, которая прибыла очень быстро — минут через десять, уже ничем ему не помогла.

— И тормоза были испорчены, видимо, пока «скорая» стояла во дворе больницы, и в нее погрузили Эренбурга, — вздохнул Денис. — А куда же охрана смотрела?

— Охранник — пентюх какой-то, — досадливо поморщился Демидыч. — Вместо того чтобы санитарам помочь, пошел звонить, узнавать, что ему дальше делать: то ли с Эренбургом в другую больницу ехать, то ли домой шагать. Мобилы у него почему-то не было, ходил звонить в ординаторскую. Самое бредовое, что вначале он позвонил начальству, те оказались неменьшими идиотами: попросили подождать и стали звонить Барбаре Леви. Пока нашли ее, пока она сказала, чтобы он все-таки сопровождал Эренбурга, хотя бы следом поехал, если в «скорую» сесть не разрешат, пока начальство передало эти ценные указания охраннику, журналиста уже не только вынесли, но и увезли. А у этого болвана даже тачки своей не было — бросился догонять на такси. Естественно, приехал к шапочному разбору.

— Так что же он сразу не доложился, козел?! — возмутился Агеев. — Мы бы тут же примчались, хоть своими глазами посмотрели бы, как и что, не пришлось бы у гаишников лишний раз одалживаться.

— У него и спроси, — отмахнулся Демидыч. — Я вообще не понимаю, где госпожа Леви такое охранное агентство нашла, из одних идиотов состоящее.

— Не знаю, — пожал плечами Денис. — Я ей порекомендовал пару вполне достойных контор. Но она почему-то обратилась в эту «Омегу», — видимо, решила, что цена определяет качество услуг.

— Ага, — буркнул Филя. — Да они только бицепсами трясти умеют, а в голове ни бум-бум. Может, с VIP-персонами, которые никому на фиг не нужны, они и смотрятся красиво, а как до реального дела…

— Ладно, хватит, — прервал Денис. — Ругать их теперь можно до бесконечности, только это ничего не изменит. Давайте резюмировать.

— А что резюмировать, — хмыкнул Демидыч. — Ясно, что Эренбурга добили. В больнице они к нему подобраться не смогли, вот и дождались удобного момента. А попутно еще пятерых на тот свет отправили, уроды.

— Тормоза в «скорой» точно испортили прямо в больничном дворе, — добавил Филя. — Когда машина утром из гаража выходила, все было в порядке, я узнавал. Камер наблюдения, разумеется, во дворе больницы нет. Да даже если бы и были, увидели бы мы на них тех же самых двоих, что уже есть на фотороботах.

— В реанимации и санпропускнике я фотороботы показывал, — сказал Демидыч. — Никто убийц не опознал, хотя там такой содом вечно, в санпропускнике по крайней мере, что немудрено слона не заметить, не то что прилично одетых, серьезных товарищей.

— А окончательное резюме выглядит так, — невесело усмехнулся Денис, — Эренбург нам теперь точно ничего не расскажет и ничем не поможет. Так что разбираться и в его убийстве и в убийствах ученых придется исключительно самостоятельно.

Ирина Сибирякова

И снова ночной вызов. Обычная хрущевка на Народного Ополчения, второй этаж, приоткрытая дверь, чтобы звонком не будить соседей. За дверью переминался и нервно гонял спичку из одного угла рта в другой взволнованный мужчина.

— Здравствуйте, заходите, — сказал шепотом и растерянно посмотрел на пол. Что предложить: тапочки или тряпку — вытереть ноги? На улице опять дождит, и растоптанные кроссовки Лидии Федоровны оставляют на линолеуме мокрые следы.

Ирина прошла в комнату, где царил полумрак — настольную лампу завесили покрывалом, от этого она давала ровно столько света, чтобы можно было передвигаться, не боясь натолкнуться на мебель. Девочка сидела на постели. Она оперлась руками о край кровати и громко, тяжело дышала. На вид лет шесть-семь.

— Вот, доктор, это Надя. — Мать теребила пальцами салфетку и не сводила глаз с дочери. — Она проснулась примерно час назад, разбудила меня и пожаловалась, что ей трудно дышать. Я подумала, что просто в комнате душно.

Ирина сняла с девочки ночную рубашку и стала перкутировать грудную клетку.

— А раньше у нее были приступы удушья?

— Да, но не так сильно. Наша участковая… педиатр, говорит, что ничего страшного в этом нет. Просто нужно чаще проветривать комнату и побольше пить щелочного питья. Вот я и открыла окно в детской. Хотела дать Наде попить, но она стала задыхаться. Я испугалась, разбудила мужа. А он сразу позвонил в «Скорую помощь».

— И правильно сделал, — сказала Лидия Федоровна, раскрывая чемоданчик с медикаментами.

Из-под пальцев Ирины раздался глухой, коробчатый звук. Аускультация дала рассеянные, сухие хрипы над всей поверхностью легких, сердце работало ритмично, тон — приглушенный, тахикардия.

Ирина убрала фонендоскоп.

— Надя, как ты себя чувствуешь? Что у тебя болит?

— Ничего, — с трудом ответила девочка, — мне дышать трудно.

— А что труднее, вдохнуть или выдохнуть?

— Выдохнуть.

— Сейчас цветет амброзия, — обратилась Ирина к родителям. — У девочки нет аллергии?

— Нет, у Нади нет. — Мать все больше беспокоилась.

— Лидия Федоровна, эуфилин внутривенно.

— Доктор, что с ней?

— Это приступ бронхиальной астмы.

Лидия Федоровна набрала шприц и приблизилась к девочке:

— Свет включите, пожалуйста. А вы, мамаша, придержите ребенка.

Отец суетливо сдернул покрывало с настольной лампы, девочка зажмурилась от яркого света и прикрыла ладошками глаза. Мать присела рядом на кровать и положила руку девочки себе на колени, взяв за кисть, а второй рукой обняла дочку. По щекам ребенка потекли слезы.

— Доченька, маленькая моя, не плачь, это совсем не больно.

— Мама, я боюсь! Не хочу укол.

В руках у Лидии Федоровны шприц казался игрушечным.

— Наденька, посмотри, какой маленький укольчик, тебе совсем не будет больно, зато станет легче и ты сможешь дышать, — успокаивала мама ребенка как могла.

Ирина осмотрелась. В детской много игрушек — все аккуратно расставлены по полочкам, выглядят совершенно новенькими, как только что из магазина, лишь волосатая розовая зверюшка, напоминающая то ли кошку, то ли львицу, изрядно потрепана и лежит прямо в кровати. Ирина взяла зверюгу и протянула девочке:

— Какая красивая, как ее зовут?

Девочка выхватила любимую игрушку, прижала к себе и ничего не ответила.

— Ну-ка покажи.

Девочка с неохотой протянула зверя чужой тете в белом халате.

— А давай мы ее вместо тебя полечим.

Девочка заулыбалась.

Лидия Федоровна воспользовалась тем, что девочка переключила внимание на игрушку, быстро перетянула детскую ручку резиновой трубкой и вонзила иглу в вену. Девочка испуганно смотрела, как облачко крови появилось в шприце, а потом исчезло, выдавленное поршнем, и опять захныкала. Ирина повторила процедуру на игрушке:

— Посмотри, а кошечка не плачет.

— Ну вот и все. — Лидия Федоровна погладила по головке всхлипывающую девочку. — Ведь правда не больно?

Та шмыгнула курносым носиком и кивнула. Ирина взяла ингалятор и поднесла ко рту девочки:

— Возьми эту трубочку губками. Я сейчас нажму на тюбик с лекарством, а ты, Надя, сделай глубокий вдох. Поняла?

— Да.

Ирина нажала на ингалятор:

— Вдыхай. — Девочка вдохнула и закашлялась. — Ничего страшного. Тебе сейчас станет легче.

Лидия Федоровна села у стола с настольной лампой и начала заполнять сопроводительные документы. Девочке действительно стало лучше, как и обещала Ирина, она задышала свободней и зевнула.

— А теперь ложись спать. — Ирина уложила девочку, укрыла одеяльцем. — Вот и хорошо, спи.

Отец вышел проводить врачей в прихожую.

— У вашей дочери был приступ бронхиальной астмы, обязательно обратитесь к участковому терапевту.

— Она у нас пенсионерка, чуть что — ОРЗ или максимум грипп, лучше посоветуйте, к кому можно обратиться за качественной консультацией? За деньгами дело не станет…

Ирина записала на листке телефон своей знакомой из пульманологического центра и протянула мужчине:

— Это отличный специалист. Я предупрежу о вашем звонке, если хотите…

— Доктор… — мужчина лихорадочно зашарил в карманах спортивных штанов, — я могу как-то вас лично отблагодарить?..

— Не стоит. — Ирина шагнула к двери и тут заметила на вешалке пиджак с погонами и нагрудным знаком ГИБДД. — Разве что… Вы в ГАИ работаете?

— Так точно, есть проблемы?

— Даже не знаю, как сказать… — Ирине вдруг пришло в голову, что можно узнать, кто владелец бежевого «форда» и по какому адресу зарегистрирована машина. Если окажется, что владелец живет в одном доме с Кропоткиным, то, значит, не было никаких подозрительных совпадений. — Мне очень нужно узнать, кому принадлежит одна машина. Понимаете, это не по работе, это мне лично нужно…

— Не надо ничего объяснять. Номер пишите и считайте — все уже сделано.

Ирина быстро записала номер на бумажке, рядом с телефоном знакомой и протянула мужчине.

— Перезвоните мне завтра, — он на секунду задумался, — да, завтра-послезавтра… Вот моя визитка. Простите, а вас как зовут, а то как-то неудобно… Я Виктор Сергеевич, можно Витя, а вы?

— Ирина Николаевна, Ира.

— Ну что ж, Ира, звоните…

Сыщики

— Сорос — это ложный путь. Эренбург в своей схеме обозначил буквой «с» саентологов. Надеюсь, объяснять, кто это такие, не нужно? — спросил Макс.

— Нужно, — потребовал Сева.

— Это хаббардисты, что ли? — уточнил Демидыч.

— Не-е, Хаббард — это дианетика, а не саентология, — уверенно заявил Агеев.

— Понятно, — пробурчал Макс. — Объяснять все-таки придется.

— Почему именно саентологи, а не сатанисты, не свидетели Иеговы, если речь идет вообще о сектантах? — спросил Денис. — Они тоже на «с». И почему ты так уверен, что Сорос — это ложная версия? Мы, насколько я понимаю, еще не собрали доказательств ни за, ни против Сороса.

Макс действительно потребовал собрать срочное совещание вдруг. Сыщикам пришлось бросать все и собираться в офисе, хотя задания, распределенные на предыдущем совещании, еще не были толком выполнены.

— Согласен, — закивал хакер. — Я сам первый кричал, что версия с Соросом красивая. Но красивая — еще не значит правильная. По сути, мы начали заниматься Соросом, потому что у нас больше ничего не было, никакой другой зацепки. И между тем уже выяснили, что только один фигурант из списка Эренбурга имел дела с фондом «Открытое общество». След слишком слабый. И у Эренбурга это была, скорее всего, резервная версия. А теперь давайте посмотрим, что у нас появилось помимо Сороса.

— А у нас что-то появилось? — хмыкнул Сева.

— Дай договорить! — огрызнулся Макс. — Во-первых, Гуманитарный оздоровительный центр, который назвала нам девушка Альбина, не является соросовской структурой, а есть саентологическая организация. Во-вторых, я достаточно пристально изучил последний месяц жизни профессора Кропоткина. Разумеется, те факты, до которых смог добраться. Так вот, не далее чем три недели назад в Швеции проходил какой-то международный физический симпозиум, на который ездил Кропоткин, и, проглядывая тамошние материалы — есть целый сайт, посвященный этому симпозиуму, — я наткнулся на страничку курьезов и конфузов. А там черным по белому написано, что российский профессор Н. Кропоткин «имел скандал» — буквальный перевод. И скандал с неким Джеремайей Джонсоном. Джеремайя Джонсон — вице-президент по науке американской научно-исследовательской корпорации WW-TEL.

— Та самая WW-TEL, о которой говорил Эренбург с Беспаловым? — заинтересовался Денис.

— Вот именно. И похоже, тот самый Джонсон со схемы. Тот самый Джонсон, о котором, — Макс мотнул головой в сторону Агеева, — упомянул аспирант Кропоткина. Так вот этот Джонсон, чтоб вы знали, знатный саентолог. Из-за чего разгорелся скандал, не написано. Но известно, что WW-TEL финансирует среди прочих и австралийских физиков, занимающихся теми же проблемами, что и Кропоткин, то бишь полупроводниковыми лазерами.

— Так, может, они из-за лазеров и поскандалили? — резонно заметил Денис.

— Может, — не стал спорить Макс. — Но проблема в том, что стрелочки на схеме Эренбурга, ведущие к букве «с», не имеют к лазерам никакого отношения. А к саентологии — наоборот. Наткнувшись на упоминание саентологов в связи с Кропоткиным, я проверил и остальные фамилии из списка. Копылов, Цемлянский и Демитрян засветились своими выступлениями в печати против саентологов и были объявлены «подавляющими личностями». А это могло грозить им чем угодно: от анафемы до физического устранения. Левкоев и Арамеев, наоборот, посещали семинары саентологов. О Качинцеве, Святском и Коршунове в связи с саентологией мне ничего выяснить не удалось, но Эренбург и их связал с буквой «с», то есть…

— А «подавляющие личности» — это кто? — поинтересовался Сева. — И почему их надо мочить?

— Давайте обо всем по порядку, — предложил Макс. — Значит, так, термин «саентология» придумал Рон Хаббард. Слепил из латинского scio — «знать» или «распознавать» и от греческого logos — «собственно причина» или «внутренняя мысль». То бишь «саентология» — наука о мудрости или знание о том, как знать. В тысяча девятьсот пятидесятом Хаббард написал книгу «Дианетика». Примерно тогда же стартовал Дейл Карнеги, и в принципе есть мнение, что именно книги Карнеги и вдохновили Хаббарда на дианетику. Вначале это как бы была наука. Но оказалось, на науку построения Хаббарда не тянут. В семьдесят первом году в США было издано постановление о ненаучности его методов. Он тут же заявил, что и не претендует на научность. И поскольку религиозные организации не облагаются налогом, он объявил свое учение религией.

— Лучший способ заработать миллион долларов — это основать свою религию, — сказал Денис. — Его слова?

— Хаббарда, — подтвердил Макс. — Генеральная его идея состоит примерно в следующем: человечество произошло от Тетанов, которых семьдесят пять миллионов лет назад злой галактический правитель Ксенна рассеял по Галактике. Тетан (teta в степени N) живет триста триллионов лет. Так вот злодей Ксенна, властелин семидесяти шести планет, собрал большую часть населения своей империи — в среднем по сто семьдесят восемь миллиардов на каждой планете — и переместил на Землю. Всю эту прорву народу он взорвал в вулканах при помощи водородных бомб, в результате чего духи тетанов оказались связанными электронными лентами. Полностью дезориентированные в результате побоища и лишенные своих тел, тетаны были подвергнуты тридцатишестидневной гипнотической имплантации и связаны вместе. В этих имплантантах содержались планы развития всех будущих цивилизаций и даже христианского учения. Каждый современный человек имеет некое душевное тело, тоже для простоты называемое Тетан. После смерти человека Тетан переходит в другое тело. Так, перемещаясь из поколения в поколение, Тетан загрязняется, обрастая инграмами. От этого все наши стрессы. Поэтому необходимо производить очищение или клирование (от clear — чистый). А после клирования переходить к одитингу, то бишь устранению слабых мест.

— Вот же ж бред! — возмутился Щербак.

— Конечно, бред. Когда тебе, нормальному, здравомыслящему индивидууму, выливают это на голову, твоя реакция понятна и предсказуема. Но теоретически нормальный, здравомыслящий человек этого просто так узнать не мог. Вообще-то это великая тайна, хранящаяся в курсе ОТ–3 (оперирующий тетан). И, по мнению Хаббарда, случайно узнавший об этом человек скончается в двухдневный срок. Так что бойтесь.

— А что, были прецеденты?.. — поинтересовался Сева.

— Не знаю, — отмахнулся Макс. — Смысл в том, что, когда ты приходишь на первый семинар, случайно или сознательно, тебя обещают всего лишь научить разумно распоряжаться своим временем и своими способностями, улучшить свой бизнес и научиться зарабатывать побольше денег. Короче говоря, обычный сектантский подход: при знакомстве человеку говорится одно, а позднее раскрывается нечто совершенно иное. Сложная система посвящений в более высокие уровни, кстати небесплатные, потом якобы приведет тебя к просветлению. А когда человеку уже развели в голове тараканов, он съест и Тетанов, и злого правителя Ксенна, и тридцатишестидневные имплантации.

— Но говорят, что во многих крупных компаниях типа «Форд» или «Макдоналдс» вовсю пользуются дианетикой, — возразил Агеев. — И ничего, процветают.

— Неправда. Сказки для наивных обывателей. Саентологи — самая настоящая тоталитарная секта. То бишь закрытая группа людей с сильным внутригрупповым контролем, подчиненная жесткой внутренней дисциплине и собственным нравственным нормам, насаждающая свое мировоззрение, в основе которого противопоставление самопровозглашенных благих целей целям всего человечества. Точно так же, как «Аум-сенрикё», сатанисты и прочие, саентологи полагают весь остальной мир порочным и враждебным. Погрузившиеся в это болото граждане запросто способны на противоправные деяния, как то: нанесение ущерба государству и совершение преступлений. И, само собой разумеется, готовы нанести любой ущерб себе лично, жертвуя здоровьем, учебой, работой, материальной независимостью, семьей, друзьями и так далее, поскольку личная жизнь и жизнь окружающих ставится ниже целей организации. И тому есть масса примеров…

— Примеров пока не нужно, — запротестовал Денис. — Чем им, по-твоему, ученые не угодили и зачем они их истребляют?

— Дойдем и до этого. У саентологов целая армия вербовщиков. Вывески самые разные — «Религиозное объединение», «Культурный центр», «Бизнес-школа», «Центр духовного оздоровления» или «Центр избавления от наркотиков — Нарконон», «Центр помощи осужденным — Крименон». Но смысл деятельности прост и тривиален: набрать под свои знамена как можно больше людей, и по возможности молодых: студентов, предпринимателей, да кого угодно, лишь бы побольше. На официальных досках объявлений в любом вузе обязательно висит рекламное объявление о собраниях, лекциях, семинарах. Где-то эти объявления сдирают, но они снова появляются. Вербовщики идут на чуть ли не первые же собрания первокурсников, регулярно обходят общежития, а лекции они читают прямо в аудиториях МГУ, МГТУ и прочих вполне уважаемых институтов и университетов. В половине стран Европы саентологи запрещены как деструктивный культ, а у нас им полное раздолье. Причем они так исподволь намекают, что саентология, дескать, наука для мыслящих людей, с техническим, аналитическим складом мышления. Что идиоты пусть себе зубрят догматы и бьют поклоны, а мы, мол, поможем вам реально окрутеть. Ну и при этом как довесок: самым продвинутым гарантировано бессмертие. И надо признать, что даже вполне взрослые, умудренные опытом товарищи попадаются на их удочку: мэра Москвы, например, в судах защищают адвокаты-саентологи, бывший наш премьер посещал их семинары, в совете при президенте по делам молодежи за борьбу с наркотиками, если верить прессе, отвечает знатный саентолог. То есть щупальца свои они повсюду запускают, и в науку в том числе. Ученые представляют для саентологов, с одной стороны, реальную угрозу, а с другой — лакомый кусок. Пусть там Траволта и Том Круз, преданные адепты саентологии, пропагандируют ее сколько угодно, конкретно наш российский обыватель не побежит записываться в секту, пока профессора и академики по телевизору и в прессе не перестанут кричать об опасности хаббардовских технологий…

— Ты не рассказал, кто такие «подавляющие личности», — напомнил Сева.

— Эти люди не поддаются саентологическому влиянию и оказывают «вредное» воздействие на других. По мнению Хаббарда, «подавляющих личностей» — около двадцати процентов населения Земли — и с ними надо активно бороться. А я тут вычитал пункт двенадцатый из «кодекса чести» саентолога: «Никогда не бойтесь причинить кому-нибудь боль или вред, если этого требует справедливость». Короче говоря, я не настаиваю на том, что саентологи обязательно стоят за убийствами ученых. Но вероятность такая существует, и она довольно высока. И Эренбург эту версию, несомненно, отрабатывал и был, кстати, избит через несколько дней после того, как посетил саентологический центр. А об уровне запросов и возможностей саентологов можно судить по скандалу семьдесят шестого года в США, когда хаббардисты были уличены в планах похищения секретных бумаг из штаб-квартиры ЦРУ. В созданной Хаббардом империи есть просто замечательные структуры, такие как службы разведки и контрразведки, «этический суд» — внутренняя служба надзора за членами организации, собственные карательные службы. А чего стоит «морская организация» (в русском сокращении «морг»). Боевая и идеологическая элита. Члены «морга» подписывают с организацией договор, где обязуются в течение миллиарда лет насаждать во всей Вселенной саентологические идеи. В общем, все очень масштабно и серьезно.

Анатолий Старостяк

Работать стало совершенно невыносимо. Гуменюк насаждал свои «прогрессивные» административные методы каленым железом. Сотрудники лаборатории Кропоткина кто тайно, а кто и явно подыскивали себе новые рабочие места. Эдик Шнурко уволился первым, а в их каморе, по соседству с Анатолием, теперь восседал один из новоиспеченных заместителей Гуменюка. Перегородил и без того маленькую комнату шкафом до потолка и что-то писал там целыми днями за своей перегородкой — доносы, должно быть.

И Анатолий ушел в отпуск. Решил переждать. Может, руководство института одумается и поставит во главе лаборатории все-таки ученого. А может, кто-нибудь «случайно» уронит на голову Гуменюка что-нибудь тяжелое — штабель кирпичей например, и проблема решится, к вящему удовольствию всех сотрудников.

Однако пока ни того, ни другого не происходило. Анатолий лежал целыми днями на диване, пялился в потолок и чуть ли не со слезами вспоминал любимого шефа и учителя Николая Николаевича Кропоткина. Никогда не замечал за собой подобной сентиментальности. А тут такое накатывало: в горле комок, перед глазами мокрый туман… Даже пить пробовал в одиночку. Не помогало, тоска только ненадолго сменялась злобой, а потом снова хоть вой!

И чем дальше Анатолий вот так изводил себя, тем больше ему хотелось отомстить за смерть Николая Николаевича.

Кому?

Разумеется, Кимблу. Джорджу Кимблу.

Других кандидатов на роль убийцы Анатолий не знал и знать не хотел.

С Кимблом Анатолий встречался один раз. Буквально месяц назад, в начале июля, на международной конференции по проблемам «хранения света». Конференция проходила в Швеции, в маленьком городке с труднопроизносимым названием в нескольких километрах от Стокгольма.

Замечательная была поездка. Замечательная уже тем, что Анатолий впервые попал на столь представительный форум. Собрались физики из пятнадцати стран, самые-самые. После встречи с такими гигантами мысли можно было уже вообще ничего в жизни не делать — сидеть и гордиться до конца дней, что имел честь, был допущен…

И допущен был, между прочим, не за красивые глаза, не бумажки за Николаем Николаевичем ехал носить. Тут Анатолий без ложной скромности мог сказать, что последними своими успехами лаборатория Кропоткина обязана не в последнюю очередь и его скромной персоне. Потому и взял его Кропоткин в Швецию — аспиранта, самого молодого сотрудника, последнего, казалось бы, в списке на заграничные командировки.

Кимбл с Николаем Николаевичем был в довольно приятельских отношениях. Во всяком случае, по вечерам они захаживали друг к другу в гости пропустить по стаканчику, поболтать о пустяках. Один раз на таких посиделках довелось присутствовать и Анатолию. Кропоткин познакомил его с Кимблом, приятным вроде с виду, нестарым, немного рассеянным. Кимбл смешно хлопал ресницами, когда чего-то не понимал, и был не дурак выпить, коньяк очень любил.

Больше всего Анатолия теперь возмущало, что Кимбл тогда разыгрывал из себя наивного простачка, хотел казаться бедным-несчастным, а на самом деле уже наверняка задумал подлость.

Анатолий закрывал глаза и видел, как будто это было только что: гостиничный номер с массивными креслами, на столике — коньяк, два пузатых бокала и тарелочка с ломтиками сыра и лимона. Кимбл и Кропоткин сидят друг против друга, курят, говорят медленно, спокойно, спорить им в этот вечер не о чем. Хотя еще вчера во время доклада Кропоткина разгорелась такая дискуссия, что еще немного — и, может, до рукоприкладства дошло бы. А спорили-то из-за жалкого эмпирического коэффициента.

В тот вечер они говорили о том, чего им не хватало до полного счастья.

Кимбл, грея в руках бокал, жаловался:

— А у нас в центре штатных юристов вдвое больше, чем физиков. Они просто не дают работать.

Николай Николаевич для поддержания разговора интересовался:

— Зачем так много?

— Руководство как огня боится разориться на судебных издержках. Считает, что лучше платить юристам долго и понемногу, чем один раз, но расстаться с последней рубашкой. Сейчас суды по всему миру просто завалены самыми разнообразными исками из области авторского права. А в нашем деле, сами знаете, некогда думать о том, что эта константа или этот коэффициент кем-то запатентованы и, готовя статью, нужно было испросить разрешения автора на использование его собственности.

— Слава богу, мы в России еще до этого не дожили, — улыбался Кропоткин. — У нас свои проблемы…

— Не скажите, — не соглашался австралиец, — какая-то российская исследовательская организация предъявила не так давно американцам огромный иск. Так что и у вас уже народ понемногу начинает подтягиваться к общемировым стандартам. Тогда дело рассматривалось в международном суде, и русские иск выиграли. Американцы вообще много проигрывают в судах. И наверное, потому американские агентства, финансирующие научные проекты, как с цепи сорвались, они перелопачивают всю научную документацию, устраивают бесконечные юридические проверки. Я испытываю это ежедневно на собственной шкуре…

— Да, конечно. — Николай Николаевич кивнул. Он знал, что Кимбл работает на деньги транснациональной, но все-таки американской корпорации WW-TEL. Это все знают, и Анатолий тоже знает. Ничего необычного в этом нет, каждый ищет деньги где может. Но у Кимбла есть лишний повод посетовать на бездушных финансистов, которым подавай результат, когда они скажут, а не когда он созреет на самом деле.

Он продолжал жаловаться:

— В результате патентное законодательство США, призванное защищать авторов научных открытий, ученым и изобретателям только мешает. Финансисты боятся потерять на судебных издержках больше, чем вложили в разработки. А юристы, конечно, рады стараться. Они наживают состояния на таких околонаучных патентных спорах…

Разговор замер. Каждый думал о своем. Анатолий стоял в углу и жалел, что не ушел вовремя. Вначале вроде было неудобно уйти, а теперь и подавно — старики о нем, похоже, забыли и не замечают. Он переминался с ноги на ногу, от коньяка першило в горле, хотелось откашляться.

Затянувшуюся паузу прервал Николай Николаевич. Он сказал:

— Неизвестно еще, что хуже — щедрое финансирование, но постоянный контроль или отсутствие и контроля, и финансирования?..

Но стоило Анатолию открыть глаза, как он снова видел опостылевший потолок над диваном. И мысли возвращались по кругу к началу: Кимбл во всем виноват. Кимбл, которого тормозили юристы, не мог не захотеть затормозить работу конкурента Кропоткина.

Николай Николаевич, похоже, как врага-конкурента австралийца не воспринимал, относился к нему с доверием. Но если они давно в приятельских отношениях, то, наверное, переписывались и перезванивались. Хоть Николай Николаевич никогда об этом и не говорил, но наверняка так и было.

А значит, Кимбл мог запросто позвонить Кропоткину, или, например, прислать письмо, или еще как-нибудь огорошить какой-нибудь неприятной новостью, от которой и случился сердечный приступ.

Точно! Стопудово так и было.

Может, Кимбл и не хотел смерти Кропоткина, но тот умер. И Кимбл должен за это ответить.

Он сидит себе в своей Австралии, думает, что все ему сойдет с рук и вообще все у него теперь будет хорошо. Однако фиг вам! Фиг!

Денис Грязнов

Когда «старички» — Грязнов-старший с Турецким, «естессно», — вдруг ни с того ни с сего среди недели засобирались совершить вылазку на природу, Денис, ни минуты не раздумывая, вызвался участвовать. Даже немного обидная роль, отведенная ему дядюшкой: «Поскольку трезвенник, будешь у нас шофером», не охладила его пыл.

Если бы старшие товарищи ехали по-настоящему рыбачить, когда не то что топать по берегу, разговаривать вполголоса запрещается, он бы, может, еще подумал, но намечался простенький пикничок бутылки на три всего коньяка под ушицу из купленной в магазине рыбы — а это хороший повод обсудить со стариками теории заговора Эренбурга. Во всяком случае, в последние несколько дней свести двух матерых сыскарей вместе и заполучить их в безраздельное пользование хотя бы часа на три Денису не удавалось. А хотелось непременно вместе и в спокойной обстановке, поскольку Вячеслав Иванович и Александр Борисович удивительно друг друга дополняют, а после небольшой дозы алкоголя их спаренный мозг превращается в некий симбиоз Дома советов и суперкомпьютера на базе суперпроцессора «Альфа».

Выехали часов в пять вечера на одной машине, багажник под завязку загрузили провизией, снастями, теплыми куртками и резиновыми сапогами, и, сколько Денис ни уверял, что половину еды придется везти обратно, а то и выбросить, что снасти так и будут лежать в багажнике вместе с сапогами, а куртки после коньяка не понадобятся, дядь Слава и Турецкий были непреклонны:

— А вдруг что понадобится и придется локти кусать, что не взяли?!

Отправились на Истринское водохранилище в облюбованное и уже не раз опробованное местечко. «Старики» всю дорогу спорили, на что в такую погоду лучше брать карася, Турецкий, которого вообще никаким рыбаком назвать было нельзя, поскольку на рыбалке мог грамотно только открывать да наливать, отстаивал червя. Грязнов-старший с пеной у рта доказывал, что на перловку или тесто можно за ночь натаскать до десяти килограммов. Денис молча посмеивался над асами рыболовами. Потому что, как и предполагалось, только выгрузились, Турецкий тут же бросился разливать. Единственное, что он успел до первой рюмки, — это снять туфли и носки и пройтись (четыре шага) по колючей, пожухлой травке. После третьей развели костерок, зарядили уху, и матерые спецы развалились вокруг костра с мечтательными физиономиями, глядя в багровеющие небеса, слушая трели вечерних птиц и приятное бульканье в котелке… Тут-то Денис на них и насел.

Вначале, правда, они не особо хотели отрываться от возвышенного и снова вспоминать о делах, но Денис, хоть сыщик и молодой, но опытный, хорошо знал, на чем зацепить старших товарищей. Стоило ему только заикнуться, что Эренбург нашел систему в разрозненной, казалось бы, череде убийств и тем самым обставил и Генпрокуратуру, и МУР, и всех прочих наших правоохранителей, как Турецкий с дядь Славой тут же забыли о птичках и завелись:

— Да что он мог там найти?!

— Опять со свиным рылом да в Калашный ряд!

— Журналюг хлебом не корми — дай в сыщиков поиграть!

— Что ж он такой бедный, если такой умный?!

— Он не бедный, а мертвый, между прочим, — парировал Денис. — И это пудовый аргумент в пользу того, что журналюга таки подобрался к убийцам.

— То, что его убили, пока не доказано, — отмахнулся Вячеслав Иванович. — И тем более не доказано, что он представлял для кого-то конкретную угрозу, реально мог… как говорится, изобличить и передать в руки правосудия.

— Но, может, официальному следствию все же стоило хотя бы проверить его версии?

— Версии?.. — Турецкий медленно переполз к котелку, изрядно посолил и поперчил варево. — У него их что, целый мешок?

— По-моему, Денис, зря ты в это дело вообще лезешь, — вздохнул Вячеслав Иванович, разливая по четвертой и шумно втягивая носом божественный запах из котелка. — Если, конечно, у тебя нет идеи годик-другой покормиться за счет радио «Свобода». Ни хрена ты не найдешь, и Эренбург твой ни хрена не нашел. Над этими убийствами толковые специалисты работают, и Генпрокуратура, скажи, Александр Борисович…

— Ага, — кивнул Александр Борисович.

— …И Генпрокуратура постоянно на контроле держит, и президент еще год назад побожился, что расследовать будут качественно, и никакого давления ниоткуда нет: никакое ФСБ или олигархи на горло не наступают, наоборот, ФСБ даже подключилось по нескольким делам…

— Но результатов же нет! — перебил дядюшку Денис.

— Дык, — Турецкий картинно развел руками, — бывают та-а-кие висяки, что хоть задницу порви, а все равно ничего не откопаешь. А кроме того, ты не совсем прав, нашли же злодеев и в случае с этим юристом-финансистом Рябцевым, и врача этого патолога… как его…

— Мельника, — подсказал Денис.

— Точно. И там раскрыли. И остальные раскроют. Может быть. Со временем. Есть крепкие рабочие версии…

— Какие версии?! — Денис, сам того не желая, начал заводиться. — Ученых убивают с целью ограбления, потому что народ верит в наличие у них больших денег?

— Например, — подтвердил Грязнов-старший. — Почему бы и не поверить. Ты знаешь, сколько сейчас один вступительный экзамен стоит? А сколько диплом или диссертация? Это на производстве, в НИИ, где украсть нечего, ученые, может, и небогатые, а преподаватели!.. Я тебя умоляю.

— Конечно, — усмехнулся Денис. — А еще о маньяке кто-то из МВД заикался…

— Ну о маньяке этот кто-то, положим, зря… — протянул Александр Борисович. — Маньяк — одиночка, а профессоров мочили группы, как минимум по двое-трое. Таких маньяков не бывает. Если они, конечно, не сатанисты — видел я такой вариант в газете. Завелись, мол, сатанисты в МГУ и распустили свои поганые щупальца среди интеллигентов и интеллектуалов всех мастей. Вербуют под свои знамена. А неугодных или строптивых, не желающих к ним примыкать, кормят деревянной кашей или мочат, на фиг!

— Да кончайте вы, ей-богу! — запротестовал Вячеслав Иванович. — У меня от голода уже живот скрутило, уха готова. Что мы, блин, в лесу — о бабах, с бабами — о лесе?!

Разлили под уху. Стремительно настрогали хлеба, огурчиков-помидорчиков. И следующие десять минут прошли в полном молчании. Все трое отдали должное произведению кулинарного искусства.

Уха действительно получилась отменная, а то, что рыба не добыта собственными стараниями, аппетита вовсе не портило. Хлебали из общего котелка деревянными ложками. Для экзотики исключительно — вполне можно было разлить по одноразовым тарелкам. «Старички», презирая каноны, запивали суп коньяком, Денис — минеральной водой.

Когда последние капли были зачерпнуты и старшие товарищи, закурив, блаженно отвалились, Денис вернулся к прерванному разговору:

— И все-таки я не понимаю, почему дела об убийствах не соединили в единое производство?

— Ты приключений на мою задницу ищешь? — подозрительно покосился на него Турецкий.

— Потому не соединили, — заметил Грязнов-старший, — что недостаточно оснований предполагать серию. Как можно объединять, например, хулиганство, разбой и заказное убийство?

— Но Эренбург, например, считал, что одни и те же злодеи могли действовать разными способами. И я с ним согласен, — сказал Денис. — Почему, собственно, не предположить, что все было заказным? Если действовали профессионалы, неужели они не могли один раз стрелять из автомата, второй раз работать бейсбольными битами, а третий — удавкой?

— Ну могли в принципе, — нехотя согласился Александр Борисович.

— Значит, нужно искать систему не в способах убийств, а проверить, что общего было между жертвами.

— Да проверяли уже, — отмахнулся Вячеслав Иванович. — Собственно, МУР практически не подключался, но в общих чертах ситуация мне знакома. Нет между жертвами железной общности. Работали в разных вузах, специальности у всех разные, друг друга большинство не знает, общие знакомые у некоторых, конечно, есть, ну так это нормально — они же все ученые, значит, на всяких симпозиумах, конференциях и прочих своих научных сборищах могли пересекаться с одними и теми же людьми, скажем, из Министерства образования или еще откуда-нибудь. Убивали и мужчин, и женщин… То есть, конечно, можно сказать, что все жертвы не лаборанты какие-нибудь, а как минимум кандидаты наук, но что нам это даст?

— А еще, все они давно не дети — меньше сорока никому не было, — добавил Турецкий, разливая. Первая бутылка благополучно закончилась, и тут же без паузы была откупорена вторая. — В основном вообще за шестьдесят и больше.

— Вот! И Эренбург о том же! — воскликнул Денис. — Вы знаете, что он внутри общеизвестного списка жертв выделил подгруппу, состоящую только из ученых-естественников, и причислил к серии еще восемь человек.

— Еще восемь трупов?! — в один голос изумленно рявкнули Вячеслав Иванович и Александр Борисович. — Где он их откопал?

— Давайте я вам все по порядку, — предложил Денис. — Итак, Эренбург считает, что в серию нужно включить директора Санкт-Петербургского НИИ электромашиностроения Игоря Глебова, завкафедрой микробиологии Российского государственного медицинского университета Валерия Коршунова, химика Сергея Бахвалова, профессора-медика Бориса Святского и ядерщика Сергея Бугаенко. А к ним добавить еще восемь профессоров и академиков, которые умерли за последние полтора года. Якобы своей смертью. Но Эренбург уверен, что их тоже убили. Могу назвать фамилии.

— Не надо. Утка это, — констатировал Турецкий. — Обычная утка. Дутая сенсация для привлечения внимания.

— Но ведь смерть Кропоткина Эренбург предсказал! — не сдавался Денис.

— Какого Кропоткина? — не понял Грязнов-старший.

— Кропоткина Николая Николаевича, шестидесяти двух лет от роду, доктора физмат наук, профессора, последние годы занимавшегося полупроводниковыми лазерами и работавшего в области замедления света и плазменной телепортации. Талантливого, интеллигентного человека. Умер от инфаркта примерно неделю назад.

Турецкий только хмыкнул:

— Ну и что в этом такого? Ну умер профессор от инфаркта после шестидесяти — это нормально. Не застрелили же его?

— Да как вы не понимаете! — возмутился Денис. — Эренбург же не написал: скоро умрет очередной профессор. Он назвал конкретное имя. Не зная, каким образом Кропоткин умрет, он был на все сто уверен, что умрет!

— Да, может, тот болел долго и продолжительно, — предположил дядюшка.

— Не болел, — замотал головой Денис. — Мы проверяли. Может, и были у него небольшие возрастные проблемы с сердцем, но инфаркта ничто — повторяю: ничто! — не предвещало. А Эренбург знал, что он умрет.

— Так, может, он сам его и грохнул?! — взорвался Турецкий. — Надоел ты, честное слово, с этим Эренбургом. Люди отдохнуть выехали, черт побери!

— Он его грохнуть не мог, — спокойно ответил Денис. — Он сам в этот момент лежал в больнице с проломленной головой.

— Ну и кто же, по мнению твоего Эренбурга, мочит наших ученых? — справился Грязнов-старший.

— А вот этого я точно не знаю, — вздохнул Денис. — Хотел с вами, матерыми спецами, посоветоваться. У журналиста в записях конкретная версия не приведена. Не успел записать или не хотел до последнего момента записывать…

— Или сам понимал, что туфта это все, — закончил за Дениса дядюшка.

— Нет. Я думаю, он верил в то, о чем говорил. За несколько дней до того, как его избили, Эренбург встречался с академиком Беспаловым. Я тоже с ним поговорил. Академик демагог, но не склеротик, он, вернее, его помощник мне воспроизвел вопросы, которые задавал журналист. Эренбурга интересовал фонд Сороса и его влияние на наших ученых, а кроме того, лже— и псевдонаука…

— Так и я о том же тебе твержу, — перебил Турецкий. — Есть смысл наших академиков и профессоров покупать или на Запад переманивать, чем Сорос и занимается. Но зачем их истреблять? Кому это нужно?

— А если не покупаются и на Запад ехать не хотят? — уточнил Денис.

— Ну и фиг с ними! Мы же выяснили, что убиенные в основном старперы, так? Значит, сами они, своими маразматическими головами, уже мало что способны сотворить, но у них есть молодые, талантливые ученики, жадные до денег. Вот с ними и надо работать Соросу, а на академиков плюнуть и растереть.

— А лженаука — это в каком смысле? — поинтересовался Вячеслав Иванович.

— Это в смысле изобретение вечного двигателя, выделение энергии из камней, астрология на службе законодателей и прочая муть, — ответил Денис, — на которую сейчас при нашей бедности выделяются немалые деньги. А еще саентология, дианетика, хаббардовские технологии. Честно говоря, я еще не всех проверил, но Кропоткин, например, засветился в прессе парой статей о том, что надо этих шарлатанов разоблачать.

— Резюмируй, короче, — попросил Александр Борисович.

— Резюмирую, — кивнул Денис. — Стопудово, речь идет о деньгах. Только не о тех, которые были у жертв в карманах, а о гораздо больших. Об инвестициях, о государственном или частном финансировании, об иностранных грантах. Убитые либо мешали кому-то до них добраться, либо не хотели делиться, либо…

Солнце закатилось за горизонт, и только на западе чуть багровела узкая полоска неба, показались первые звезды, от воды потянуло сыростью и холодом. Грязнов-старший, поеживаясь, придвинулся к костру и подбросил несколько поленьев. Сухое дерево быстро занялось, и пламя, постреливая искрами, осветило унылые лица.

— Утомил я вас? — усмехнулся Денис.

— Не то слово, — буркнул Турецкий, разливая по стаканам остатки второй бутылки.

— Ну неужели вам самим не интересно разобраться в этих убийствах?

— Интерес разный бывает. Есть, знаешь ли, задачи неразрешимые. Вроде доказать теорему Ферма или распутать Гордиев узел. Эта, по-моему, как раз из их числа. Сложно найти черную кошку в темной комнате, особенно если ее там нет. Так вот, мне упорно кажется, что нет тут никакой серии. И в обратном ты меня лично не убедил.

— Но, Александр Борисович!..

— Погоди, племяш, — перебил Грязнов-старший. — Ты расследуешь нападение на Эренбурга? Ну и расследуй. Я даже промолчу, что дело уже раскрыто и закрыто. Твоим работодателям хочется дополнительного дознания — флаг им в руки. Но при чем тут убийства ученых?

— Дядь Слав, Сан Борисович! Я вам битый час талдычу: Эренбурга били, а потом и убили те же люди, что убивают ученых. Я уверен в этом почти на сто. И, не раскрыв серию, мне до них не добраться.

Вячеслав Иванович зевнул до хруста в челюстях и поплелся к багажнику за курткой:

— Ну и дерзай. Дерзай, дорогой. Только от нас-то, старых и больных, ты чего хочешь?

— Хотел подробностей, доселе мне неизвестных. Хотел, чтобы выслушали, чтобы указали на нестыковки и дыры…

— Да у тебя все из сплошных дыр только и состоит, — хохотнул Александр Борисович.

— Еще хотел помощи: надо бы проверить, насколько Эренбург прав, добавляя восемь новых людей в список. Там были случаи ДТП, взрыв на производстве, пожар, то есть заводились дела, значит, есть материалы, на которые можно хотя бы посмотреть. Хотел получить возможность пообщаться со следователями, а лучше — оперативниками, которые работают по делам Коршунова, Святского, Бугаенко и прочих…

— Н-да, аппетиты у тебя неслабые, — присвистнул Вячеслав Иванович. — Все это, конечно, возможно, но пока у тебя на руках только домыслы и вымыслы. Вот появится что-то действительно стоящее, что можно в руках подержать и действительно на серию примерить, тогда и приходи. Не раньше. А пока поехали, что ли, домой. Что-то мне рыбу ловить перехотелось.

— Что, даже третью не допьете?

— Допьем, — пообещал Турецкий, — только дома, в тепле и на диванчике.

Ирина Сибирякова

Встав около девяти утра — выходной, можно себе позволить, — Ирина заварила чай и набрала номер телефона с визитки Виктора.

— Зареев, — донеслось из трубки.

— Виктор Сергеевич?

— Он.

— Здравствуйте, это Ирина Николаевна — врач «скорой помощи»…

— Да-да, конечно! — Казалось, Виктор обрадовался звонку. — Спасибо огромное, ваша знакомая нам все очень толково объяснила, назначено обследование. И вашу просьбу я не забыл… — В трубке что-то щелкнуло, потом зашипело. — Извините, одну минуту. Так… машина зарегистрирована в Москве, в угоне не числится, владелец — Торопов Валентин, записывайте адрес…

Ирина быстро записала.

— Я очень вам благодарна…

— На самом деле пока не за что. То есть, конечно, не знаю, зачем вам эти сведения, и не спрашиваю, но этот человек может и не ездить на этой машине.

— Что вы имеете в виду?

— Он мог оформить доверенность, генеральную доверенность, продать автомобиль без перерегистрации — опять же по генеральной доверенности, в конце концов, мог уехать надолго из города, а машина давно угнана, только заявить некому.

— И все равно спасибо.

Будем надеяться на лучшее, решила Ирина. Она допила чай и остаток выходного решила посвятить «прогулке» по Алтуфьевскому шоссе, где по сведениям ГАИ проживал владелец подозрительного «форда». Во всяком случае, в одном дворе с Кропоткиным этот Валентин Торопов не живет и от места аварии Алтуфьевское шоссе довольно далеко. Значит, надо все проверить.

Через час она отыскала нужный ей дом — девятиэтажная башня среди других таких же, окружающих обычный для спальных районов двор с детским садиком, супермаркетом, рядом ларьков, гаражами и замусоренным пустырем, где должна была бы располагаться спортплощадка, но ее, конечно, не было.

Ирина устроилась недалеко от нужного подъезда, в тени ивы, и приготовилась ждать. Однако, просидев больше часа, она начала раздумывать: его и в самом деле может не быть дома — ушел на работу или, в конце концов, лето — время отпусков, уехал на Багамы или на рыбалку дней на пять… В животе у Ирины неприятно заурчало: так не терпелось поиграть в сыщиков, что даже позавтракать забыла. Сбегав к киоску, она вернулась на свой наблюдательный пункт с расстегаями и бутылкой диетической колы — теперь ждать повеселее будет.

Не успела она дожевать, как во двор, громыхая, въехал тот самый старенький «форд» и, взобравшись левыми колесами на бордюр, замер у нужного подъезда. Из него как ужаленный выскочил водитель и наклонился, заглядывая под днище.

— Я тебе говорил, нечего туда соваться! А ты — проедем, проедем!.. Вон глушак оторвал, мать его!

С пассажирского сиденья неспешно спустил ноги второй мужчина, облокотился о капот и закурил:

— Не умеешь ездить, ходи пешком.

Он повернулся, и Ира смогла хорошо его рассмотреть. Высокий — 180–185, лет примерно сорок, темные волосы с заметной сединой, жесткое лицо: довольно грубые, мясистые черты плюс взгляд надменный и в то же время подозрительный. Очень подтянутый, наверняка занимается спортом, широкие плечи, крепкая шея, под тонкой, обтягивающей водолазкой бугрятся мышцы. Одет просто, без выпендрежа: джинсы, туфли, водолазка… Короче говоря, обычный, ничем не примечательный мужчина, на улице на такого и внимания не обратишь. А взгляд?.. Так, может, он просто в данный момент зол, а вообще добрейшей души человек.

Водитель выпрямился, сплюнул под ноги и вместе с пассажиром направился в подъезд, щелкнув сигнализацией. Его Ирина рассмотреть почти не успела. Заметила только, что роста оба мужчины почти одинакового, и возраста, и телосложение похоже, только водитель скорее шатен, а пассажир — все же брюнет. Интересно, кто из них Торопов?..

Демидыч

Утром Демидычу вдруг позвонил медбрат Виктор.

— Не знаю, важно это или нет… — Слышно было, что он нервничает. — Вы просили позвонить, если кто-то будет интересоваться Эренбургом… так интересовались. Хотя, наверное, это все-таки не то, чего вы ждали.

— Кто интересовался? — спросил Демидыч. — Рассказывай, раз позвонил.

— Одна докторша, врач «скорой». Они на то ДТП выезжали, потом привозили нам травмированных, кажется. А она потом на следующий день пришла и расспрашивала про Эренбурга… То есть она даже не знала, что он Эренбург и все такое, это я ей сам рассказал, и как все было — тоже рассказал. Она мне не показалась подозрительной и вообще… А потом я подумал, может, позвонить вам все-таки.

— И молодец, что позвонил, — похвалил Демидыч. — А как ее зовут, фамилия?

— Зовут Ирина. Кажется, Николаевна. Фамилию я не спрашивал. Но точно знаю, что она врач восьмой бригады.

— Как выглядит?

— Молодая совсем, двадцати пяти еще нет, маленькая блондинка, серьезная очень…

— А она как-то мотивировала свой интерес?

— Нет вроде. Так, слово за слово, разговорились, я ее чаем угостил, она… ну, в общем, хорошенькая. Я и разболтал все. — Он протяжно вздохнул. — Не надо было, наверно?

— Спасибо, что позвонил, — не стал отвечать Демидыч. Он скомканно попрощался и закончил разговор, даже не попросив Виктора обязательно звонить и впредь, как только кто-то проявит интерес к погибшему журналисту.

Он просто не умел делать два дела одновременно, а сейчас нужно было срочно обдумать внезапно возникшую информацию. Демидыч вспомнил, что в акте вскрытия Кропоткина, который Щербак приносил, упоминалась некая Сибирякова И. Н., врач линейной бригады «скорой помощи». И номер бригады там, кажется, был указан — восьмая.

Что же это получается?

Демидыч позвонил в справочную службу «Скорой помощи» и наплел душещипательную историю, что он один из пострадавших в ДТП на улице Нагатинской, что ему оказывала помощь Ирина Николаевна из восьмой линейной бригады, что в суматохе она обронила фонендоскоп и, наверное, уже отчаялась его найти, а он вот выписался из больницы и теперь хочет вернуть… Дурацкая, конечно, история, совершенно неправдоподобная, но тетка на коммутаторе оказалась настолько усталой и замученной, видимо был конец дежурства, что не стала ничего перепроверять, даже фамилию «пострадавшего» не спросила, просто пошуршала какими-то страницами и выдала:

— Бригада восемь, Сибирякова, пишите телефон…

Телефон станции «Скорой помощи» Демидыч записал, хотя он был ему не особо нужен. Главное, все подтвердилось: некая Сибирякова выезжала и к Кропоткину, и на ДТП, где погиб Эренбург.

Что же, в самом деле, получается? Демидыч несколько растерялся. С одной стороны, врачи «Скорой» вызовы не выбирают, куда пошлют — туда и едут. То есть как бы приехать к занемогшему Кропоткину и вколоть ему что-то, от чего он окочурился, теоретически эта Сибирякова не могла. А практически? Кто его знает. И на ДТП ее тоже послали, и приехала она туда, когда авария уже произошла. Получается, непосредственно к порче тормозов и прочему эта Сибирякова тоже не может иметь отношения.

Но с другой стороны… Она присутствовала и в момент смерти Кропоткина, и рядом с местом гибели Эренбурга. И зачем-то ходила потом в больницу расспрашивать о журналисте. Сообщница убийц? Послали ее ненавязчиво выведать, не заметил ли кто, как они тормоза уродовали? Но зачем? Зачем лишний раз светиться?

Демидыч понял, что сам он в этом не разберется, и пошел за советом к Денису.

Денис все выслушал и тоже задумался крепко и надолго.

— Сибирякову берем под наблюдение, — наконец выдал он свой вердикт.

— Думаешь, не впустую пробегаем? — переспросил Демидыч.

— Женщина в искомой нами организации точно есть, — изложил ход своих мыслей Денис. — Женщину видели в момент избиения Эренбурга, женщина потом пыталась привести его в чувство, женщины — это то, на что он так падок, и именно женщину наверняка подставляли ему, чтобы выяснить, насколько много он знает. Женщина-врач не может быть патологически глупа, а если она еще и хорошенькая, то Эренбург мог на такую клюнуть. Короче, надо проверять.

— Кстати, надо еще у Севы выяснить, не встречалась ли ему эта Ирина в списке Эренбурга.

Позвали Севу. Сева приволок целый ворох бумажек, демонстрируя, что он, бедный, просто закопался в этих эренбурговских женщинах.

— Ирина была… — вспомнил Сева, — и как раз со знаком плюс. Я с ней пока не встречался. Но зато успел поговорить с двумя другими барышнями. Ломонос Мария — двадцать шесть лет, блондинка, такая хладнокровная и подвинутая на карьере, менеджер по работе с персоналом в какой-то крупной фирме, и Чернышова Алла — двадцать девять лет, тоже блондинка, искусствовед, специалист по иконописи, работает в Пушкинском музее. И они мне, между прочим, рассказали, что вовсе даже Эренбург не скрытничал, а очень любил похвастать своими успехами. Нет, прямо так, в подробностях, он ничего не рассказывал, но обе барышни знали по крайней мере, что он готовит репортаж о серии убийств. Одна (Мария) знала, что речь идет об убийствах ученых. А второй (Алле соответственно) он сказал что-то в том духе, что благодаря своей гениальности вышел на след международной преступной группировки, о существовании которой русские менты и прокуроры даже не догадываются. Чернышова — это точно не наш случай, у нее алиби и на день нападения на Эренбурга, и на день смерти Кропоткина, и вообще, там сразу видно, что дамочка не от мира сего, из нее злодейка, как из меня балерина. А Ломонос я еще проверяю. Там тоже как бы алиби, но не особо устойчивое, и, что самое главное, познакомилась она с Эренбургом двадцать пятого июля — в тот самый день, когда он встречался с Кропоткиным.

Николай Щербак

Знатные российские сектоведы утверждают, что «Крименон», «Нарконон» и прочие саентологические структуры реально лишь вербуют новобранцев для секты. Саентологические вербовщики или регистраторы проходят интенсивные курсы агрессивного маркетинга, поэтому неподготовленному человеку очень трудно противостоять их уговорам.

В справедливости этого Николай смог убедиться на собственной шкуре, посетив один из регулярных семинаров в Гуманитарном оздоровительном центре. Для страховки решили идти вдвоем с Севой — мало ли как там все обернется, да и лишние глаза и уши могут оказаться кстати. Но вдвоем — не вместе, держались поодаль, не теряя друг друга из виду и при этом не показывая, что знакомы.

Стоило сыщикам немного задержаться в холле, как к ним тут же подкатили молодые люди с бейджами: к Севе — розовощекий юноша, а Николаю повезло больше — его взялась охмурять очень такая себе сексапильная девушка Даша Крылова (так значилось у нее на карточке). И эта Даша с замечательной улыбкой очень-очень настойчиво стала предлагать приобрести самую разную саентологическую литературу: «Дианетику», прочие труды «отца-основателя», брошюры по избавлению от наркозависимости, сборники советов для менеджеров и начинающих бизнесменов.

Нет, она не заставляла ничего покупать и даже не рассказывала, как представители крупной канадской фирмы, что только сегодня и только здесь можно купить это со скидкой в девяносто процентов, но отказать было действительно сложно. Одну книженцию Николай даже купил. При этом Даша попросила назвать свои фамилию, имя и отчество, пояснив, что это, дескать, нужно для их бухгалтерии, а потом подвела Николая к столику, вручила ему голубой листочек-анкету и попросила заполнить, пока она принесет выбранную Николаем книгу, а то, видите ли, та, что в руках, — это типа витрина.

Форма регистрации оказалась просто супер: кроме ФИО требовалось вписать дату и место рождения, род занятий, адрес, домашний и рабочий телефоны, сведения о семейном положении, количестве и возрасте детей. На обратной стороне было еще около десятка вопросов вроде «Вы испытывали когда-либо затруднения в общении с коллегами и подчиненными?», «Вам случалось забывать о важных встречах?», «Вы подвержены стрессам и перепадам настроения?», «Вы довольны своей зарплатой?» и прочее.

Сева, тоже купивший какую-то брошюрку, оказался за соседним столиком. Сыщики без слов договорились, что Николай заполнит анкету правдиво, то есть честно признается, что он частный детектив, а Сева напишет заведомую чушь, если что — Сева прикрывает.

Даша вернулась с книжкой, с профессиональной быстротой просмотрела анкету и на строчке с родом занятий вроде бы не остановилась, но не попрощалась и не убежала к следующему потенциальному клиенту, как сделал Севин регистратор, а взялась лично проводить Николая в зал.

— Я очень рекомендую вам записаться на курсы по улучшению жизни, — проворковала она, беря сыщика под руку. — А еще у нас есть курсы по развитию эффективности бизнеса, по улучшению в области семейных отношений…

— Даже не знаю, найду ли для этого время… — попытался, не особо упорствуя, отговориться Николай.

— А для этого у нас тоже есть курсы: «Как распорядиться временем», «Как эффективно расходовать личностный ресурс». Вы подумайте, пока будете слушать лекцию, а потом подойдите ко мне, и я все оформлю.

После этого она мило попрощалась и совершенно безвозмездно подарила Николаю несколько рекламных буклетов и настольный перекидной календарь с символикой «Морской организации».

Народу набралось прилично: несколько сотен. За Николаем сидели два молодых паренька, студенты скорее всего. Один жаловался другому, что девушка, на которую он запал, желает встречаться только с саентологом, а девочка — супер, поэтому вот пришлось записаться на курсы и таскаться на семинары, а она все равно не ведется, пока нет сертификата, — говорят, такие дают тем, кто перешел на третью ступень. Сева сидел еще на ряд дальше и, похоже, кадрил соседку, и она, похоже, кадрилась. Во всяком случае, хихикали они как давно и близко знакомые. На трибуну поднялся мужик в идеально сидящем костюме со строгим галстуком и при этом невероятно жизнелюбивой внешностью «своего парня» и, периодически тыча указкой в развешанные за спиной графики и диаграммы, начал грузить о современной науке душевного здоровья. Слово «саентология» он не произнес ни разу, но Хаббарда помянул и долго объяснял, что сегодня у человечества появилась надежда изменить жизнь к лучшему, что собравшиеся здесь уже самим фактом своего прихода подарили себе шанс приобщиться к современной науке душевного здоровья. «Дианетика» он произнес с придыханием и восторгом:

— Десятилетия интенсивных исследований, открытий, проб, ошибок и испытаний на самом себе — вот путь Рона Хаббарда к книге «Дианетика: современная наука душевного здоровья». У нас с вами появилось первое за всю историю человечества популярное руководство о человеческом разуме, о том, как правильно использовать его безграничные возможности, написанное просто и понятно для каждого, способное помочь каждому, кто хочет в корне изменить свою жизнь.

Первого оратора сменил другой, такой же жизнерадостный, но посолиднее и постарше. Этот начал толковать о стрессах, конфликтах и невозможности самореализации… Потом вышел третий… Слушать без допинга становилось все тяжелее. Зал разделился на две неравные части: одни внимали с восторгом, ловили каждое слово, даже что-то конспектировали, другие заметно скучали, некоторые просто вставали и уходили. Николай решил досидеть до конца, но постарался абстрагироваться от летящих со сцены глубокомысленных лозунгов и банальных истин. Полистал купленную книжку. Начиналась она с краткой биографии Хаббарда. Тошнотворно славословной.

«…Еще в раннем возрасте Рон ступил на путь открытий и самоотверженного служения своим ближним… К девятнадцати годам за его спиной было более 400 000 километров путешествий, во время которых он изучал культуру Явы, Японии, Индии и Филиппин…

В начале тридцатых ступил на литературную стезю, для того чтобы финансировать свои исследования, и вскоре стал одним из наиболее читаемых беллетристов…

Возвратившись в США в 1929 году, Л. Рон Хаббард возобновил свое образование, изучая математику, технические дисциплины и новую в те времена науку — ядерную физику, запасаясь знаниями, которые в дальнейшем столь пригодились в его исследованиях…

В начале Второй мировой войны Рон поступил на службу в военно-морские силы Соединенных Штатов в чине младшего лейтенанта и командовал противолодочными сторожевыми катерами. В 1945 году, частично ослепший и искалеченный в результате ранений, которые он получил во время боевых действий, Рон Хаббард был признан инвалидом. Однако, применяя свои теории о разуме, он не только смог помочь своим раненым товарищам по оружию, но также восстановил собственное здоровье.

ЛРХ путешествовал в своем доме на колесах под названием «Синяя птица», который он называл «наземной яхтой». Он посещал различные давно знакомые места в центральной части Калифорнии. Однажды на заправочной станции он столкнулся с мотоциклистами из банды «Ангелы ада». Несколько помощников, с которыми Рон путешествовал, были в ужасе, ожидая приближающейся стычки. Но в следующий момент бандюги уже проверяли масло и шины фургона ЛРХ. А один из них отправился куда-то, чтобы купить мясо для собаки, путешествовавшей с ЛРХ. И пока все это происходило, предводители банды окружили ЛРХ, слушая с открытыми ртами, как он рассказывал о разных видах мотоциклов, на которых он объездил четыре континента.

Группа лошадей следовала за Роном по пятам во время его ежедневных прогулок. Их даже стали называть «большими собаками». Лошади тыкались носами в правый карман его куртки, который всегда был набит морковкой и другими лакомствами…»

Все это живо напомнило Николаю лениниану, причем для самых маленьких. Этакие сказки «Ленин и дети», «Ленин в Разливе», «Зеленая лампа Ильича» и «Ходоки у Ленина». Та же стилистика: отец народов, радетель о благе человечества, кристальной души человек, замечательный и в большом, и в малом.

«…В целом работы Рона Хаббарда насчитывают 40 миллионов слов лекций, книг и других материалов. Все вместе это составляет бессмертное наследие Л. Рона Хаббарда, который покинул этот мир 24 января 1986 года. Однако то, что его нет с нами, ни в коем случае не означает, что его дело прекратило существовать, ибо в руках читателей находятся сотни миллионов экземпляров его книг и миллионы людей ежедневно используют его методики для улучшения своей жизни. Можно сказать, что Рон Хаббард остается самым верным другом для всего человечества».

Книжку захотелось забыть тут же под сиденьем.

На что они вообще рассчитывают, интересно? Ну, может, в Америке у народа окончательно мозги атрофировались — у них там уже три поколения выросли на идиотских комиксах и не менее идиотских мультиках, но в России-то обыватель по-прежнему прагматичен. Ну смотрят бабы-домохозяйки сериалы, возможно, и от такой саги о храбром Роне прослезились бы. Но не домохозяйки же цель вербовщиков.

Как им с такими лекциями и такой литературой удается морочить людям головы? Этого Николай, хоть убей, не понимал.

Однако лекция благополучно закончилась, последний оратор предложил задавать вопросы, народ потихоньку потянулся к выходу, где уже столпились молодые люди с бейджами, чтобы немедленно записать всех желающих на всяческие курсы. А Николай, подмигнув Севе, подошел к серьезному блондину без бейджа, который всю лекцию простоял у бокового выхода.

— На пару слов, можно? — поинтересовался он.

Блондин явно был из секьюрити. Таковых Николай насчитал в зале человек двадцать, половина не шифровалась, торчала между рядами внаглую, а вторая половина ненавязчиво смешалась с публикой и умело изображала из себя заинтересованных слушателей. Но сыщику наметанным взглядом ничего не стоило их вычислить.

Из двух десятков бодигардов он выбрал именно блондина, поскольку тот, несомненно, был, во-первых, начальником, а во-вторых, наверняка саентологом. Об остальных трудно было сказать что-то определенное, а этот стопроцентно понимал, о чем идет речь и чего ораторы недоговаривают, это на его каменном лице прочесть было можно — если уметь читать, конечно.

— Есть проблемы? — Блондин слегка напрягся, совсем чуть-чуть.

— Не проблемы… — Николай выдал самую простецкую из своих улыбок. — Спросить хотел… Я, короче, частный детектив. Тут человек один на ваш семинар приходил. Вот, — Щербак сунул блондину фотографию Эренбурга. — Журналист, немец, фамилия Эренбург, зовут Константин. Я тут одно дело расследую…

Блондин бросил взгляд на снимок, и в его лице что-то изменилось. Мгновенно промелькнуло, и снова вернулась бесстрастная маска. Узнал? Или просто сообразил, что Николай пришел на семинар не из интереса к дианетике, а что-то вынюхивать?

— Короче, мне надо бы узнать, когда он приходил, с кем разговаривал. Понимаете, это может оказаться важно… А, и это… он, наверно, анкету заполнял, то есть типа можно узнать…

— Я никогда не видел этого человека.

— Он, наверное, интересовался человеком по имени Джеремайя Джонсон… Ну я так думаю, что он мог им интересоваться. Этот Джонсон, он по вашей части, тоже саентолог…

— Я вам уже сказал, что никогда не видел этого человека.

— Ладно, спасибо, пойду спрошу у кого-нибудь еще. — Щербак сделал шаг в сторону, но блондин тоже сделал шаг и корпусом преградил ему дорогу:

— Пойдемте со мной, пожалуйста.

— Куда пойдем?

— Выйдем. Вы подождете, а я сам все узнаю.

— Да не утруждайтесь, что мне, сложно спросить вон у тех парней? — продолжал играть простачка Николай. — Или у этих… у слушателей, может, они уже раньше тут бывали и видели…

— Нет. — Блондин оттер Николая к двери и легонько вытолкнул в коридорчик. Там стоял ряд кресел, и охранник жестом предложил: — Посидите покурите, я сейчас вернусь.

Он взял фотографию и ушел обратно в зал, прикрыв за собой дверь. Щербак попытался пройти за ним, но в двери возник приземистый качок, который бесцеремонно вдавил сыщика обратно в кресло и, как бы компенсируя невежливость, протянул пачку облегченных «Мальборо» и щелкнул зажигалкой.

Блондин вернулся минут через пять — семь, Николай как раз успел докурить и размышлял, куда бы бросить окурок, — урны поблизости не было, и так пепел пришлось стряхивать под ноги на ковровую дорожку.

— Этого человека никто здесь не видел, — твердо заявил блондин, возвращая снимок. — Если он и посещал семинар, то вопросов не задавал и регистрационную анкету не заполнял.

— А видеозапись у вас тут ведется? — не удовлетворился Щербак.

— Нет.

— А с кем-нибудь из начальства я могу поговорить?

— Нет.

— А может, вы мне расскажете о Джеремайе Джонсоне?

— До свидания. — Блондин кивнул помощнику, тот растопырил руки, как баскетболист под корзиной, и потеснил Николая к боковому выходу.

— А когда у вас следующая лекция? — прокричал Щербак блондину, пятясь под натиском качка, но блондин не удостоил его ответом.

Денис Грязнов

Зачем Эренбург все-таки записал передачу «Эврика»? Этот вопрос не давал покоя Денису несколько дней. Собственно, даже не этот, а более конкретный: кто владеет полной информацией обо всех научных разработках в стране?

Если предположить, что организация, занимающаяся устранением ученых, существует, то возможны два варианта: это серьезная киллерская структура, которая выполняет заказы на ученых — в ряду других заказов, — или это контора, созданная специально для ликвидации ученых.

Эренбург, очевидно, предполагал второе. Но, так или иначе, тот, кто руководит организацией — во втором случае, или тот, кто является заказчиком — в первом, отбирает жертвы по какому-то принципу.

Все в один голос утверждают, что покойники были Учеными с большой буквы. Но определенно Ученых с большой буквы в России больше пятнадцати человек. Почему эти были убиты первыми? Что будет с остальными? Они убийц не интересуют? Почему? Ликвидации подлежат только некоторые большие ученые? Тогда по какому принципу они отбираются? Или остальные на очереди? Но опять же — почему очередность именно такова?

Тот, кто отбирал жертв и устанавливал очередность, непременно должен быть сведущ во всех хитросплетениях современной российской науки. О крупнейших проектах, перспективах и персоналиях он должен знать все или почти все. Ни саентологи, ни соросовский фонд, сами по себе, вероятно, не соответствуют таким требованиям. Но и саентологи и Сорос могли обзавестись суперинформированным осведомителем.

И в принципе личности, приглашенные Венцелем на передачу, по мнению Дениса, как раз и были такими — суперинформированными. И сам ведущий Марк Венцель, профессор, лауреат Всероссийской премии за выдающийся вклад в популяризацию науки, — поскольку популяризирует, очевидно, постоянно варится во всем этом. И оба академика: Сергей Беспалов (РАН) и Рафаил Арутюнян (РАМН) — наверняка заседают в дюжине комитетов и комиссий, где обсуждаются и достижения, и планы, и финансирование. И замминистра образования Ефим Полянчиков, и член совета по делам науки при президенте РФ — Герман Сысоев. Этим просто по должности положено много знать.

Денис еще раз посмотрел запись и снова ничего из нее полезного не почерпнул. Потом позвал Макса и попросил:

— Проверь, пожалуйста, вот этих товарищей по списку. Не связан ли кто-нибудь из них с саентологами или Соросом? Меня интересуют даже самые незначительные намеки на возможность таких связей.

— О’кей, — буркнул хакер. — Это потенциальные жертвы или злодеи?

— Не знаю пока, — отмахнулся Денис.

Без поллитры тут не разобраться. А пуще того без компетентного и незаинтересованного консультанта. Денис созвонился с помощником Беспалова Борисом Рудольфовичем Керном, и тот любезно согласился его принять. Причем немедленно.

И Борису Рудольфовичу Денис не был склонен доверять абсолютно, ибо не был уверен в его незаинтересованности и компетентности: все-таки Борис Рудольфович присутствовал при разговоре Эренбурга с Беспаловым, и именно от него информация могла просочиться к злодеям. А с другой стороны, чем более он компетентен, тем больше сам подходит на роль злодея. Но выбора особого у Дениса не было. Только слушать, а потом проверять.

— А я, признаться, думал над этой загадкой, — очень тепло, как старого приятеля, поприветствовав Дениса, заявил Борис Рудольфович. — И, признаться, ничего не придумал. А как ваши успехи?

— Вот, — Денис развел руками, — пришел к вам за консультацией. Просветите: кто знает о нашей науке и ученых если не все, то почти все?

— Кто может объяснить, почему были убиты именно те, кто был убит? — сразу же понял, куда он клонит, помощник Беспалова.

— Именно.

— Ну возьмется объяснять всякий. Всякий — и имеющий отношение к науке, и не имеющий. Слышали анекдот: как жаль, что люди, лучше всего разбирающиеся в геополитике, не идут в депутаты, потому что уже работают кондукторами, продавцами и таксистами?..

— А кто все-таки реально сведущ в этом вопросе? — усмехнулся Денис.

— Не знаю. Но предвижу: разговори вы десяток маститых академиков и чиновников от науки, получите столько же непохожих мнений.

Денис недоверчиво хмыкнул:

— Неужели?

— Уверяю вас. Вернее… — Борис Рудольфович задумчиво запустил пальцы в бороду. — Вернее, первое и основное положение будет одно и то же: наша российская наука больна, и смерти ученых — рецидив этой болезни. А уж о причинах, симптомах, прогнозах и панацеях — тут вам каждый расскажет свое, личное, наболевшее.

— В каком смысле больна? Денег нет, утечка мозгов и прочее?

— Да разве же дело только в деньгах и утечках?! Утечка, несомненно, сыграла свою важную роль: за границей оказалось среднее научное звено. Корифеи и авторитеты не уезжали по идейным соображениям, зеленую молодежь не очень-то ждали на Западе, вот и ехали младшие и старшие научные сотрудники. И от этого практически разрушилась связь между генераторами идей и рабочими лошадками…

— Между кем и кем?

— Между профессорами да академиками и аспирантами. Не секрет ведь, что большинство черновой работы приходится именно на долю аспирантов. А разрушилась отлаженная система — естественно, снизилась производительность, увеличилось время, нужное, чтобы гипотеза получила подтверждение или была опровергнута, короче говоря, мы начали катастрофически отставать. И деньги, разумеется, важны. Наука стала вещью очень дорогой, потому что все классические задачи давным-давно решены, причем не только в физике с математикой, но и в гораздо более молодых дисциплинах. Я имею в виду те задачи, которые можно решить с помощью карандаша, бумаги и нехитрых, дешевых экспериментальных установок. А многомиллиардные проекты неосуществимы без развитой инфраструктуры, которая у нас отсутствует. Поэтому в гонке за патентами, в которую вырождается современная наука, мы опять-таки безнадежно отстаем. Делаем хорошую мину при плохой игре, как-то барахтаемся, доедая свой интеллектуальный и творческий ресурс. Но, по сути, единственная наша надежда на очередную научно-техническую революцию. Количество научных знаний настолько разрослось, что не существует более людей-монстров вроде Льва Давидовича Ландау, способных охватить одновременно все в физике, или, скажем, в математике, или в химии. А через несколько десятилетий мы просто захлебнемся в потоке информации, и придется что-то делать с самим человеком. Может быть, искусственными методами повышать интеллектуальные способности. И вот тогда, в этом далеком, но уже обозримом будущем… В общем, неизвестно, какую роль тогда будут играть деньги и социальное благополучие общества. Поскольку научный мир управляется несколько иными законами, нежели весь остальной, то смею вас уверить, в науке коммунизм не опасная утопия, а, возможно, осознанная необходимость.

— Интересная точка зрения, — заметил Денис. — К сожалению, не могу вступить в полемику на равных, не владею предметом…

— Я, собственно, не дошел еще до главного, — рассмеялся Борис Рудольфович. — Главное и самое неприятное состоит в том, что общественное сознание, друг мой, отчаянно деградирует. В том числе и сознание элиты нашего общества. И особенно остро это чувствуется в последнее время, когда окончательно вымерли люди, получившие настоящее, добротное классическое образование, а их ученики, с образованием похуже, разрознены, и не представляют собой единого социального слоя. В политическую элиту пролезли люди невежественные и безграмотные, в том числе и те, от которых зависит финансирование науки и вообще ее развитие. Ученые вынуждены морочить головы чиновникам, выпрашивая деньги, а морочить головы лучше всего могут конечно же не ученые, а проходимцы от науки.

— Ну тут вы, по-моему, утрируете, — не согласился Денис. — Совсем уж невежественных болванов в Министерстве науки и образования, наверное, не держат…

— Однако же ни Платонов, ни быстрых разумом Невтонов вы там тоже не найдете. Лет десять назад, например, государство раскошелилось на сто двадцать миллионов рублей под проект извлечения энергии из камня. По тем временам очень большие были деньги. Самому Ельцину докладывали, он лично давал добро. Как вы думаете, хоть сколько-нибудь образованные чиновники могли купиться на столь несусветную чушь? Деньги, разумеется, исчезли, а об извлечении энергии из камня с тех пор что-то больше не слышно.

— Но это было давно, может, сейчас все не так ужасно?

— Ничего не изменилось, — отмахнулся Борис Рудольфович. — Не так давно слышал об очередном революционном проекте, естественно под эгидой Министерства по делам науки: новосибирские медики создали нейтринную пушку… которая позволяет потоком нейтринного излучения лечить онкологические заболевания. Как вам это?

— Не знаю, — пожал плечами Денис.

— Ну вам простительно, вы, наверное, юридический заканчивали и в школе углубленно физику не изучали. Но любой успевающий студент физического факультета сразу скажет, что это очередная мистификация. Чтобы убедиться в этом, не требуются никакие комиссии или проверки. Нейтрино свободно проникают сквозь толщу земного шара без поглощения. Как же они могут взаимодействовать с телом пациента, а? Но деньги-то уже выделены и потрачены. Насколько я помню, на сегодняшний день в России более ста восьмидесяти академий! Общественных ВАК несколько меньше, но вполне достаточно, чтобы окончательно дискредитировать науку. Лично знаю нескольких «ученых» с двумя и даже тремя степенями доктора наук, кои ничего общего с наукой не имеют. А самое жуткое — это появление сомнительных докторов медицинских наук и профессоров медицины.

— Вообще-то мы несколько отклонились от темы, — заметил Денис. — Но я все же хочу понять: неужели чиновнику от науки так же просто заморочить голову, как простому обывателю?

— Простой опыт. Сейчас я вам докажу, что все предметы одинакового цвета, хотите?

— Но это же не так…

— Естественно. Вы это видите, то бишь экспериментальным путем можете опровергнуть данное утверждение. Но вы попробуйте теоретически это сделать. Как, собственно, и приходится нашим чиновникам, когда им представляют бумаги о нейтрино или энергии из камня, а пуще того — вакуума. Они пощупать и увидеть не могут, а на бумаге все выглядит чрезвычайно стройно и убедительно.

— Хорошо, доказывайте.

— «Физики продолжают шутить» не читали?

— Нет.

— Ну и прекрасно, вам определенно понравится. Вообще-то пример впервые печатался в книге «A Stress Analysis of a Strapless Evening Gown» еще в шестьдесят третьем году, а потом уже у нас — в переводе. Итак, теорема: Скажем, все лошади имеют одинаковую масть. Докажем по индукции. Очевидно, одна лошадь имеет одинаковую масть. Пусть X лошадей имеют одинаковую масть, покажем, что из такого предположения вытекает, что и X + 1 лошадей имеют ту же масть. Возьмем X + 1 лошадь, одну удалим, тогда оставшиеся X по предположению имеют одинаковую масть. Вернем удаленную лошадь в табун, а вместо нее удалим другую. Получится снова X лошадей, согласно предположению, все они одной масти. Так повторим X + 1 раз и убедимся, что все лошади одной масти. Вот и все доказательство. Вы уже видите дыру в нем? — Борис Рудольфович протянул Денису листок со своими заметками.

— Не вижу, — признался Денис. — Но она ведь там есть?

— Разумеется. А пока вы ее ищете, излагаю «следствие первое»: все предметы имеют одинаковую окраску. Доказательство: доказывая первую теорему, мы никак не использовали конкретную природу рассматриваемых объектов. Поэтому в утверждении «если Х — лошадь, то все Х имеют одинаковую окраску» можно заменить «лошадь» на «нечто» и тем самым доказать следствие. Можно, кстати, заменить «нечто» на «ничто» без нарушения справедливости утверждения. Можно доказать и «следствие второе» — все предметы белого цвета. Хотите?

— Нет, пожалуй…

— Как желаете, хотя из этого следствия можно было бы извлечь еще массу интересных вещей. Например, доказать, что Александра Македонского не существовало, ведь его Буцефал был, как известно, черным…

— Достаточно, — взмолился Денис. — У меня и так уже переполнение, а на мой вопрос вы не ответили.

— А предыдущие мои построения и были частью ответа.

— Да. Это я понял: чиновники и члены всевозможных комитетов в реальных достижениях и проблемах науки разбираются из рук вон плохо. А как быть с учеными? Они тоже сидят каждый в своей скорлупе, видят только свой кусок и остальным не интересуются?

— Ну почему же? Вот мой дражайший шеф, Сергей Сильвестрович, вполне сведущ не только в родной физике низких температур, но и в прочих естественнонаучных областях, и в технике, и в технологиях. До Ландау ему далеко, но академик он самый настоящий. Да подавляющее большинство действительных членов РАН и РАМН — люди, не скованные узкими рамками своих специальностей. Однако вы же ищете не просто человека сведущего, вы ищете преступника?

— Ну, в общем, да. Преступника, пособника, может быть невольного пособника…

— А вот тут я вам помочь не могу.

— Вернее, не хотите.

— Да, вы правы, не хочу.

— Хорошо, тогда более конкретный вопрос. Эренбург проявил в свое время сильный интерес к телевизионной передаче «Эврика». Записал ее на видео, несколько раз просматривал, и, я уверен, не просто из академического интереса. Тем более что передача была посвящена как раз убийствам ученых…

— Да, я помню этот выпуск, — кивнул Борис Рудольфович. — Венцель собрал тогда приятную компанию, хотя в целом, по-моему, получилось суховато и скучновато… А, я наконец сообразил! Вы считаете, что среди гостей Венцеля Эренбург разглядел организатора убийств. И вы окольными путями пытались добиться от меня того же.

— Это не совсем так… — попытался возразить Денис, но Борис Рудольфович не дал ему договорить:

— С Венцелем я могу вам организовать встречу. Это совершенно элементарно, он большой друг Сергея Сильвестровича, я и сам с ним хорошо знаком, думаю, он мне не откажет. А у вас появится прекрасная возможность ознакомиться еще с одним взглядом на нашу современную науку, да и о своих гостях, среди которых вы ищете преступника, он может рассказать гораздо более подробно, чем я.

— Ну хорошо, — согласился Денис.

А что было еще делать? На самом деле, он не думал, что Борис Рудольфович вот так вот наотрез откажется от прямого разговора. Порядочность им двигала или трусость, трудно сказать. Скорее порядочность, чего бы ему бояться, если сам непричастен? Наоборот, свалил бы на кого-нибудь, подставил фигуру поодиознее, чтобы сыщики зубы сломали, пытаясь расколоть маститого академика…

— Вот и договорились. Я сегодня же попробую связаться с Марком Георгиевичем и потом перезвоню вам.

Николай Щербак

Боковая дверь захлопнулась перед носом Николая, и качок замер за стеклом в почетном карауле. Щербак прошелся к главному входу посмотреть, где там Сева, Сева как раз вышел и мило прощался со своей новой знакомой. Николай выкурил еще сигаретку, чтобы дать возможность блондину доложить начальству, если он еще не успел этого сделать. Им наверняка нужно некоторое время, чтобы решить, стоит возиться с сыщиком или плюнуть и забыть.

Если Эренбурга били саентологи, то интерес частного детектива им определенно не понравится. Они должны хотя бы попытаться более подробно узнать, насколько Николай в курсе их деятельности, а для этого попробуют, очевидно, сесть на хвост, может быть, рискнут подсунуть «жучка», если еще не подсунули: и блондин и качок несколько раз хлопали его по плечам — уже могли навесить «насекомца». Но осматривать одежду прямо здесь Николай не стал, это можно сделать в офисе.

Убедившись, что Сева его видит, Щербак медленно пошел по улице. Машину он оставил на стоянке — пешком слежку выявить легче, а когда Николай оторвется, Сева проводит топтунов в худшем случае обратно в центр, а в лучшем — куда-нибудь еще. На «базу». У них же должна быть база? И дальше, засев поблизости с фотороботами, можно будет проверить: среди саентологов ли окопались нападавшие на Эренбурга?

Он шел медленно, но у витрин не останавливался, ключей не ронял, шнурки не завязывал — короче, не делал ничего, что обычно делают люди, желающие проверить, нет ли за ними хвоста. Он просто выдерживал темп — достаточный, чтобы хорошо видеть в стеклах стоявших у тротуара машин шагов на двадцать назад. Дальше отпускать его не должны, а ближе подходить побоятся. Однако никого подозрительного пока заметно не было. Николай свернул, пересек улицу, постояв на светофоре, снова свернул и снова не увидел никого достойного внимания. Только голова Севы мелькнула над толпой спешащих по своим делам прохожих.

Либо они плюнули и забыли, либо классные спецы, а таких без пары уловок не вычислить.

Николай присмотрел троллейбусную остановку и троллейбус, как раз приближающийся к ней, еще чуть-чуть замедлил шаг, чтобы поравняться с троллейбусом, когда посадка-высадка закончится, и успеть заскочить в последний момент. Он отвлекся буквально на секунду, сосредоточившись на троллейбусе, и в этот момент из двери парадного, выходящего прямо на улицу, стрелой вылетела рука, схватила Николая за лацкан пиджака и втащила в прохладную темноту подъезда.

Там пахло плесенью, мочой и дорогой туалетной водой — странная смесь, впрочем, родные запахи подъезда — моча и плесень, парфюмом несло от руки, все еще не отпускавшей пиджак.

Их было двое. Глаза после яркого света улицы почти ничего не различали в темноте, кроме смутных очертаний двух могучих фигур. Николай инстинктивно зажмурился, чтобы дать глазам привыкнуть к новому освещению, и это спасло их — глаза. Что-то просвистело в воздухе и полоснуло по лицу. Кожаный ремень, скорее всего. Острая боль рванула по бровям, переносице, стиснутым векам. Ремень просвистел снова и опустился на голову наискось, корябая пряжкой лоб, снова переносицу, щеку.

Николай сбросил державшую его руку, прикрыл локтем голову. Где же Сева?! Тут уж не до конспирации. Зрячий, Щербак мог бы побороться и с двоими, но без глаз он был беспомощен как ребенок. Из-под век текло ручьями. Слезы вперемешку с кровью.

Ремень больше не свистел, но в ход пошли деревянные дубинки — молотили по плечам, по руке, прикрывавшей голову, по бокам. Николай попытался прорваться, протаранить противников, выскочить на улицу. Там люди. Помочь не помогут, но злодеев спугнут. Рывок на волю закончился ударом под дых. Николай отлетел к стене, собирая на одежду заплесневевшую побелку.

После этого началось собственно избиение. До того уроды, оказывается, только разминались. Николая избивали упорно, ногами по икрам и коленным чашечкам, в пах, по почкам, по корпусу, дубинками по бокам и спине. Когда сбили с ног, начали топтать ногами, пинать. Казалось, это длится бесконечно долго. Боли Николай уже не чувствовал, тело вообще существовало как бы само по себе, а сознание — отдельно. Работали злодеи абсолютно молча: ни слова, ни полслова: за что бьют, почему бьют?

Николай почувствовал, что за телом вот-вот отключится и сознание, когда со скрипом распахнулась дверь и раздался голос Севы:

— Вы чего тут, мужики? Помочь, может?

И в тот же момент где-то вверху в подъезде — скрипучий старушечий окрик:

— Сейчас вас милиция, хулиганы проклятые!

Щербак все-таки вырубился. Он не видел, как схлопотал дубинкой по голове Сева, успев тем не менее помахать кулаками и ногами: как минимум одно ребро хрустнуло под его ботинком и по меньшей мере два зуба были выплюнуты на пол. Не видел Николай, в каком состоянии покидали подъезд злодеи и как тут же без шума, пыли и сирен прибыла милиция.

За неимением других клиентов Севу — снова дубинками, только теперь резиновыми, — загнали в «уазик», Николая просто забросили, раскачав на раз-два-три. Их отвезли в ближайшее отделение и, не слушая Севиных призывов о том, что настоящие бандиты не могли далеко уйти и нужно их догнать, что нужна «скорая» для Николая, менты заперли сыщиков в «обезьяннике», предварительно обыскав и отобрав документы, бумажники и телефоны.

На выяснение ушло часа два. Сева кое-как перевязал Николая, разорвав на лоскуты собственную футболку, бомжи, соседи по камере, одолжили воды — промыть раны. Потом, конечно, была и «скорая», и документы вернули, и даже деньги в бумажниках оказались на месте. Но никаких извинений сыщики так и не дождались. Напротив, жирный старлей, провожая, процедил сквозь зубы:

— Сами нарвались, пинкертоны сраные.

Денис Грязнов

Денис уже добрался до родной конторы, когда его внезапно посетило озарение: при N или X, как его называл Борис Рудольфович, равном двум, ни черта его рассуждения о белизне лошадей не работают. Вот и дырка. Жаль, что не додумался до этого раньше. Все понятно, голова трещала от обилия слов, но мог бы и допереть, укорил себя Денис. Все ведь просто, как три копейки.

Подумав немного, стоит ли сообщать о своей догадке Борису Рудольфовичу, Денис все же решил позвонить: пусть не радуется, что сыщики еще глупее чиновников. А тот, как ни странно, искренне восхитившийся сообразительностью Дениса, сообщил, что уже переговорил по телефону с Венцелем.

— Марк Георгиевич сейчас на своей даче в Переделкине, — сказал он, — дописывает книгу и в Москву в ближайшие пару недель не собирается. Но если у вас есть желание, можете навестить его в любой удобный вам вечер, он не против поговорить.

Денис решил ехать сегодня же — к чему откладывать в долгий ящик — но его планам не суждено было осуществиться. Потому что вначале явился с отчетом реактивный Макс, уже успевший просканировать всемирную паутину на предмет связей гостей Венцеля с Соросом и саентологами.

— Короче, шеф, — промычал хакер с набитым, как всегда, ртом, — сведения мои из разряда скорее сплетен, чем фактов. Год назад примерно в Интернете проскочила информация, что Полянчиков — замминистра по делам науки — получил от Сороса взятку в особо крупных размерах. Но дальше информации дело не двинулось. Полянчиков не прореагировал, в суд за клевету не подал, все заглохло само собой. Может, полюбовно договорились, а может, Полянчиков вообще был не в курсе, что кто-то на него бочку катит…

— А поподробнее?

— Поподробнее? — Макс напрягся, вспоминая. — Группа ученых Долгопрудного и Черноголовки, настроенных весьма патриотически, накатала открытое письмо на имя министра: дескать, отдельные большие чиновники от науки (а именно господин Полянчиков) готовы продать Родину вместе с ее интеллектуальным потенциалом за тридцать сребреников. И продают. А Сорос — патриот США, скрывающийся под лживой маской филантропа, — сеет смятение в рядах ученых и пытается развалить с таким трудом вроде бы начавшую возрождаться российскую науку. Хочешь, могу распечатать, посмотришь.

— Давай.

— Как хочешь, но история точно никакого продолжения не имела, и Полянчиков, заметь, до сих пор замминистра.

Но и статьи, отобранные Максом, Денис посмотреть не успел, поскольку явился Сева с пластырем на макушке и доложил о визите в Гуманитарный оздоровительный центр:

— Колян пока в больнице, накладывают швы, — так прозвучала цензурная часть его отчета, остальное состояло из витиеватых ругательств в адрес саентологов и ментов, причем ментам их досталось больше.

— Ну поехали разбираться, — предложил Денис. — А лучше я сам поеду, ты, по-моему, не совсем владеешь собой.

— Пистолет возьми, — посоветовал Сева.

Пистолет Денис, конечно, брать не стал.

Для начала заглянул в отделение милиции, где еще недавно парились Николай и Сева.

Начальник отделения, пожилой подполковник Мищенко с обвисшими усами и понурым взглядом, как оказалось, хорошо знаком с Грязновым-старшим. И, выяснив, что Денис не просто однофамилец, а тот самый племянник, которым Вячеслав Иванович так гордится, подполковник предложил пойти куда-нибудь попить кофейку.

Учитывая тот факт, что кофеварка «Бош» и пачка молотого кофе стояли тут же на приставном столике — только руку протяни, следовало расценивать это предложение как желание начальника поговорить подальше от подчиненных и без протокола.

Подполковник повел Дениса в забегаловку, расположенную довольно далеко от отделения, и разговор начал уже по дороге.

— Понимаешь, Денис Андреевич, — вздохнул он, — формально твои орлы написали заявление о нападении. И формально мы должны как-то на него реагировать.

— Реагировать тоже формально?

— А как иначе? Ты что же, ждал, что мы все бросим и помчимся саентологов арестовывать пачками? На каком основании? Да, твои в заявлении написали, что подверглись нападению именно саентологов, но при этом никаких доказательств у них нет. Они даже лиц не видели. Как они будут опознавать нападавших, по запаху, что ли?

— Например, по запаху, — кивнул Денис. — Вполне можно было пустить по следу собаку. От того подъезда до Гуманитарного центра пять минут бегом, вряд ли злодеи садились в машину. И сразу по горячим следам можно было хотя бы попробовать их вычислить.

— По горячим следам, как ты, наверное, знаешь, не получилось. Формально мои ребята приехали на вызов бабули-пенсионерки, которая по телефону заявила, что в подъезде кто-то дерется. Приезжает наряд, застает двух окровавленных мужиков, которых, естественно, задерживает. А что они там несут про сбежавших бандитов с палками, так, сам знаешь, чего только не придумывают хулиганы… Потом ведь разобрались, отпустили их. Хотя формально могли задержать на трое суток до выяснения обстоятельств.

— Ну ясно, а потом с собакой по оживленной улице уже бесполезно было ходить, — закончил за подполковника Денис. Хотя, скорее всего, никто никакую собаку ни по какому следу пускать и не собирался. Подполковник именно это, очевидно, и хотел объяснить, а все остальное только прелюдия к разговору.

Собственно разговор начался только в кафе, где подполковник заказал себе минеральную воду и стал глотать какие-то таблетки.

— Понимаешь, Денис Андреевич, — еще раз тяжко вздохнул подполковник, — этот Гуманитарный оздоровительный центр — уважаемая организация с большими связями. А мне до пенсии осталось пара месяцев. Но дело даже не в этом. Они тут обосновались довольно давно, второй год уже пошел. И никогда никаких инцидентов.

И еще они, наверное, приплачивают половине отделения, чтобы эти инциденты не протоколировались, если возникают, продолжил про себя Денис. Но вслух ничего не сказал. Теперь стало окончательно ясно, что от милиции помощи ждать нечего.

— Ты, конечно, можешь сходить туда сам. Начнешь их обвинять, они тебя выставят, ты окажешь сопротивление, нарвешься на скандал, они вызовут нас, мы формально будем вынуждены тебя задержать. И тем все и кончится, если они не станут обвинять тебя в клевете или еще в чем-нибудь…

— Ладно, спасибо за откровенность.

— Привет дядюшке, — впервые чуть улыбнулся подполковник. — И мой тебе совет: не связывайся ты с ними — затаскают по судам. Они это здорово умеют.

— Скажите, а подъезд после драки кто-нибудь специально осматривал? — Денис еще отнюдь не закончил. Даже из такого вот тихого саботажа можно было выжать гораздо больше.

— Нет пока…

— А можно мне при этом поприсутствовать?

Подполковник страдальчески закатил глаза и, очередной раз вздохнув, согласился.

Пришлось возвращаться в отделение. Там подполковник отрядил на задание двух оперов, которые без особого энтузиазма, но вполне профессионально осмотрели подъезд, где произошла драка. Сфотографировали следы крови на стенах и полу и отыскали осколки выбитых зубов. Потом опросили жителей подъезда и тщательно записали все показания, а драку слышали человека три. Одна женщина даже видела злодеев — мыла окно и заметила, как двое бегом выскочили на улицу как раз перед приездом милиции. Видела она их, правда, сверху и запомнила только одежду, но это уже было кое-что.

А главное — теперь формалист подполковник не сможет просто забыть об этой драке. Он может не форсировать расследование, вообще засунуть дело подальше в стол, но бумаги никуда не денутся, и в любой момент их можно будет извлечь из-под сукна — добротные, веские, оформленные по всем формальным правилам.

К саентологам Денис уже не пошел. Подполковник в данном случае был прав, предъявить саентологам ему было нечего, а рассчитывать на их откровенность — глупо. Не станут же они давать показания против самих себя.

Он вернулся в контору и обязал Агеева с завтрашнего дня засесть поблизости от Гуманитарного центра с фотороботами и проверить всех входящих и выходящих на портретное сходство. И когда оно обнаружится, тогда и появится предмет для разговора.

Ирина Сибирякова

С этого дня, как только выпадал свободный денек, Ирина приходила во двор на Алтуфьевском и усаживалась на скамейку в надежде узнать что-нибудь новое. Торопова она вычислила быстро — шатен. За рулем всегда был он. Но с приятелем своим почти никогда не расставался. Утром, часов около девяти, Торопов выходил из дому, заезжал за брюнетом, и они отправлялись в тренажерный зал, находясь там до обеда, — либо они там работали, либо вообще нигде не работали. Приятель жил недалеко на Бибиревской, и тренажерный зал был тут же рядом — в Бескудникове. Ирина однажды не поскупилась на такси и проследила утренний маршрут «объектов наблюдения». На этом, правда, ее успехи и ограничились, но сдаваться она не собиралась.

Если бы кто-нибудь спросил ее, что она, собственно, собирается обнаружить, чего хочет добиться, изображая из себя детектива, она бы вразумительно и не ответила. Но она располагала двумя фактами: подозрительный инфаркт Кропоткина и еще более подозрительная автокатастрофа, в которой разбилась «скорая». А Торопов с приятелем были и там, и там (поскольку с брюнетом Торопов не разлей вода, очевидно, и во дворе Кропоткина они находились вместе).

Наверное, поговори Ирина с мудрым человеком, с Лидией Федоровной например, та сказала бы: не лезь не в свое дело, такими вещами должна заниматься милиция. И это правильно, только… Только что могла Ирина рассказать в милиции, если бы решилась туда обратиться?

В крови Кропоткина обнаружена малая концентрация сердечного гликозида.

И что?

Вот именно, что ничего. Препараты из ряда сердечных гликозидов используют при лечении нарушения ритма, мерцательной аритмии например.

Борис Шаповалов так ей и сказал:

— Ничего подозрительного. Концентрация низкая, ну выпил старик таблетку-другую, когда почувствовал, что сердце покалывает. Наверное, еще утром выпил в день смерти.

— Но домработница же сказала, что он никаких лекарств не принимал, — возразила тогда Ирина.

— И ты ей веришь? Наверняка глупая баба, только и знает, как щи варить.

— И в акте вскрытия я не видела подробного описания состояния кожных покровов, не было у него следов от укола где-нибудь в неподходящем месте?

Борису, даже несмотря на очередную бутылку пива, эта тема надоела до чертиков:

— Кто стал бы его с лупой изучать, если труп не криминальный?! Может, он на кнопку сел — студенты подложили, или в метро — на чью-то авоську с гвоздями.

Бориса Ирине пришлось оставить в покое. Но он ее ни в чем не убедил. До этого инфаркта у Кропоткина с сердцем все было в порядке, Ирина специально поинтересовалась у участкового терапевта. Гастрит у него был, язву желудка подозревали, артрит лечил профессор, но на сердце никогда не жаловался и давление как у юноши: 125 на 80.

А между прочим, если здоровому человеку ввести внутривенно струйно четыре-пять кубиков сердечного гликозида, то у такого человека сердечный ритм нарушится необратимо. И это вполне может привести к смерти.

Так ли случилось с профессором, или ничего похожего не было вовсе, и вообще, кому понадобилось доводить Кропоткина до инфаркта и зачем — своими силами Ирина выяснить не могла. Но ведь исключить-то нельзя!

И в ДТП со «скорой» — пока журналиста готовили к отправке, а машина стояла во дворе больницы без присмотра, тормоза могли быть испорчены. На этот счет Ирина проконсультировалась у Миши.

Однажды как бы невзначай поинтересовалась:

— Миш, а как вывести из строя тормоза в автомобиле?

— А вам зачем, Ирина Николаевна? — Водитель удивился. — Вы же врач, а не наоборот?

Так что совсем уж незаметно и ненавязчиво все выяснить не вышло, но Ирина постаралась замять ненужные подробности.

— Я чисто теоретически.

— Ну чисто теоретически по-разному можно… — поскреб в затылке Миша. — Можно под капот залезть, отсоединить трубки и откачать тормозную жидкость, можно колодки изуродовать, можно педаль отпилить, наверное, еще как-то можно…

— Нет, педаль, колодки, капот — это не годится. Как бы так, чтобы быстро, надежно и не привлекая к себе внимания?

— Вам точно чисто теоретически? — насупился Миша. — Я вас плохому учить не хочу.

— Совершенно теоретически, — поклялась Ирина.

— Ну… Тогда, например, если машина, скажем, стоит с вывернутыми колесами… Водитель как бы припарковался и заранее колеса вывернул, чтобы потом выезжать проще было. Можно около колеса присесть и буквально в секунду перерезать одну трубочку — тормозная жидкость и стечет. Только эту трубочку я вам не покажу, не просите даже!

— Не буду. Мне же теоретически, понял?

Потом Миша целое дежурство еще подозрительно косился на Ирину, очевидно мучительно соображая, зачем ей понадобились такие знания? Но к следующему дежурству уже обо всем забыл. Или не додумался связать ее вопросы с аварией, в которой разбилась перевозившая журналиста «скорая».

Журналист ли должен был погибнуть в той аварии, водитель или фельдшер, которая тоже не выжила? И этого Ирина не знала. Так что в милицию ей идти не с чем. Доказательств нет, улик нет, есть только предположения, которые наверняка никто и слушать не станет. И есть два человека, которые… не дай бог, конечно, вдруг снова окажутся поблизости от очередного подозрительного трупа.

Как-то раз, придя на «лавочное дежурство», она обнаружила, что место ее занято воинственного вида старушенцией. Нацепив на кончик носа огромные очки, бабуля изучала передовицу «Известий». Покрутившись вокруг, Ирина не нашла другой скамейки, где можно было бы пристроиться, пришлось сесть рядом с пенсионеркой. И бабушка конечно же мгновенно отложила газету и поинтересовалась:

— Ждете кого-то?

— Да нет, я недалеко работаю, вот и прихожу сюда немного посидеть после работы…

— А кем вы работаете? — Старушка начинала «разгоняться».

— Секретарем, — бессовестно соврала Ирина. Ни за что не признаюсь, кем работаю, а то не отстанет, старикам только дай поговорить о болячках — не остановишь.

— Да-а, — протянула пенсионерка, — я, когда молода была, много работ поменяла: и на Братской ГЭС, и на целине, даже на Байконуре, а вот сейчас дальше магазина — ни шагу, совсем ослабла. Схожу за хлебушком, и домой — ноги крутит иной раз так, что и ступить больно, так что только в магазин и во дворик, с соседками поболтать.

— А что ж вы, бабушка, ноги не лечите?

— Лечу, внученька, лечу, да толку от этого никакого, так — пустая трата денег, а пенсия у меня маленькая — на хлебец да внукам на мороженое. Внучков у меня трое, старшенький уже школу заканчивает, а младшенький только-только пошел. Да ноги бог с ними, вот сосед у меня давеча всю ночь с дружками гулял — ох, голова болела!..

— А вы, бабушка, из какого подъезда?.. — как бы для поддержания разговора поинтересовалась Ирина. — У нас тут сотрудник где-то в этом же доме живет…

— Да вот из этого. — И старушка махнула высохшей рукой на подъезд Торопова. — Ой, как голова болела!.. Никогда со мной такого не было — вверху музыка бухает, а у меня в голове тоже бухает, да еще громче. А вчера в газете прочитала, что это… как его, клятого… резонанс. Если в него попал — все. И богу душу отдать недолго. Сосед, правда, нечасто гуляет, но давеча всю ночь шумели, никак угомониться не могли.

— Это такая светлая старенькая машина?

— Не-е, огромная, черная, как внучок мой говорит, «сарай на колесах». А светло-коричневая, такая поношенная, это у Валика из восемнадцатой. Тот вообще человек тихий, ну иногда машина эта рычит под окнами, я ведь на первом этаже живу, иногда даже среди ночи взрыкнет, а так его не слышно и не видно. Нелюдимый он какой-то. «Здрасте — до свидания» — и то через раз. А он, стало быть, и есть твой сотрудник?

Ирина раздумывала, что ответить: с одной стороны, подтвердишь, можно будет узнать побольше, а с другой — считай, крест на твоей конспирации, какой бы нелюдимый ни был этот Торопов, старушка не преминет ему разболтать, что сидела, дескать, с его коллегой, беседовали…

К счастью, старушка про свой вопрос мгновенно забыла или расценила молчание Ирины как молчаливое согласие. А может, Торопов как объект для сплетен ее не занимал. Другое дело — владелец «сарая».

— Вовка-то, крутой, когда месяцами не гуляет, а когда через день. Да так, что люди всю ночь заснуть не могут. Совсем всех извел — на него и писали, и звонили в исполком, а все без толку.

— Да-а, — посочувствовала Ирина, — бывает.

Посидев со старушкой еще немного, но больше ничего полезного не узнав и Торопова не дождавшись, Ирина отправилась домой.

Сыщики

Немногие знают, что московская прописка — это не юридический факт, а особое состояние души, которое позволяет не замечать многие житейские неудобства вроде внезапной проверки документов или хотя бы переносить их спокойно.

Ирина Сибирякова была коренной москвичкой, по крайней мере, ее папа с мамой и дедушки с бабушками точно родились в городе-герое и здравствовали тут и поныне, о чем нашлись сведения в телефонных и адресных базах данных, в которых пошуровал компьютерный гений Макс. Он достал оттуда домашний адрес и телефон Сибиряковой, и пока что для установления наружного наблюдения этого было достаточно.

В половине восьмого утра сыщики «Глории» сидели в своей «девятке» и ждали, когда же наконец из дома выйдет объект их наблюдения, у которого смена, то бишь рабочий день, начиналась с девяти часов. А ведь нужно было еще ехать.

Ирина Сибирякова жила в шестнадцатиэтажной башне на улице Удальцова. До работы она, видимо, добиралась на перекладных: сперва на маршрутке до метро «Проспект Вернадского», а оттуда с двумя пересадками к своей станции «Скорой помощи», на бульвар Яна Райниса. Хотя не исключалось, что до метро она может дойти и пешком. Сибирякова жила на третьем этаже в двухкомнатной квартире с балконом.

Щербак с Головановым уже не меньше получаса без особой надежды рассматривали ее окна, и вдруг Сибирякова появилась на балконе — всего лишь в легкой маечке, а вот что там на ней ниже пояса, сыщикам разглядеть, увы, не удалось. Сибирякова оказалась миниатюрной блондинкой, волосы собирала на затылке и носила очки, короче говоря, была бы похожа на учительницу, если б только выглядела посолиднее. А так — тянула на старшеклассницу, не больше. Однако же двадцать шесть лет, Первый мединститут, интернатуру закончила, никуда не денешься — настоящий доктор, все как у больших.

— Вот ведь, блин, мышка-норушка, — сказал Голованов. — Помяни мое слово, Коля, очень уж подозрительная барышня. Только две недели, как на «скорой» пашет, а уже вляпалась в такое совпадение: и на сердечный приступ Кропоткина — она, и на аварию с Эренбургом — тоже.

Об этом уже было достаточно говорено-переговорено, так что Щербаку вовсе не хотелось пускаться в новые досужие размышления. И потому он весело уточнил:

— Мышка — как? Мышка-«наружка»? Остроумно. Ценю. Шутка юмора — это мы понимаем, да…

— Над кем смеешься, начальник? — хмуро буркнул Голованов. — Над собой смеешься.

— Кто начальник? — возразил Щербак. — Кто тут у нас начальник?

Мышка-«наружка» исчезла с балкона.

В принципе Щербак был прав: и конкретно в их паре, да и в «Глории» (в отсутствие, разумеется, Дениса), старшим всегда считался Голованов.

И вообще, у Николая сегодня с самого утра мысли были повернуты не на объект наблюдения, а совсем в другую сторону. Он поминутно поглядывал на себя то в одно зеркало, то в другое. Со вчерашнего дня все никак не мог остановиться. После освобождения из обезьянника его голова представляла собой кровавое месиво, а вышел из больницы — голова как голова. Пока лежал на кушетке, пока его штопали, он изобретал изощренные ответы на ожидаемые подковырки коллег: «Ну и рожа у тебя, Шарапов, в смысле Щербак». Но кровь смыли, ранки аккуратно стянули скобками, ссадины заклеили телесного цвета пластырем — и никакой «шараповской рожи» не осталось. Собираясь сегодня на задание, Николай надел модную кепочку, правда, и остальной гардероб тоже пришлось подобрать по стилю: широкие светлые штаны, футболка навыпуск, расстегнутая веселенькая рубаха, сандалии на босу ногу, на нос, прикрывая пластырь, он водрузил темные очки и превратился из подозрительного и, главное, запоминающегося субъекта в ничем не примечательного прохожего — таких по улицам тысячи бродят. А в зеркало поглядывал потому, что врач, который скобки ставил, напугал, будто при травмах лобно-височной области, независимо от конкретного места их расположения, на вторые сутки гематомы могут переползти на глаза и даже на скулы и образовать огромные фингалы. Но пока ничего такого, слава богу, не происходило.

— Хотя я тебя, конечно, понимаю, — ехидно продолжал он, очередной раз взглянув в зеркало и в очередной раз ничего страшного там не обнаружив. — По Голованову, хорошего человека должно быть много, а хорошей женщины — еще больше. Само собой, что наша Серебрякова тебя раздражает.

Коля намекал на недавнюю связь Голованова с одной роскошной восьмидесятикилограммовой дамой. Роман прервался драматически: Голованов потратил на нее столько энергии, исчерпав даже свой неприкосновенный запас, что ему предложили походить в тренажерный зал, дабы восстановить некоторые кондиции. И это оказалось для него сокрушительным моральным ударом.

— Не Серебрякова, а Сибирякова, — поправил Голованов. — Серебрякова — это писательница, про Карла Маркса сочиняла. Как он у Клары кораллы воровал.

— Хорошая подготовка — половина успеха, — оценил Щербак. — Сознайся, энциклопедический словарь читал, прежде чем на дело пойти?

— Ну.

— Денискин любимый, «Кирилла и Мефодия»?

— Зачем задавать вопросы, на которые знаешь ответы? — нахмурился Голованов.

У Щербака между тем настроение было превосходное. Он хорошо выспался, плотно позавтракал и теперь чувствовал себя на все сто. А Севу, видимо, одолевали вовсе не радужные мысли.

— Опаздывает, — проворчал он, барабаня по рулю мелкой дробью восемью пальцами.

— Не торопится, — возразил Щербак. — Спорим на полтинник, что «Серебрякова» пойдет пешком?

— Спорим на два пива, что Сибирякова будет ждать маршрутку? — предложил свои условия Голованов.

Сыщики-приятели ударили по рукам.

В это мгновение дверь подъезда запищала (открывался кодовый механизм), и Сибирякова выскочила на улицу. Теперь выбор был за ней: маршруткой или пешком?

Она резким движением поправила очки на переносице, глянула налево и, особо не раздумывая, двинулась пешком по тротуару в направлении кинотеатра «Звездный», а значит, и метро «Проспект Вернадского».

— Не торопится, — сказал теперь уже Голованов.

— Как раз опаздывает, — сказал Щербак. — Гони пиво. И машину заводи.

— Это нечестно, — возмутился Голованов. — Ты же сам видел, как она назад посмотрела: нет ли маршрутки на подходе.

— Но ее нет, маршрутки твоей, и «Серебрякова» идет пешком. Заводи тачку и гони пиво!

Голованов, все еще бурча, медленно поехал за объектом наблюдения. Расстояние было классическим: не меньше тридцати метров и не больше пятидесяти. Вдруг молодая женщина по-птичьи вытянула голову и энергично замахала правой рукой. Еле ползущую «девятку» сыщиков обогнала «Газель». Обогнала и притормозила возле Сибиряковой. Сибирякова запрыгнула в салон, и машина поехала в сторону метро.

— Вот так-то, — веско сказал Голованов, тут же добавил газу. — Пиво за тобой.

— Ничего подобного! Это же не маршрутка, ты что, не видишь? Она просто тачку тормознула.

— Не просто тачку, а «Газель». А маршрутки у нас исключительно «Газели».

— Бывают и другие…

— У нее рефлекс на «Газель» сработал как на маршрутку, понял?

Так, в препирательствах, они доехали до метро и увидели, как Сибирякова спускается в подземный переход с большой буквой «М».

— Еще упустим, не дай бог, давай за ней, — скомандовал Голованов, вспомнивший, что он в этой машине все-таки босс. — Встретимся возле больницы. Звони, если что.

Щербак на прощанье еще раз выразил свое несогласие с официальными результатами пари и поспешил вслед за Сибиряковой.

Спустя час с четвертью, когда Голованов торчал некоторое время перед воротами станции «Скорой помощи» и уже начинал нервничать, поскольку ни Сибиряковой, ни Щербака на горизонте не было, Николай наконец позвонил:

— Сева, ты где сейчас?

Голованов сказал.

— Тогда разворачивайся и стартуй обратно на Фрунзенскую, точнее, в переулок Хользунова.

— За каким хреном?!

— Я надеюсь, ты уже понял, что в больницу она не поехала?

— Не тяни! В чем дело? Где Сибирякова?

— Она в морге.

— Что?! Она…

— Да цела она, что с ней сделается. Видно, жмурика сюда привезли, я так думаю. В общем, пока она тут тусуется. Я сижу в кафешке наискосок через дорогу, наблюдаю.

— Я еду, не упусти ее!

Через двадцать пять минут, счастливо избежав возможной пробки, Голованов приехал в переулок Хользунова. Морг снаружи походил на недурственный особняк середины позапрошлого века. Каким он был изнутри, оставалось только догадываться.

Щербак действительно сидел в кафе.

— Я думал, ты уже не успеешь, — хладнокровно заметил он.

— А что такое?

— Она сейчас уедет.

— Сибирякова? Откуда ты знаешь?

— Слышал своими ушами. Десять минут назад заходил внутрь, когда с каким-то хмырем разговаривала, сказала ему, что сейчас уже поедет на работу.

Голованов сплюнул с досады:

— Так я же мог на месте оставаться и ждать ее там!

— Теоретически — да, а практически — ты сейчас здесь и, значит, снова к больничке попрешь.

Логика была железобетонная. Собственно, у процесса наружного наблюдения другой и не может быть: куда объект — туда и ты. Ведь никто же не может поручиться, что он (она) будет делать то, что обещал.

— Ладно, — вздохнул Голованов. — А ты, Коля, не засветился, когда в морг заглядывал?

— Не, я сразу на Сибирякову с хмырем наткнулся…

— Что еще за хмырь?!

— Не знаю. Явно здесь работает, в халате был. Лет под тридцать, не старше. Так вот, я тут же спросил у них, где найти Кузнецова. Она ничего не заподозрила, уверен.

— Какого еще Кузнецова?! — изумился Голованов.

— А я знаю? Но ты не волнуйся, это проверенный трюк. Всегда найдется какой-нибудь Кузнецов, это же самая распространенная фамилия, кстати, а совсем даже не Иванов, как принято почему-то считать. Меня этому фокусу Грязнов-старший научил, он сам постоянно пользуется1, говорит, еще ни разу не подводил.

— Ладно, и что Сибирякова тебе сказала?

— Она-то ничего не сказала, а вот хмырь, с которым она беседовала, очень интеллигентно объяснил, что профессор Кузнецов приедет только через час, он тут будет экзамены принимать — задолженности с летней сессии у тупых студиозусов, понял? Так что я ушел… Кстати, Сева, как насчет пива? В такую жару очень бы пользительно вышло…

— Ты же проиграл, не я, — напомнил Голованов.

Щербак поскреб затылок:

— Знаешь, у меня тут с покойничками рядом было время подумать о смысле жизни. В общем, предлагаю компромисс. Ты платишь за мое пиво, а я — за твое.

Голованов подумал и кивнул:

— Это разумно.

— Самое главное — честно! — подчеркнул Щербак. — Мы ведь где, по-твоему, находимся?

— Возле морга.

— Дубина. Это мы сейчас возле морга. А вообще мы находимся на страже законности. Хотя и на общественных началах.

На том и порешили. Впрочем, пиво было отложено до вечера, а пока что сыщики поменялись ролями. Щербак остался с машиной, а Голованов последовал за докторшей, нырнувшей под землю на станции метро «Фрунзенская».

В метро Сибирякова достала томик Дарьи Донцовой в мягкой обложке (про какую-то там гадость в сиропе), нашла себе свободное местечко и живенько туда втиснулась. Некоторое время читала. Голованов, наблюдавший за ней с расстояния метров пять, заметил, что напряжение на ее лице, которое было все утро, немного спало, видно, девушка потихоньку увлеклась детективом. Впрочем, ненадолго. Минут через пять она почувствовала дискомфорт и, все еще не отрывая взгляд от страницы, втянула носом воздух. То, что она унюхала, ей очень не понравилось, потому Сибирякова сморщилась, но продолжала читать, видимо рассчитывая, что неприятный запах скоро развеется. Однако не тут-то было. Наконец, посмотрев по сторонам, она увидела сидевшего рядом весьма потрепанного дедушку. Дедушка спал. Он был вполне благообразен, но чрезвычайно вонюч, это уже давно уловили все вокруг и сидели и стояли отвернувшись или зажав носы. Сибирякова действовала по-иному. Она покопалась в сумочке, достала флакон французских духов (Голованов явственно видел надпись «Estee Lauder») и весьма щедро полила бомжа. После чего, довольная собой, продолжила чтение. А дед проснулся. С подозрением понюхал сам себя, и на его желтом лице появилось выражение крайнего отвращения. Еще через несколько секунд его начало тошнить. Тут уж все испугались не на шутку и вскочили — все, кроме Сибиряковой, она по-прежнему увлеченно читала. На первой же остановке бомж пулей вылетел из вагона.

Отравился, похоже, человек, подумал Голованов. Видать, чужды ему запахи иноземные.

Щербак же ехать не спешил. Он закурил сигарету и стал вальяжно прогуливаться непосредственно перед моргом.

Во дворе тем временем собирались «тупые студиозусы», их легко можно было отличить от случайных прохожих по тщетной имитации мысли на загорелых физиономиях.

Щербак выкурил одну сигарету и взялся за следующую, вставил ее в зубы, но закуривать не стал. Минут пять спустя на крыльцо с каким-то списком в руках вышел тот самый хмырь, который разговаривал с Сибиряковой, и громко сказал:

— Кто на пересдачу к профессору Кузнецову, попрошу приехать к пяти часам вечера. Профессор проводит внеплановое вскрытие в ЦКБ.

По толпе студентов прокатился вздох облегчения: казнь откладывалась на несколько часов.

— Простите, коллега. — Щербак взбежал на крыльцо и придержал хмыря за локоть, одновременно он рассмотрел то, чего не заметил раньше, — табличку на халате: «Врач Борис Сергеевич Шаповалов». — Кстати, мы с вами тезки, и это не может не радовать! — легко соврал он, по опыту зная, что к тезкам и однофамильцам люди почему-то всегда испытывают большее доверие.

— Да? — удивился Борис Сергеевич.

— Неужели у Ирины другая версия диагноза?

— Простите, да вы о чем, собственно? — вырвал наконец свою руку Борис Сергеевич.

— Дык о Кропоткине же! — интимно зашептал Щербак.

— Так вы в курсе? — удивился патологоанатом. — Разве вы с ней знакомы? Мне показалось, вы Кузнецова ждете…

— Ну, — потупился Щербак, — мне неудобно было при вас демонстрировать, что мы с Иркой старые, э-э… — Слушайте, Борис Сергеевич, — Щербак повертел головой, — а не освежиться ли нам, а?

— В смысле? — совсем уже оторопел медик.

— По пивку, я имею в виду. Все равно студентов вы отпустили, можно и наградить себя небольшим перерывом, верно? Вам жизненно необходимо холодненького «Гессера», вот вам мой диализ, дорогой тезка…

Через полчаса с лишним, выезжая через Комсомольский проспект на Хамовнический Вал, Щербак позвонил напарнику:

— Сева, что сейчас делаешь?

— Пиво пью, — последовал неожиданный ответ.

Щербак на какое-то мгновение даже растерялся, потом сообразил, что это шутка.

— Расслабься, наблюдаю, как Сибирякова собирает свою бригаду на выезд, — объяснил Голованов. — Любопытное зрелище… очень похоже на американские фильмы, как там пузатые ветераны Вьетнама нехотя собираются вместе, чтобы восстановить правильное положение вещей… И еще — тебя проклинаю, что без машины меня оставил.

— Ничего, тачку поймаешь, — рассеянно сказал Щербак. — В общем, кое-что уже вырисовывается в тумане. — Наша докторша интересовалась актом вскрытия Кропоткина.

— Не так уж и сложно это было предположить, раз она в морг потащилась.

— Зато теперь мы это знаем наверняка, — резонно возразил Щербак. — Но вот что странно: Сибирякова пыталась выяснить, нет ли у патологоанатома, который проводил вскрытие, сомнений в диагнозе, кажется, она не верит в диагноз «инфаркт».

На самом деле за пятнадцать минут Николай успел выяснить гораздо больше. Что Борис Сергеевич и Сибирякова давно знакомы; что учились в одном институте и тусовались в одной компании, так как Борис Сергеевич в свое время ухаживал за сибиряковской подружкой; что труп Кропоткина в морг доставила действительно бригада Сибиряковой; что Сибирякова хотела присутствовать при вскрытии; что потом выставила Борису Сергеевичу два литра пива, чтобы посмотреть акт вскрытия, и попросила сделать ей копию; что мотивировала она свой интерес желанием удостовериться, правильно ли была проведена инфарктная реанимация; что вскрытие проводил очень опытный патологоанатом и у него лично сомнений в том, что причиной смерти являлся инфаркт, нет никаких; что сегодня Сибирякова приходила в морг уже в третий раз и уже ни о чем не расспрашивала, а выставляла Борису Сергеевичу вторую порцию пива — за копию акта.

— Все это подозрительно, и все это мне нравится, — проскрипел Голованов.

— Выводы — твоя прерогатива, босс, — охотно согласился Щербак.

Анатолий Старостяк

Он обошел всех друзей и знакомых — просил денег в долг. Рокфеллеров и Онассисов в знакомых не числилось — пришлось довольствоваться крохами: у кого пятьдесят долларов, у кого сотню, быстро вернуть не обещал, потому давали меньше, чем могли бы. В результате насобиралось только на самолет в один конец. Но Анатолия это мало заботило, в конце концов, виза закончится — вышлют, или консульство российское оплатит, или австралийские налогоплательщики раскошелятся.

…И вот он, черт возьми, Мельбурн. Страна кенгуру.

В аэропорту Анатолий прибился к голландским туристам — шестеро студентов в рваных джинсах с вылинявшими рюкзаками. У голландцев тоже с деньгами было негусто, и они собирались проехать всю Австралию автостопом, останавливаясь в самых дешевых мотелях. Но для начала в их планы входил осмотр достопримечательностей Мельбурна, и они знали суперотель специально для таких безденежных путешественников — две звезды, по сути общага, с комнатами на восьмерых и душем на этаже, зато цена койки — всего пара долларов в день, причем австралийских.

В первый вечер Анатолий с новыми знакомыми надувался пивом, попробовал настоящую голландскую травку и поймал такой кайф, что жизнь показалась удивительно замечательной, а ночью ему приснился счастливый сон, как суровые полицейские вяжут ублюдка Кимбла и он в оранжевой тюремной робе глядит на мир через зарешеченное окошко серой и мрачной тюрьмы. А в следующем сне, не менее замечательном, Анатолий принимал из рук председателя Нобелевского комитета премию и медаль, присвоенную посмертно профессору Кропоткину.

Утро, правда, все расставило по местам. Чудовищно болела голова, черт знает что творилось в желудке, словно набитом воздушными шарами, а до исследовательского центра Кимбла, расположенного в пригороде Мельбурна, пришлось тащиться на раздолбанном попутном грузовике, в кузове — на каких-то сетках и клетках, а потом еще битый час доказывать секьюрити, что он не верблюд и, несмотря на то что ему не назначено, Кимбл захочет поговорить, стоит только упомянуть фамилию Кропоткин.

Хорошо хоть, пока шло выяснение и согласование, Анатолия поили бесплатным кофе — и в голове понемногу отпустило.

Но, наконец пробившись в кабинет, он замер на пороге, не зная, с чего начать. Кимбл закончил что-то писать, поднял глаза, прищурился, пытаясь вспомнить, откуда ему знаком гость. Он был так не похож на коварного злодея — абсолютно безобидная внешность, растерянная улыбка…

Анатолий оглядел кабинет, и ненависть к австралийцу вспыхнула с новой силой: империалист хренов! Комнатища метров семьдесят, диванчики, этажерочки стеклянные, выпивки на столике сортов двадцать, музычка играет, фотографии по стеночкам: Кимбл с семейством, Кимбл с друзьями, Кимбл с ружьем и охотничьими трофеями, Кимбл у вертолета — такому важному перцу без вертолета, конечно, никак, Кимбл на яхте, небось собственной, Кимбл в гольф-клубе, и тут же в кабинете филиал этого гольф-клуба: дорожка искусственной травы, клюшки, экран, в который надо шпулять, а он тебе человеческим голосом: промазали вы, господин хороший. Нам так не жить! Нам с клизмотронами в одном сарае за скрипучими столами науку делать!..

— Чем могу служить? — спросил Кимбл.

— Я Анатолий Старостяк, аспирант Николая Николаевича Кропоткина!

— А! — просиял австралиец. — А я все никак не мог вспомнить, где я вас видел. Проходите присаживайтесь.

Анатолий рассиживаться тут не собирался, но разговаривать от двери тоже было неудобно: кабинет все-таки слишком большой, да еще эта музыка. Пришлось присесть.

Кимбл отложил бумаги и налил гостю кофе:

— Вы ищете работу?

— Что?! — опешил Анатолий.

— Вам нужна работа?

— С чего вы взяли?

— Я слышал, что Николай Николаевич умер. Это большая потеря, он был замечательным человеком и выдающимся ученым. Я был потрясен…

Ну врет, скотина! У Анатолия просто слов не было — от возмущения выскочил из головы весь английский лексикон. А Кимбл, сокрушенно качая головой, продолжал:

— Николай Николаевич отзывался о вас в самой превосходной степени. Вы уже защитили диссертацию?

Анатолий отрицательно мотнул головой.

— Ну это неважно. Составьте резюме, обязательно укажите все ваши публикации, и я подумаю, чем могу вам помочь. Нам нужны молодые, талантливые ученые. Вам, наверное, придется озаботиться разными юридическими вопросами: виза, вид на жительство… но я распоряжусь, чтобы в юридическом отделе вас квалифицированно проконсультировали.

— Признайтесь, что это вы виноваты в смерти Николая Николаевича, — наконец смог выдавить из себя Анатолий.

— Простите… — не понял или не расслышал Кимбл.

— Признайтесь, что это вы виноваты в смерти Николая Николаевича!

— То есть как — я виноват? — все еще не врубался австралиец.

— Теперь у вас нет конкурентов, да? Теперь вы первый — вам все лавры, вам деньги, да?

— Да о чем вы говорите, в конце концов?!

— О том, что от смерти Николая Николаевича вы выиграли! Вы, и только вы! Кому, как не вам, было выгодно закрыть наши исследования?! Не было у вас других конкурентов, а мы могли оставить вас с носом! У разбитого корыта могли оставить! Потому что у нас уже почти все получилось!

— Я не понимаю, вашу лабораторию закрыли? — растерянно хлопал глазами Кимбл, глуповато улыбаясь. — Закрыли проект?

— Да его и закрывать не надо было! — разошелся Анатолий. — Без Николая Николаевича все, считайте, загнулось! А вам, конечно, только это и нужно было! Вам месяц-другой форы — подарок, о каком только мечтать можно!

Австралиец, похоже, наконец въехал и оскорбился. Вскочил, забегал по кабинету, вернулся, оперся руками о стол, нависая над Анатолием:

— Я понимаю, что вы очень расстроены. Смерть Николая Николаевича — ужасная потеря не только для вас, но и для всей мировой науки. Вы сейчас не владеете собой, и я готов принять ваши извинения и забыть обо всем. Вы эмоциональный молодой человек. Это даже хорошо. Хорошо, что вы так болеете за свое дело, я готов взять вас в свой штат, и, думаю, мы сработаемся…

— Да идите вы в жопу со своими предложениями! — Анатолий тоже вскочил и рявкнул прямо в лицо австралийцу: — Я на убийцу работать не стану!

— Извинитесь немедленно! — потребовал Кимбл.

— Даже не собираюсь!

— Вы… вы… Вы вообще понимаете, о чем говорите?! В чем вы меня обвиняете?!

— Прекрасно понимаю.

— Ну хорошо. — Австралиец вдруг рассмеялся. — Это такой русский юмор, да? Как я мог совершить убийство, находясь за тысячи километров от Москвы?

— «Как», «как»! Обыкновенно!

— То есть?

— Конечно, вам теперь легко отговариваться! Николая Николаевича не застрелили и не зарезали. Он умер от инфаркта. Сердце не выдержало. А чего могло не выдержать сердце? Потрясения. Оскорбления. Обиды. Разочарования. Чтобы оскорбить человека, не надо быть рядом. Это можно сделать и по телефону…

— И что же я, по-вашему, сказал? — все еще улыбался Кимбл. — Если даже на минуту предположить, что я действительно звонил Николаю Николаевичу.

— Да откуда мне знать, что вы сказали! Придумали чего-нибудь!

— Вы мне надоели, — вздохнул австралиец. — Только ради памяти Николая Николаевича я дам вам еще две минуты. Говорите, чего вы все-таки хотите, и убирайтесь.

— Я хочу?

— Вы.

— Хочу выбить из вас признание! Хочу рассказать всем, всему миру, что вы грязный подлец и убийца! Что вы ради своего сраного первенства…

— Довольно! — резко оборвал Кимбл.

— Почему же? Я еще не все сказал, и две минуты еще не кончились.

— А я говорю — довольно. Убирайтесь вон!

— Ни фига! От меня вы так легко не отделаетесь! У меня с сердцем, слава богу, все в порядке, я прямо тут, вам на радость, коньки не отброшу! Я добьюсь справедливости! Будете гнить в тюряге! Думаете, вам все сойдет с рук?!

— Вон! — Австралиец ткнул пальцем в сторону двери, а другой рукой потянулся к селектору, собираясь, очевидно, вызвать охрану.

Анатолий отшвырнул его руку от кнопки, схватил за грудки, притянул к себе. Кимбл потерял опору и животом завалился на стол, полетели со звоном на пол какие-то канцелярские прибамбасы.

— Говори, сволочь! — заорал Анатолий. — Ты у меня все скажешь! Как миленький!

Кимбл невнятно и неубедительно ругнулся и постарался высвободиться. Он оказался мужиком довольно сильным, брыкался резво. Анатолий не без труда стащил его со стола, сгребая попутно ноутбук, бумаги и прочий хлам, завалил на спину на пол и уселся сверху, намереваясь не слезать, пока не добьется признания.

Но на шум примчалась секретарша, вскрикнула и унеслась за подмогой. У Анатолия оставались буквально считанные секунды, и он принялся мутузить Кимбла куда попало:

— Рассказывай, свинья! Колись, сволочь.

Кимбл так и не раскололся. В кабинет влетели мужики с дубинками, оттащили Анатолия от несчастного, измочаленного профессора, живо скрутили ему руки и выволокли в приемную. Секретарша, затравленно озираясь, вызывала полицию, которая не замедлила явиться, и Анатолия в наручниках препроводили в ближайший полицейский участок — как будто это он, а не Кимбл был преступником.

В машине он пытался растолковать копам, что задерживать на самом деле нужно было Кимбла, а то он смотается, но полицейские Анатолия игнорировали.

Денис Грязнов

В Переделкино Денис пожаловал теплым, прозрачным вечером. Дневная жара отступила, над темневшим за поселком ельником собрались розоватые облачка, стояла удивительная тишина, которой в Москве просто не бывает, на пустынной улице не было ни машин, ни прохожих, только с чертовски важным видом прогуливалась пестрая курица. Видимо, кто-то из маститых творческих работников в свободное от литературно-просветительской деятельности время занимался птицеводством. А возможно, курица забрела из соседней деревни на экскурсию: подышать воздухом, вдохновлявшим когда-то Корнея Чуковского, а позже — Егора Исаева.

Сам Денис аромата вдохновения в атмосфере не почуял. Воздух был просто свеж, а за забором, у которого он остановился, благоухали буйно разросшиеся петунии и мальвы. Калитка была не заперта, и по вымощенной камнем дорожке Денис прошел к простому дачному домику: одноэтажному, без всяких архитектурных выкрутасов. На большой застекленной (впрочем, все окна были распахнуты) веранде в плетеном кресле покачивался сам хозяин, у него на коленях покоился ноутбук, но оба они до прихода гостя, очевидно, мирно дремали, так как на экране Денис успел заметить разлетающиеся во все стороны звездочки и кружочки.

Венцель закрыл крышку компьютера и, чуть склонив голову набок, вопросительно взглянул на гостя. Денис поспешил представиться.

— Конечно-конечно, проходите. — Марк Георгиевич легко выбрался из кресла, пожал Денису руку и жестом предложил на выбор: такую же качалку, диванчик в углу или один из стульев вокруг круглого стола, застеленного тяжелой бархатной скатертью с кистями.

Денис выбрал стул, а Венцель подтянул свое кресло поближе к столу, с удовольствием вновь в него погрузился и крикнул куда-то в пространство:

— Машенька!..

И через пару минут появилась пухленькая тетка в фартуке с дымящимся самоваром, а за самоваром последовали какие-то плюшки-ватрушки, три сорта варенья и огромное блюдо с яблоками.

— Яблоки из нашего сада, — с некоторой гордостью сообщил Венцель.

Денис действительно видел за домом довольно запущенный, с травой по пояс яблоневый садик — дерева три-четыре. Но яблоки выглядели очень аппетитно и удивительно хорошо пахли, так что Денис не удержался и взял одно, на вкус оказавшееся и в самом деле замечательным.

— Борис вкратце и в очень общих чертах объяснил мне суть вашего интереса, — протянул Марк Георгиевич, аккуратно выковыривая из булочки подрумянившуюся вместе с корочкой изюминку. — Но вы, я надеюсь, сформулируете более конкретные вопросы, ибо наука вообще — тема неисчерпаемая, даже наша сегодняшняя российская наука. — Изюминку он отправил в рот и повертел булочку в поисках новой.

— Меня интересует вот что: кто, по вашему мнению, настолько осведомлен сегодня, что может верно судить о степени важности разработок и открытий в самых разных научных отраслях, у кого есть широкий, может, и не прямой доступ к информации по финансированию, персоналиям…

— Значит, вы, — перебил Венцель, — категорически не согласны с позицией следователей прокуратуры? И считаете, что убийства ученых серийны и напрямую связаны с их научной деятельностью?

— В мою задачу вовсе не входит подтверждение или опровержение версий и выводов официального следствия, — улыбнулся Денис. — Мне поручено проверить информацию, собранную журналистом…

— Погибший Эренбург? Да, Сережа Беспалов мне как-то рассказывал о странном журналисте, а потом, я слышал, он погиб в аварии?..

— Погиб… — Улыбка медленно сползла с лица сыщика. Интересно, кому еще проболтался Беспалов, черт его дери, ругнулся он про себя. Сам же бил себя в грудь и заверял: «Эренбург и его проблемы мне неинтересны… некогда мне… фигня все это!» А сам растрепал вот Венцелю и наверняка еще десятку друзей-академиков. — Так вот я всего лишь проверяю собранную им информацию и сделанные им выводы.

— Хорошо, о людях сведущих мы обязательно поговорим, но должен вам заметить, что всегда относился к самодеятельным, в том числе и журналистским, расследованиям с некоторым недоверием. Они зачастую выглядят наивными и, как бы это помягче сказать…

— Притянутыми за уши? Шитыми белыми нитками?

— Это вы сами сказали, — рассмеялся Венцель, отправляя в рот очередную добытую из булочки изюминку. — Люди, обладающие богатым воображением, а журналисты, безусловно, из их числа, склонны к поспешным и плохо обоснованным выводам. Они запросто передергивают, рассуждая: поскольку все жертвы из одной среды, поскольку есть люди, которые в той или иной степени были связаны со всеми жертвами, значит, в убийствах есть система. Далее следуют обвинения, порой еще менее обоснованные, чем выводы…

Денис не стал объяснять, что Эренбург с выводами не торопился, а в обвинениях настолько боялся ошибиться, что до последнего дня их даже бумаге не доверял.

— Журналист ограничен временем, — продолжал Венцель, — фактами и ресурсами, и при этом одержим безграничной верой в собственную проницательность и желанием решить задачу, не решенную специалистами. Я примерно представляю ход его мыслей. «…Я ничего не знаю наверняка, и все-таки я должен действовать. Но у меня нет времени заняться исследованиями, достаточными, для того чтобы рассеять мое незнание; кроме того, подобное исследование, возможно, займет неограниченное время. Значит, я должен решиться, не обладая знанием. Нужно действовать наудачу и следовать правилам, не слишком им доверяя. Я знаю не то, что какая-то вещь истинна, но то, что для меня все же лучше действовать так, как если бы она была истинна»… Ход ваших мыслей я обсуждать не стану. Вы кроме материалов, тщательно отобранных журналистом, обладаете еще и фактом его гибели, который наверняка кажется вам следствием его деятельности, так ведь?

— Ну, грубо говоря, да.

— Хорошо. Но давайте просто сравним вероятность того, что обычный журналист вдруг нашел истину, которую тщетно искали столь долгое время самые компетентные органы столицы, с вероятностью того, что число умалишенных (смягчим формулировку — число охотников до дешевых сенсаций) увеличилось на единицу. Вторая вероятность, как вы и сами понимаете, значительно больше. Конечно, эти соображения чисто психологического характера, и все же…

— Пусть, — кивнул Денис. — Но у меня встречное предложение: давайте сравним вероятность того, что Эренбурга убили, потому что он слишком много знал, и вероятность его случайной гибели. По-моему, очевидно, что первая вероятность теперь больше. Разве нет?

— Нет.

— Как — нет?!

— Погодите, вот не далее как третьего дня утром я наблюдал забавную картину. — Марк Георгиевич разломил булку и, обнаружив там целую горсть изюма, внезапно к нему охладел. Он смахнул со стола крошки, качнулся в кресле и прищурился, очевидно вспоминая. — Маленький мальчик идет по улице с мамой, чуть позади шагает солидный, пожилой человек. Вдруг мальчик делает резкий взмах рукой. Солидный мужчина срывается с места и пробегает тридцать метров с поистине спринтерской скоростью. События произошли последовательно, и чисто визуально между ними прослеживается четкая причинно-следственная связь: мальчик дал старт, мужчина побежал. На самом же деле события эти были абсолютно независимыми: мальчик отмахнулся от осы, а мужчина побежал, заметив приближающийся к остановке троллейбус. Совпадение по времени — чисто случайное, а мое воображение с легкостью отбросило в первый момент очевидные обстоятельства, нарушавшие красоту и комичность ситуации. Примерно так же сейчас поступаете и вы. Эренбург слишком много знал, предположили вы, значит, его убили. И тут же выстроили встречное предположение, как бы подтверждающее первое: Эренбурга убили, — значит, он слишком много знал…

— Хотите сказать, я зацикливаюсь?

— Условное положение об априорной вероятности было неоправданным, — вежливо, но несколько витиевато подтвердил Венцель. — Поэтому расчет апостериорной вероятности даст вам ожидаемый, но неверный результат. Я понимаю, что совсем не вводить априорного условного положения нельзя, в вашей работе построение версий — это и есть введение явных или неявных условных положений. Но может быть, можно относиться к таким построениям осторожнее?..

Однако до сих пор мы как-то справлялись, хмыкнул про себя Денис, и версии строили, и злодеев ловили, даже не подозревая, что делаем все неправильно с точки зрения теории вероятности. Что, плоские и примитивные злодеи были все, как один? Или, может, теорию вероятности пора пересмотреть?

— Когда хотят объяснить какой-то факт, исследуют подготовившие его обстоятельства. — Марк Георгиевич оставил кресло и зашагал перед Денисом словно по кафедре. — Стараются получить сведения о предшествующем состоянии. Но этого ведь нельзя сделать по отношению ко всей вселенной. Поэтому приходится ограничиваться местами, соседними с пунктом, где имел место факт, и тем, что, по-видимому, имеет связь с фактом. Выяснение обстоятельств не может быть полным, и нужно сделать выбор. Но при таком подходе легко может случиться, что мы оставим в стороне явления, казавшиеся совершенно чуждыми рассматриваемому факту, которым нам даже в голову не приходило приписать какое-либо влияние и которые, тем не менее, помимо нашего предвидения, играют здесь важную роль.

Например, человек проходит по улице, отправляясь по своим делам. И лицо, которое было в курсе этих дел, могло бы, наверное, сказать, почему он прошел в таком-то часу по такой-то улице. На крыше работает кровельщик. Прораб, который его туда послал, вероятно, в известной мере мог бы предвидеть, что он там делает. Но прохожий, о котором шла речь выше, вовсе не думает о кровельщике, как и кровельщик не думает о прохожем. Они не знают друг о друге и принадлежат точно к двум совершенно отдельным мирам. И кровельщик роняет черепицу, которая убивает прохожего. Мы говорим, что это дело случая?

— Не обязательно…

— Вот именно: может, да, а может, и нет. Мы не в силах охватить всей вселенной, и это заставляет нас разрезать ее на слои. Мы стараемся выполнять это наименее искусственно, и тем не менее иногда оказывается, что два различных слоя влияют один на другой. Результаты такого взаимодействия одни трактуют как случай, другие — как перст судьбы, третьи начинают доискиваться глубоких корней. Если два мира, совершенно отличных один от другого, неожиданно оказывают друг на друга влияние, то законы этого взаимодействия неизбежно чрезвычайно сложны. И с другой стороны, достаточно самого слабого изменения в начальных условиях — и взаимодействие между этими двумя мирами вообще не имело бы места. Как мало было бы нужно, чтобы прохожий прошел на одну секунду раньше или чтобы кровельщик уронил свою черепицу на одну секунду позже.

— Вы хотите сказать, что Эренбург и я вслед за ним разрезаем вселенную не на те слои?

— Я всего лишь предполагаю, что вы не можете обладать полной информацией для качественного анализа. А, занимаясь экстраполяцией и интерполяцией, неизменно увеличиваете погрешность результатов, которая рискует количественно сравниться с результатом.

Денис мог бы поспорить, но делать этого не стал. Поскольку в данном случае профессор обладал гораздо более неполными данными и на них пытался строить предположения и делать выводы. А посвящать его или кого-либо еще во все тайны следствия у Дениса не было ни малейшего желания. Он просто сменил тему, попытавшись вернуться к главному вопросу, ради которого, собственно, и приехал:

— И все-таки кто знает о науке и ученых все или почти все?

Венцель протяжно вздохнул. Он, очевидно, полагал, что после такой лекции Денис уберется восвояси, бросит это дохлое дело и вообще задумается о смене профессии. Но ответить — ответил. Правда, опять не совсем на вопрос.

— На вашем месте я бы интересовался не людьми, которые знают все о науке, а теми, кто знает все о деньгах в науке.

— Такие люди сидят в Министерстве образования…

— Не в этом дело, — отмахнулся Марк Георгиевич. — Наука и мораль несовместимы, но все же ученые глубоко нравственные люди, и я начисто отвергаю предположение, что кто-то из них способен ради денег пойти на убийство себе подобных. Ученый, по сути, одолеваемый страстью (неважно какой) или попавший в безвыходное положение (неважно как), может убить, как и любой другой человек. Но убивать регулярно можно только с целью грандиозной наживы…

— Вы сами себе противоречите, — прервал Денис. — Вначале вы убеждали меня, что никакой серии не существует и я ее придумал. А теперь говорите, что серия таки есть, но организатор преступлений не ученый.

— Противоречия нет. Есть извечный парадокс человеческого восприятия. Вы слышите только то, что хотите услышать. Я же между тем ни в первом, ни во втором случае ничего такого не утверждал, и убеждать вас в чем-либо у меня и в мыслях не было. Убеждать кого-либо в чем-либо вообще занятие неблагодарное. Веками церковь убеждала людей не грешить, и каков результат?..

— Да, я понял, — снова перебил Денис, не позволяя профессору растечься мыслию по очередному древу, — наука и религия — два полюса, диаметрально противоположных. Но давайте вернемся к погибшим ученым…

— Вернемся. Хотя вам снова только кажется, что вы поняли. Я, упомянув о несовместности науки и морали, имел в виду лишь тот факт, что не может быть научной морали и не может быть безнравственной науки. И причина, как ни странно это прозвучит, тут чисто грамматическая.

Денис налил себе чаю и больше не прерывал, отчаялся уже: может, надо просто подождать, Венцель сам вывернет?..

— Мораль есть рекомендации типа возлюби, исполни священный долг… или же запреты: не укради, не возжелай, не предай. То бишь сентенции исключительно повелительного наклонения. Наука же повелительного наклонения не приемлет, наука область наклонения изъявительного. Постулаты и экспериментальные истины. И в основе наук нет и не может быть ничего другого. Следовательно, сколько бы вы ни жонглировали научными принципами, ни нагромождали их друг на друга, вы никогда не получите предложения или требования: делай то и не делай этого — предложения или требования, которое соответствовало бы или противоречило морали… Впрочем, я вижу, вы заскучали?

Денис, без особого, правда, усердия, попытался уверить профессора в обратном. Но тот только сокрушенно развел руками:

— Жаль. Очень жаль. Мне, напротив, было чрезвычайно интересно с вами подискутировать. Однако вы приехали за конкретными фамилиями. Что ж, пишите фамилию. Не злодея, нет! — рассмеялся он, видя, как мгновенно оживился Денис. — В вашу теорию заговора я не верю, но полагаю, что финансовые мотивы присутствовали в большинстве убийств, и, как вы справедливо заметили, о финансах лучше всего знают в министерстве. В частности, глубокоуважаемый мной Ефим Полянчиков, замминистра — человек, безусловно, компетентный. А кроме того, достаточно мудрый и проницательный. Вам стоит с ним поговорить.

— Я могу сослаться на вас? — поинтересовался Денис, предвидя, что с визитом в министерство наверняка возникнут проблемы, и в то же время довольный, что Венцель сам назвал Полянчикова, скорее всего связанного незаконными финансовыми отношениями с Соросом.

— Безусловно. Более того, я могу сам переговорить с ним сегодня же по телефону и предупредить о вашем возможном визите.

Денис возвращался в Москву уже в глубокой темноте. Беседа длилась часа три, но, если разобраться, ничего нового и полезного Денис сегодня не узнал.

Ну и тяжело же общаться с этими учеными! До сих пор он пребывал в уверенности, что адвокаты — главные казуисты. Но они, как выясняется, просто дети малые по сравнению с математиками и социологами.

Сыщики

Они встретились на улице Маршала Бирюзова, куда Сибирякова вместе со своей бригадой отправилась на очередной вызов. Голованов предупредил, что он сидит в «Жигулях»-«семерке» с большой рекламой «Нескафе», так что найти его больших проблем не составляло. Машина была припаркована возле аптеки, хозяин машины, очкастый верзила, ел мороженое (шоколадный рожок, третья порция), Голованов скучал.

— А где же «скорая»? — завертел головой Щербак.

— Во дворе, там только один выезд, никуда они не денутся. — Голованов расплатился с любителем мороженого и пересел к Щербаку. — Если бы я не отдал тебе машину, мы уже целый час знали бы, о чем они говорят. Пока они в больнице собирались, была отличная возможность туда прослушку засунуть. Но принимающая-то аппаратура вся здесь! — Голованов со злостью стукнул по приборной доске.

— Да ладно тебе, Севка, можно подумать, они там сейчас рассказывают, где золото партии спрятано. Наверстаем. Как бы нам теперь к ним поближе подобраться, вот в чем вопрос… Идея! — воодушевился Щербак. — Давай я сымитирую сердечный приступ, когда они из двора выезжать будут.

— Не надо.

Вместо ответа Голованов открыл панель, включил приемник и стал настраиваться.

— Так ты все-таки установил «жучок»?! В машине или прямо на ней?

— В машине. А чего время зря терять. Я только молился, чтобы ты тачку по дороге не разбил… — Пока треск уменьшался и голоса становились четче, Голованов объяснял диспозицию: — Значит, так. В машине три человека: фельдшер Лидия Федоровна, добродушная женщина лет пятидесяти, и водила Михаил, примерно тридцати двух — тридцати пяти, зануда и болтун.

— А третий?

— А третий — Сибирякова! Или ты уже так привык к своим трупам в морге и забыл, что объекты наблюдения могут передвигаться?

Щербак махнул рукой: ладно, мол, проехали, дальше давай. Но тут удалось наконец наладить звук, и сыщики замолчали.

«Ну и что, — сказал мужской голос, видимо водитель, — опять ложный вызов?»

Ответом ему был женский вздох.

«Ничего страшного, — рассудительно сказала другая женщина, надо полагать фельдшер, — ложный вызов всегда лучше настоящего. Или лучше было бы, если б мы сейчас как угорелые по городу с умирающим неслись?»

«Так-то оно так, — сказал водитель, — только все равно меня это бесит. Какого хрена они людей от работы отрывают?»

«У вас Миша работа в этом и заключается — к людям как можно скорей приезжать, когда они об этом просят».

«Но я же не МЧС!»

«Эка невидаль, — продолжала фельдшер Лидия Федоровна, — поболел у человека живот, кольнуло сильно, он испугался, „скорую“ вызвал, может, думал аппендицит. А как мы приехали — так оно уже и перестало. С кем не бывает?»

«Да? — ехидно осведомился водитель, заводя машину. — А если в это самое время кто-то другой всерьез загибается и мы из-за этого ипохондрика теперь к нему не успеем?! Симулянт хренов».

«Вопрос непростой, вопрос серьезный, вопрос, прямо скажем, диалектический… Но этот вопрос не ко мне и не к хренову симулянту, а, допустим, к Лужкову».

«При чем тут Лужков?» — удивился Миша, выезжая из двора.

Щербак чуть приглушил звук и спросил:

— Мне показалось, или Сибирякова действительно ни слова не сказала?

— Не показалось.

— Вот ведь точно мышка-норушка…

«Лужков тут при том, — сказала Лидия Федоровна, — что он должен обеспечить городу столько машин „скорой помощи“ и бригад к ним, чтобы на все вызовы успевали».

«Ну все, начинается! Только не надо сейчас про задержку зарплат и нехватку оборудования».

Тут прорезался другой женский голос:

«Вообще-то это вы, Миша, обычно ворчите про зарплату и про то, что машина не в порядке, а вам ее не дают в сервис сдать».

— Сибирякова? — спросил Щербак.

Голованов кивнул.

«О, блин, — засмеялся водитель, — снежная королева заговорила».

Хихикнула и Лидия Федоровна:

«Действительно, что-то вы, деточка, сегодня с самого утра мрачнее тучи. Случилось что-нибудь?».

«Вовсе нет, все в порядке, так разве что… голова немного болит».

Фельдшер связалась с диспетчерской и передала трубку Сибиряковой. Та отчиталась о недавнем выезде. Спросила, куда дальше ехать. Дальше, им сказали, возвращайтесь в больницу.

«А если честно, Миша, — голос Лидии Федоровны стал подрагивать от смеха, — я догадываюсь, почему вы не любите такие вот ложные выезды».

Тем временем «скорая помощь», а вслед за ней и сыщики выехали на улицу Народного Ополчения.

«Ну и почему же?»

«Потому что они очень быстро заканчиваются и вы не успеваете в машине поспать».

Некоторое время все молчали, водитель, очевидно, решал для себя, сердиться ему или нет, потом махнул рукой и выпалил:

«Все любят поспать, но я, конечно, — больше других!»

Тут уж засмеялись все, включая и его самого, и Сибирякову.

— Ты фамилии их выяснил? — спросил Щербак.

Оказалось, все Голованов выяснил. И уже позвонил Максу, попросил узнать что удастся о фельдшере Степанцовой Л. Ф. и водителе Шулейко М. А., работающих на станции «Скорой помощи» при 126-й больнице.

«Кстати насчет ложных вызовов, — все не унималась фельдшерица. — Была такая история. Я тогда, молодые люди, на другой машине работала и даже в другой больнице, но это не важно. Зимой как-то вызвали нас, сказали, что человек с балкона упал, не то с пятого, не то с седьмого этажа. Не то самоубийца, не то равновесие не удержал — неизвестно. Мы приехали по адресу, а во дворе — никого. Ни тебе тела, ни толпы, как обычно бывает, ни крови на земле, никаких следов вообще. Мы покрутились туда-сюда, вроде адрес совпадает. Вдруг из какого-то окна нам кричат: сюда поднимайтесь! Поднялись действительно на пятый этаж, заходим в квартиру, а там женщина и мужчина, тот самый, который с балкона выпал. Сидит и смеется.

«Как это?» — удивился водитель.

«Вот и мы оторопели, а он все ржет не переставая. Тут женщина и говорит: ради бога, сделайте хоть что-нибудь, уже полчаса смеется. Оказалось, что он упал в большой сугроб. Не повредил себе ни одной косточки, представляете? Только шок страшнейший. Вот он и ржал как идиот. Ну у нас доктор опытный был, всего в жизни насмотрелся. Взял ка-ак врезал ему по физиономии…»

— Слушай, Сева, я, кажется, знал того мужика! — оживился Щербак. — Еще когда в МУРе работали, взяли одного форточника, так он очень похожие вещи рассказывал…

— Иди ты, — сказал Голованов. — Не лень столько языком чесать?

В районе Карамышевской набережной последовал сигнал из диспетчерской, заставивший «скорую» развернуться: их ждал вызов на Беговой улице — острый приступ панкреатита.

Выехали на проспект Маршала Жукова, оттуда через Хорошевское шоссе и новую развязку — на Беговую. Оказалось, что дом, из которого поступил вызов, — это центральное здание ипподрома. Одному из работников администрации стало плохо.

Щербак с любопытством разглядывал монументальное здание с лошадьми на фронтоне.

— На театр вообще-то похоже.

— Точно, — сказал Голованов, — особенно учитывая, что там внутри — казино и ночной клуб.

Медики тем временем вышли из своей машины и в сопровождении ожидавшего их швейцара зашли внутрь.

— А где же сам ипподром? — поинтересовался Щербак. — Что-то я не пойму. Лошадки и так далее?

— Ты тут не был разве никогда?

— Внутри — нет, не приходилось.

— Ипподром — с другой стороны, его здание заслоняет. С обратной стороны — там трибуны, беговые дорожки по кругу, ну и все такое… Что же делать, а? А вдруг водила ни при чем, а с фельдшерицей Сибиряковой есть о чем пошептаться? Может, мне туда сунуться? Тебя она уже в морге видела…

— Да не дергайся ты, — посоветовал Щербак. — В конце концов, можно утешаться тем, что тут никаких ученых быть не может. Подождем и все узнаем.

«Тэк-с, — раздался голос водителя, — а это что тут у нас? Книжечка? Ну-ка, ну-ка, посмотрим, что наша недотрога читает. Хм… Во дела… Да что это такое, елы-палы?!»

Щербак с Головановым напряглись, но тут водитель, словно по заявкам радиослушателей, повертев книгу в руках, пробормотал:

«А. Шеметов. „Японские кроссворды“. Серия: Домашняя энциклопедия. Хорошенькое дельце! Это ж какая домохозяйка такое осилит?!»

В машину вернулась Лидия Федоровна, не то что-то забыла, не то что-то срочно понадобилось.

«Не стыдно в чужие вещи заглядывать?» — притворно строго спросила Лидия Федоровна.

«Так она ж на сиденье валялась».

«А если бы это письмо было?»

«Но не письмо же! Это ж книжка!»

«Ну а если бы письмо? Тогда бы вы тоже его прочитали?»

«Вот положит письмо, — огрызнулся водитель, — тогда и поглядим».

Фельдшер что-то взяла и вышла из машины. Сыщики увидели, что в руке у нее белый медицинский саквояж.

Щербак приоткрыл дверцу и поднял с асфальта листок бумаги. Там было написано:

«1-й заезд (белый) 12 час.

Жер. и коб. рожд. 2000 г. с суммой выигрыша не более 3134 бал.

Дистанция 1600 м.

1. Ниагара 2-я — рыж. коб. рус.

2. Ла Пас — гн. жер. рус.

3. Акапулько — гн. коб. рус.

4. Бюст — гн. жер. рус.

5. Сосна — рыж. коб. ам.

6. Дафнис — гн. жер. ам.

7. Гиацинт — сер. жер. рус.

8. Авторитет — гн. жер. рус.».

На оборотной стороне шло малодоступное описание характеристик лошадей и имена наездников.

— Сева, ты бы на кого поставил?

Голованов глянул мельком и пожал плечами.

— А я бы — на Авторитета, — поделился Щербак. — Внушает уважение, согласись…

Тут у Голованова на поясе джинсов ожил телефон. Это из «Глории» звонил Макс. Выяснить ему удалось немногое, но ключевые моменты и так подтверждали то, что сыщики уже некоторое время видели своими глазами или, точнее, слышали своими ушами.

Согласно служебным характеристикам, фельдшер, пятидесятидвухлетняя Лидия Федоровна Степанцова, была опытным специалистом и добрейшей души человеком, каким, собственно, и положено быть фельдшеру. А тридцатичетырехлетний водитель машины «скорой помощи» Михаил Шулейко работал в больнице последние три года, а до того тоже шоферил в самых разнообразных местах. Характеризовался главным образом как любитель поспать и поболтать. Ни Михаил, ни тем более Лидия Федоровна под следствием и судом никогда не были и в конфликтные отношения не вступали.

— В общем и целом, — подвел предварительный итог Голованов, — коллеги Сибиряковой подозрений не вызывают.

Голованов решил изменить тактику. Он оставил Щербака прослушивать «скорую» и дальше, а сам отправился на улицу Удальцова. Пора было взяться за соседей Сибиряковой.

Щербак ждал, время от времени бросая взгляд на листок, который подобрал. На часах было 11.55. А заезд в 12. Может, стоит рискнуть? А что, если, пока он будет бегать, Сибирякова вернется? Нет, так рисковать нельзя, профессионал он или нет, в конце концов?

С обратной стороны ипподрома донесся гул. Видимо, лошади и наездники готовились к старту. Щербак вышел из машины и подошел к решетке, рядом с которой был вход к трибунам и кассам. С этой позиции ему была видна и машина «скорой помощи», и своя собственная, и даже кусок ипподрома. Внезапно появилась лошадь, она почему-то тащила за собой тележку с человеком, рядом с ней еще несколько таких же. Они обогнули круг и скрылись из виду. Щербак понял, что старт он не услышал. Посмотрел назад: водитель «скорой» дремал на руле. Ага, сообразил Щербак, наездник — это когда мужик в коляске сидит, а если он верхом на лошади, тогда — жокей. Дистанция тысяча шестьсот метров, это круга три-четыре, наверно… Лошади появились в поле зрения еще раз, теперь уже интервал между ними был значительный, первой неслась какая-то гнедая.

— Ага! — закричал Щербак. Он помнил, что трехлетка Авторитет — гнедой. Правда, и большинство других тоже, но сейчас это было неважно.

Спустя минуту лошади появились снова, и опять впереди была гнедая, правда теперь уже другая.

— Ага! — завопил Щербак. Ему, в сущности, было все равно, сейчас все гнедые для него были Авторитетами.

Еще круг, и гонка кончилась. Щербак понял это, потому что наездники больше не гнали своих лошадей, проехав еще уже спокойно и давая своим четвероногим отдышаться. Тут из громкоговорителя раздался металлический голос диктора:

— В первом заезде жеребцов и кобыл двухтысячного года первым пришел… Авторитет. Вторым пришел Бюст. Третьим…

Вау!

Щербак даже подпрыгнул. Он был счастлив. Плевать на деньги! Авторитет выиграл! Знай наших.

Щербак машинально глянул назад и с ужасом увидел, что «скорой» возле административного здания ипподрома нет. Он бросился к своей машине, развернулся и, выезжая на Беговую, напряженно слушал своих «подопечных». Куда же они, черт возьми, поехали, налево или направо?!

«Мишенька, голубчик, — сказала Лидия Федоровна, — тормозните возле киоска, я сигарет куплю…»

Ну где же, где?!

Щербак увидел «скорую», направляющуюся в сторону центра, он прибавил скорости, пристроился сзади, но тут в эфире пошли помехи, и он не мог разобрать ни слова. Проезжая развлекательный центр «Титаник», он обогнал их с левой стороны и оторвался метров на пять — восемь. Сибирякова сидела рядом с водителем, и так она бы его не увидела, бросив случайный взгляд в окно.

Помехи тем временем ушли, звук снова стал чистым. В «скорой» болтали о пустяках.

Остановились на светофоре, «скорая» догнала Щербака и стала справа. И тут Николай увидел, что за рулем сидел какой-то лысый… дядька лет пятидесяти?! А в эфире между тем продолжал нести какую-то околесицу тридцатичетырехлетний шофер Михаил! Это же другая машина?!

«Слушайте, Миша, а нам обязательно ехать через эту ужасную развязку?» — спросила Сибирякова.

«Можем и мимо…»

Щербак нырнул в правый ряд и развернулся через тротуар: теперь ему нужно было в обратном направлении! Хорошо, что она упомянула развязку. Теперь он ехал как на велосипеде, «девятка» выписывала зигзаги, обгоняя все, что было на пути…

Уф! Вот же они, родимые, под носом, никуда еще толком не уехали! «Скорая» направлялась в сторону, противоположную центру, и сейчас остановилась у ларька.

Тем временем Сибирякова позвонила в диспетчерскую и отчиталась. Оказалось, что больной приехал на работу без бандажа и протопал так уже четыре часа, что ему было противопоказано. Локальные меры приняты, а через неделю он и так ложится в клинику на плановое лечение. Все, можно было ехать в больницу.

«Понравилась книжка?» — спросила Сибирякова у водителя (или фельдшер ей рассказала, или просто книжка переместилась в салоне, что было очевидно). — Да вы порешайте, если хотите, не стесняйтесь».

«Да я в них, наверно, ни шиша и не пойму, — огорченно сказал водитель. — Что это вообще, блин, такое — японские кроссворды? Всякие там иероглифы-шмероглифы…»

«Не торопитесь. Японские кроссворды очень интернациональны по своей сути. Японский тут знать как раз и не требуется».

«А какой тогда? Китайский?

«Вовсе нет. Здесь нужно разгадывать не набор слов, а рисунок, закодированный числовыми значениями».

«Помогает вам расслабиться, Ирочка?» — спросила фельдшерица.

«Н-нет… Скорее, отвлечься, переключиться… Я вообще люблю японские головоломки, — добавила Сибирякова, — это очень увлекательно. Это хорошая возможность потренировать наблюдательность, внимание и логическое мышление. При решении этих японских кроссвордов часто решающую роль играет не эрудиция, как в обычных кроссвордах, а именно внимательность и умение найти правильный выход из запутанной ситуации».

Щербак вздохнул и подумал, что девица с такими мозгами может оказаться крепким орешком. Тем временем у Сибиряковой что-то спросили.

«Какие бывают японские кроссворды? Вот смотрите… — Видимо, она показывала что-то в книжке. — Во-первых, классические кроссворды. Это когда рисунок состоит из клеток только двух цветов: белого и черного».

— В жизни такое бывает нечасто, — усмехнулся у себя в машине Щербак, — чтобы все было черно-белое.

«Еще бывают цветные. Закодированный рисунок включает в себя клетки как минимум трех различных цветов. И третий вариант — кроссворды с диагонально закрашенными ячейками. Это новая модификация головоломок. Клетки в них могут закрашиваться как полностью, так и наполовину по диагонали. Эти рисунки так же могут быть черно-белыми и цветными».

«Ни черта не понимаю», — сознался водитель.

Я тоже, подумал Щербак. Он достал телефон и позвонил в «Глорию». Макс-то, поди, все знает.

— Макс, умеешь решать японские кроссворды?

— Ну.

— Объясни по-русски, в чем там дело.

— Там зашифрованы не слова, а изображения…

— Да это я знаю!

— Не перебивай. Картинка восстанавливается по числам, которые проставлены слева от строк и над колонками. Числа показывают, сколько групп, допустим, черных клеток находится в соответствующей строке или колонке и сколько слитных черных клеток содержит каждая группа. Группы разделены как минимум одной пустой клеткой. Пустые клетки могут быть и по краям рядов. Необходимо определить размещение групп клеток. Уловил?

Короче, наша жизнь, сделал для себя вывод Щербак, — это как раз и есть один сплошной «узкоглазый» кроссворд.

Чтобы опросить соседей, Голованов не стал имитировать сантехника или газовщика. Он нашел участкового милиционера и коротко переговорил с ним на профессиональном языке. Показал свою лицензию частного детектива, выяснил размер зарплаты участкового, срок службы и прочие немаловажные подробности. А потом попросил оказать ему ряд мелких дружеских услуг. А он, Сева Голованов, ему за это окажет другую услугу, — скажем, даст чуть-чуть деньжат в долг, да и забудет об этом.

— А что делать-то? — спросил участковый, лопоухий, нескладный старший лейтенант.

— Да сущую ерунду. Все то же самое, что ты всегда делаешь: пройти по жильцам, за жизнь побазарить. Не мне тебя учить, старик!

За полтора часа сперва немного нервничавший участковый прошел всех соседей, живущих рядом с Сибиряковой и на этажах выше и ниже. И окончательно успокоился, потому что узнал, что человек, который интересует частного сыщика, не какой-нибудь там новый русский или состоятельный иностранец, а скромная двадцатишестилетняя докторша Ирочка Сибирякова. Она не замужем, живет с родителями, несмотря на то что родители все время торчат на даче, бойфренда у нее бдительными соседками замечено не было, — в общем, характеризуется исключительно положительно. Как известно, работает она сутки через двое, а на выходные… тут возникает маленький нюанс, на свои выходные она регулярно ездит следить за своим любовником… наверно.

— Что значит — регулярно? — уточнил Голованов. — И почему — наверно?

— Однажды ее соседка снизу ездила в Отрадное, у нее там внуки живут. В лифте столкнулась с Сибиряковой, и до метро они дошли вместе. Вместе доехали до «Арбата» и перешли на «Боровицкую». На «Отрадном» соседка вышла, а девушка поехала дальше.

— Там еще две станции, — заметил Голованов.

— Точно, «Бибирево» и «Алтуфьево». Так бы соседка, наверно, об этом и забыла, если б история не повторилась — в одно и то же время в очередной выходной Сибиряковой. На третий раз соседка уже проявила инициативу. Она решила за докторшей проследить, не попадаясь ей на глаза. Доехала до конца. Оказалось, что Сибирякова выходит на «Алтуфьеве». Дальше идет дворами минут десять, потом садится на лавочку и сидит. И все.

— И что делает?

— А бог ее знает. Вроде ничего не делает. А вроде следит за каким-то типом. А может, и нет, может, просто гуляет так, расслабляется.

— Расслабляется? Гм… Вряд ли, — сказал Голованов. — Книжку она там не читает? Детектив в мягкой обложке? Дарью Донцову, например?

— Про книжку ничего не знаю. Короче, тетке это надоело, она твердо решила для себя, что Сибирякова следит за бывшим хахалем, и поехала к своим внукам.

— Насчет любовника, вполне вероятно, она действительно права, — сказал Голованов, чтобы у участкового в голове не поселились лишние мысли. — Ну спасибо, старлей. — Голованов дал ему свою визитку. Мало ли чего в жизни не бывает.

Денис Грязнов

Замминистра назначил Денису встречу на 21.40, демонстрируя тем самым, очевидно, свою невероятную занятость, а заодно и тот факт, что министерство печется о науке и образовании денно и нощно. Но Денису, во-первых, особо выбирать не приходилось — и так большая удача, не каждый день с чиновниками такого ранга общаться приходится, а во-вторых, чем позже, тем лучше — у господина Полянчикова не будет возможности сослаться на очередную назначенную встречу или запланированное совещание и закончить разговор за пять минут.

Несчастная секретарша замминистра также пребывала на рабочем месте в столь неурочный час и даже подала гостю столь крепкий кофе, что ломило зубы. Только потом Денис догадался, зачем кофе такой крепости. А сперва Ефим Антонович Полянчиков ему даже понравился. Симпатичный, круглолицый, улыбчивый мужчина в полном расцвете сил, лет сорока — сорока пяти, с хорошим вкусом (одет с иголочки), без чванства и излишней самовлюбленности. Во всяком случае, стены его кабинета не были увешаны дипломами и фотографиями себя, любимого, в обществе гениев и знаменитостей, да и сам кабинет был обставлен просто, без излишеств: ковров, рогов, фонтанов и прочих прибамбасов.

— Как я понял, вы частный детектив, — приветливо поздоровавшись, поинтересовался замминистра. — Работаете для радио «Свобода» и сейчас выполняете несвойственную вам роль интервьюера… Почему частный детектив, почему не журналист?

— Потому что журналист, занимавшийся этой темой, трагически погиб…

Чиновника это объяснение, как ни странно, удовлетворило. Денис даже удивился, но виду, естественно, не подал.

— Марк Георгиевич сказал, что вас интересует мой взгляд на состояние современной российской науки. Вы, я надеюсь, понимаете, что моя позиция в этом вопросе совпадает с позицией министерства в целом?

— Конечно.

— Что ж, ситуация в нашей российской науке еще не так безоблачна, чтобы о ней не писать и не говорить, но уже и не катастрофична. Целый комплекс проблем мы решаем, и довольно успешно. Сегодня, например, проблема утечки мозгов так остро, как пять лет назад, уже не стоит. С одной стороны, произошло определенное «интеллектуальное» насыщение в тех странах, которые привлекали ученых из России. С другой стороны, у нас все-таки происходит заметная стабилизация в экономике, в том числе и в науке. И ситуация в институтах заметно улучшилась: сейчас нет задержек с зарплатой; мы имеем стабильный уровень зарплаты в НИИ от трех до восьми тысяч рублей в месяц. В отдельных проектных институтах, работающих по зарубежным контрактам, зарплата превышает десять тысяч рублей в месяц. Пусть пока в целом она ниже, чем в промышленности. Пусть работа ученых — мозга нации — пока оплачивается меньше, чем труд тех, кто реализует их идеи. Это, безусловно, несправедливо. Но мы хотим сохранить себя как высокотехнологичную нацию, как нацию, развивающую свою экономику на основе высоких технологий. И поэтому решаем вопросы о повышении зарплаты, о социальных гарантиях, о поддержке молодых специалистов.

Тут Денис и понял, зачем крепкий кофе — чтобы не заснуть. Речь эту господин Полянчиков, очевидно, заготовил давно и повторял самым разным интервьюерам десятки раз с минимальными изменениями, поскольку говорил гладко, а паузы делал не для того, чтобы собраться с мыслями, а из чисто театральных соображений, чтобы звучало красивее. Денис слушал не перебивая. Только не забывал прихлебывать и подливал себе регулярно — хорошо, что секретарша принесла не чашечку, а целый кофейник.

— И тенденция по омоложению научных коллективов уже заметна. В последние несколько лет мы принимаем на работу около трех тысяч молодых специалистов ежегодно. Средний возраст ученых в науке снижается, в две тысячи первом году он составил у нас менее пятидесяти трех лет. — Денис усмехнулся про себя: «Пятьдесят три — это молодость?» — но опять ничего не сказал. — В отдельных институтах средний возраст сотрудников, скажем в НИИЭФА, — около сорока шести лет. А коллективы, работающие по международным проектам, имеют средний возраст гораздо ниже, чем по отрасли в целом. Туда активно идут молодые ученые. Участвуя в международной кооперации, они приобщаются к самым современным методам исследований, имеют доступ к хорошей вычислительной и расчетной базе, осваивают наиболее совершенные технологии проектирования.

Передовица чистейшей воды!.. Как все замечательно! Что ж ученые и аспиранты стонут? С жиру бесятся, от добра добра ищут?..

— …Иными словами, в институтах, идущих в ногу со временем, ситуация улучшается. Например, в московском Институте теоретической и экспериментальной физики (ИТЭФ) такая работа ведется со школьной скамьи. Школьники в свободное от занятий время приходят туда и работают в лабораториях института, продолжая учебу на практике. Так формируется система «домашней школы» в институте. И эта система подготовки молодых специалистов в ИТЭФ очень эффективна. Мы поднимали эти вопросы давно и продолжаем поднимать и решать. Вот в начале две тысячи первого года на заседании российского правительства обсуждались вопросы, связанные с привлечением молодежи в науку, и поступило предложение оценивать интеллектуальный, научный, человеческий потенциал в качестве амортизируемого. Вы можете представить себе такую постановку вопроса в социалистические времена? А это между тем позволит средства на его восстановление включать в себестоимость научно-исследовательских работ…

Неужели все и в самом деле так сложно, недоумевал Денис. Вот он выслушивает уже третье мнение о состоянии науки в России, и третий человек с совершеннейшей убежденностью втолковывает ему свое.

У Бориса Рудольфовича: чиновники от науки — болваны, у Венцеля: нравственность есть, а денег нет, зато у господина Полянчикова все так здорово, что просто праздник какой-то. Молодежь, о которой он тут соловьем заливается, наверняка что-то свое себе думает…

— Ну а как насчет слияния науки с капиталом? — спросил Денис, видя, что речь бесконечна и замминистра способен проговорить до утра. — Науки на службе олигархов?.. Международных благотворительных фондов, скупающих наших ученых и их достижения на корню?.. Почему ученые гибнут, наконец?

— М-мм, — протянул Полянчиков. — Вы поднимаете такой пласт…

Целинный, хотел добавить Денис, но сдержался.

— Да, государственное финансирование пока не в состоянии покрыть все нужды науки, и я об этом уже говорил. Да, иногда, чтобы удержаться на плаву, научные учреждения вынуждены сами зарабатывать средства, например сдавая в аренду площади в принадлежащих им помещениях. Да, институты, особенно технологические и проектные, вынуждены заключать договора с коммерческими структурами, чтобы на вырученные деньги финансировать фундаментальные, пока не приносящие реального дохода проекты. И действительно, заметен процент ученых-практиков, ушедших в коммерческие структуры или создавших собственный бизнес. И возможно, поэтому ученые становятся жертвами бандитов. У населения сложилось ошибочное мнение об ученых как о людях в высокой степени состоятельных…

— И вы тоже считаете, что убийства деятелей науки никак не связаны с их профессиональной деятельностью? С открытиями, разработками?..

— Я считаю, что расследованием и версиями должны заниматься компетентные органы.

— Но у вас же есть какое-то свое мнение на этот счет?

— Мое мнение позвольте мне оставить при себе. Министерство, повторяю, расследованиями не занимается.

Похоже, господин Полянчиков слетел с наезженной колеи. Реплики замминистра стали заметно короче, а сам он начал потихоньку злиться. Денис попробовал вновь вернуть его в спокойное русло:

— Я хотел расспросить вас об иностранных инвестициях в нашу науку. Насколько значительны эти вливания?..

Но ничего не вышло. Замминистра сам себя накрутил, и теперь его было не остановить:

— Это что же, готовится очередной пасквиль на вашем радио? — с пеной у рта возмущался он. — Собираетесь обвинить в убийствах ученых самих же ученых? Или нашего брата чиновника?! Свобода слова не дает вам права на клеветнические измышления. Самоцензура должна быть жестче цензуры государственной! Охотники до дешевых сенсаций порочат благородную профессию журналиста. Каждый должен заниматься своим делом и руководствоваться сугубо соображениями объективности и честности!..

Так он орал еще минут пять, после чего просто выставил Дениса из кабинета.

Сева Голованов

Голованов находился в сотне метров от подъезда шестнадцатиэтажки на улице Удальцова, сидел себе тихо-мирно в беседке на детской площадке и рассматривал в бинокль окна Сибиряковой. Щербак, которого он сменил полчаса назад, утверждал, что барышня как утром приехала с работы, отпахав свою смену, так с тех пор и не выходила. Наверно, отсыпается. Весь день.

По косвенным свидетельствам Щербака, медики работали на совесть и ухайдакались капитально. Под утро, после какого-то особо тяжкого случая, доктор Сибирякова пыталась отзвониться своему диспетчеру и сказать, что ее бригада уже свободна. А поскольку все еще была ночь и нормальные люди еще спали, а врач, по сути, уже тоже, то она дважды подряд ошиблась в наборе номера. Но если первый раз на другом конце провода просто бросили трубку, то следующий абонент попался с чувством юмора.

«Алло, — сказала Сибирякова, — я восьмая, я свободна».

«Погодите, пожалуйста, — взмолился неизвестный, — я еще с первыми семью не закончил!»

В очередной выходной Сибиряковой Голованов был уже готов к поездке в «Алтуфьево». Сева пытался не строить каких-то версий по этому поводу, хотя в голову настойчиво просились мысли о том, что Сибирякова подбирает себе очередную жертву. А может, уже и подобрала, ведь ездила же она в «Алтуфьево» как минимум три раза на одно и то же место! Разве что там целый научно-исследовательский институт и докторша примеривалась к алтуфьевским кандидатам и докторам наук. Интересно, как она их отбирает? По внешним данным? По ширине лба? По уровню выступа надбровных дуг?

Тьфу ты, ну что за бред, в самом деле! Ведь говорила же ее соседка, что она в «Алтуфьеве» на лавочке во дворе сидит. Так откуда там возьмется НИИ? Хотя по нынешним временам кто угодно и в каком угодно подвале может оказаться.

Голованов поперемещал бинокль на другие окна, но, не найдя ничего примечательного, вернулся к объекту наблюдения.

Уже вечерело, солнце садилось, тихонько шелестела листва деревьев, и молодые мамаши волокли своих младенцев домой. В нелучшем расположении духа Голованов откинулся на спинку скамьи и закрыл глаза. Спать хотелось все сильнее, он клевал носом и совсем уж было задремал, но тут вдруг кто-то положил ему руку на плечо и внушительно сказал:

— Здесь спать нельзя.

— Да, конечно, — механически сказал Голованов и открыл глаза.

Голованов увидел перед собой полного, даже толстого молодого мужчину, с книгой под мышкой. Он посмотрел на Голованова и укоризненно покачал головой.

— Что? — спросил Голованов, почувствовав себя неудобно. Все-таки не каждый день тебя застают подглядывающим пусть и не в замочную скважину, но…

— Да, — сказал толстяк с какой-то неестественной модуляцией в голосе. — Знаете, вообще-то я вас понимаю.

— Вы о чем?

— Об этом. — Толстяк обвел мироздание красноречивым жестом. — Я сам тоже иной раз пытаюсь, но… Вдруг просыпаюсь и чувствую себя словно в замедленном кино. Медленно, очень медленно мысли мои приходят в порядок. Тогда я сосредоточиваюсь и не спеша, взвешивая каждое слово, пишу, допустим, две вводные страницы; они могут стать введением к чему угодно — к путевым заметкам или к политическому обзору, как мне заблагорассудится. Это превосходное начало и к тому, и к другому…

Может, сектант какой-нибудь, подумал Голованов. Саентолог?! Вычислили и решили достать по-другому? И они с Сибиряковой заодно? Она тоже хаббардистка и они ее охраняют?!

— Потом я начинаю искать подходящее содержание, — веско говорил толстяк, — кого-нибудь или что-нибудь такое, о чем стоило бы написать, и ничего не могу найти. От этого бесполезного усилия мои мысли снова начинают путаться, я чувствую, как мозг отказывается работать, голова все пустеет и пустеет, пустеет и пустеет, пустеет и пустеет…

— Эй, — потряс его за плечо Голованов, бросая одновременно тревожные взгляды в сторону подъезда: не пропустить бы подопечную. Или этот придурок специально отвлекает?..

— Да-да! — словно очнувшись от транса, с благодарностью сказал толстяк. — На чем я остановился? Значит, она пустеет. И вот уже я снова совсем не чувствую ее на плечах. Эту зияющую пустоту в голове я ощущаю всем своим существом, мне кажется, что весь я пуст с головы до ног. Я пуст! — торжественно провозгласил он и… поклонился.

С ума сойти, подумал Голованов.

— Старый добрый Кнут, — сказал толстяк.

— Чего? Какой еще хлыст?!

— Не хлыст, а Кнут, Кнут Гамсун, норвежский писатель.

Это точно подстава, подумал Голованов, иначе откуда тут взяться норвежскому писателю на детской площадке, она засекла слежку и хочет меня отвлечь. Голованов сделал шаг к выходу. Не тут-то было. Толстяк полностью загородил проход. Мог бы, пожалуй, загородить и два прохода.

— Он нобелевский лауреат, между прочим!

Черт, мысленно взвыл Голованов, ну почему это происходит со мной?! Пришлось двинуть плечом, потом сделать еще пару энергичных движений руками, и толстяк, покинув беседку, принял горизонтальное положение в песочнице.

— Вы что? — закричал он вдруг вполне нормальным человеческим голосом. — А если бы я лицо повредил? Тогда что же, прощай экзамены?!

— Какие еще экзамены?

— Вступительные! Я же на третий тур в ГИТИС и в Щукинское прошел.

Голованов понял, что немного поторопился с выводами, но тут он краем глаза увидел, как открылась дверь подъезда шестнадцатиэтажки, и живо нырнул назад в беседку. Толстяк — следом.

— Тебе чего надо, артист?! — зашипел Сева, наблюдая, как Сибирякова выходит на улицу. Ну что, снова будет ловить маршрутку или ноги разомнет?

— А Гамсун — нобелевский лауреат, между прочим. Эта его штука, которую я читал, — «Голод» называется! — с гордостью объяснил толстяк.

— Отвали, а! — прошипел Голованов.

Нет, вроде докторша не стала тачку ловить, пешком потопала. Это хорошо.

— Скажите, только честно, — умоляюще прошептал толстяк, — как я читал, а?

Голованов, чтобы отвязаться, показал ему большой палец на левой руке и средний — на правой.

Дальше в маршруте Сибиряковой было все, как, по словам участкового, рассказывала соседка. Метро «Проспект Вернадского», две пересадки, «Алтуфьево». Голованов держался то в другом конце вагона, то совсем близко и был уверен, что он не раскрыт. Впечатление опытного профессионала Сибирякова не производила. Однако кто знает? Может, она настолько изощренна в этих играх…

Сразу свернув с Алтуфьевского шоссе и просачиваясь сквозь кварталы, Сибирякова последовательно пересекла Новгородскую, Хотьковскую и Абрамцевскую улицы. До Угличской не дошла. Вот в этом-то дворе у нее и была облюбована лавочка. Однако лавочка оказалась занята. Голованов понял это по несколько растерянному виду докторши. Она поискала, где бы укрыться, и остановила свой выбор на развесистом клене. Голованов глазам своим не поверил — девчонка ухватилась за ствол и забралась на дерево. Правда, оказалась в разветвлении толстых веток, почти не закрытая листвой. Голованов ухмыльнулся: ну и маскировочка, хуже не придумаешь. Ладно, это ее дело.

Судя по выбранной позиции, девушка наблюдала за площадкой, вокруг которой буквой «п» стояли гаражи. Но там никого не было.

Голованов сперва завязывал и развязывал шнурки по нескольку раз, но, видя, что ничего не меняется, отступил и обошел Сибирякову кругом. Для этого пришлось обежать детский сад и замусоренную баскетбольную площадку, но Сибирякова, конечно, никуда не делась, пряталась на своем клене. Теперь Сева оказался почти по другую сторону от гаражей по отношению к Сибиряковой. Он присел на скамейку возле подъезда и завязал односторонний разговор с пенсионером в фетровой шляпе, односторонний — потому что пенсионер, на Севино счастье, спал. Но Сибирякова этого видеть не могла, и Голованов шевелил губами и оживленно жестикулировал. Боковым зрением он фиксировал клен и площадку перед гаражами. Ну и где же ее «хахаль», хотелось бы знать?

Через несколько минут Голованов увидел, что из гаража-ракушки какой-то господин выкатывает старенький светлый «форд».

Сибирякова вытянула свою тонкую шею и почти свесилась с дерева. Конспираторша. Значит, вот кто ее интересовал. Мрачноватый, под сороковник, господин с военной выправкой. Этот нюанс Сева, сам бывший офицер, чувствовал как мало кто другой. Голованов сфотографировал мужика и машину и стал наблюдать реакцию Сибиряковой. Действительно, не было никаких сомнений в том, что она следила за этим типом, причем следила не слишком умело, не исключено, что ее уже и раскрыли. Хотя кто знает…

Голованов позвонил Максу в «Глорию», попросил пробить номер машины.

Через двадцать минут (в течение которых Сибирякова по-прежнему торчала на своем дереве, а к автовладельцу подошел такой же смурной приятель, и они закурили), Голованов узнал, что владельцем «форда» является некий Валентин Торопов, 1965 года рождения. Его внешние данные, которые Макс смог разглядеть на фотографии с водительских прав в противоречие с тем, что видел вживую Голованов, не входили.

Следующий день слежки, которую Голованов теперь вел за Тороповым (полностью перепоручив Сибирякову заботам Щербака как крупному специалисту по моргам и ипподромам), внес дополнительную информацию. Большую часть времени Торопов провел в компании своего приятеля, которого звали Геннадий Гудков. Утром они посетили тренажерный зал, днем сидели дома у Торопова и только один раз вышли во двор — поковыряться в «форде» и сделать на нем пару кругов вокруг квартала.

Вечером Торопов и Гудков, одевшись поприличней, играли на бильярде в клубе, расположенном на Алтуфьевском шоссе прямо рядом с метро.

А уже к вечеру компьютерный монстр Макс, снабженный теперь благодаря Севе качественными фотографиями Торопова и Гудкова, смог выяснить, что они оба — бывшие военнослужащие, а ныне — частные предприниматели, не судимые и не связанные с действующими организованными преступными группировками. Вот так-то, господа оперативные работники!

Зачем Сибирякова «водит» Торопова и Гудкова, Голованову было непонятно. Но чем больше Щербак сообщал ему о том, что делает и как ведет себя Сибирякова, тем больше убеждался, что докторша не может иметь отношения к убийствам: характер, образ жизни, поведение — все опровергало первоначальную версию.

Ирина Сибирякова

Столько сил и времени потрачено практически впустую. Жаль…

Ирина, совершенно разбитая после тяжелого дежурства, возвращалась домой, размышляя, съездить сегодня в знакомый дворик на Алтуфьевском или бросить совсем эту затею со слежкой? О смерти Кропоткина и ДТП она ничего нового за последние дни не узнала. Все те же разрозненные факты. Чем дальше, тем больше казалось, что не было ничего странного в этих смертях и все загадки она сама напридумывала.

Подходя к дому, она заметила, как от соседнего подъезда отъезжает «жигуленок»-«шестерка», неновый, но ухоженный.

Дежа-вю… Ирина остановилась. Стоп! Но вчера было то же самое: она к подъезду, а «шестерка» — прочь. К кому это она повадилась?..

Приняв ванну, Ирина улеглась в постель с намерением проспать до вечера, а вечером засесть за книжки. Сегодня случилось то, чего она так опасалась, — не хватило знаний и опыта, чтобы правильно поставить предварительный диагноз. Женщина упала прямо на улице и не приходила в сознание, сколько Ирина над ней ни билась. Шумное дыхание, запах ацетона изо рта — было очень похоже на отравление, Ирина решила уже везти ее в инфекционное. Хорошо, Лидия Федоровна заподозрила гипергликемическую кому, догадалась обыскать сумочку женщины. Нашелся и инсулин, и шприц, затребовали эндокринолога, женщину доставили в больницу вовремя, все с ней будет в порядке. И Лидия Федоровна ничего Ирине не сказала, но было так неловко сознавать свою некомпетентность…

В общем, хватит тратить драгоценное время на слежку впустую, лучше посвятить его книгам, поднять конспекты, сходить в библиотеку полистать справочники. Только вначале как следует отдохнуть.

Но отдохнуть как раз и не вышло. Только Ирина задремала, зазвонил телефон.

— Слушаю. — Гудки.

Через пять минут то же самое.

Шутит кто-то? Либо проверяет, дома я или нет?

Телефон больше не звонил, но и заснуть не получалось. Провалявшись без сна еще немного, Ирина встала, заварила кофе, выглянула в окно. «Жигули» снова стояли на своем обычном месте — у соседского подъезда.

«Неужели за мной следят?!» На самом деле она почувствовала что-то странное еще пару дней назад. Что-то неуловимое, как легкий ветерок касается щеки, внезапное дуновение холода в затылок, и ты невольно оборачиваешься. Словно кто-то невидимый пристально наблюдает за каждым твоим движением…

«Сумасшествие? Мания преследования, вызванная собственными детективными забавами? Торопов с приятелем меня вычислили и наносят ответный удар? Или… есть, конечно, еще вариант, но я не пью, поэтому он отпадает… Может, просто переутомление? Так или иначе, обязательно нужно запомнить номер „шестерки“. Все равно придется идти в магазин, в доме еды ни крошки — вот и случай проверить: галлюцинации ли это».

Когда Ирина вышла на улицу, машины не было. Однако ведь это не повод не провериться на наличие хвоста.

Для начала она решила обратиться к мировому опыту, то есть вспомнила все, что когда-либо читала о слежке и способах ее обнаружения. К сожалению, все ее знания основывались на детективных и шпионских романах, прочитанных когда-либо, а действительно серьезных рецептов выявления «топтунов» не было, и взять их было неоткуда…

«Ну что ж, все равно попробуем…»

Ирина не спеша направилась к ближайшему торговому центру. Останавливалась у каждого ларька, делая вид, что рассматривает товар, выложенный на полках, искоса разглядывала прохожих, идущих следом, стараясь запомнить их лица. На первый взгляд ничего подозрительного.

За раздвижными дверьми супермаркета остановилась у стойки, за которой заплывшая жиром бабища расставляла сумки клиентов. Сквозь стекло двери прекрасно просматривалась улица — и снова никто подозрительный не остановился, не взглянул на нее с той стороны сквозь стекло. Хотя почему подозрительный? Может, он вовсе и не подозрительный, и уже вошел в магазин, слился с толпой и оттуда ненароком наблюдает? Холодок в затылке возник мгновенно. Ирина обернулась и пробежала взглядом по озабоченным покупателям.

— Вы сдаете или ворон считаете? — рявкнула бабища. Н-да, с вежливостью в магазинах по-прежнему большие проблемы…

Ирина протянула бабище свою сумочку.

— С такой можно и пройти, — отмахнулась та.

— Прошлый раз именно с такой меня не впустила охрана, — сдерживаясь, чтобы не нагрубить в ответ, настояла Ирина. — Уж лучше берите сразу.

Получив от недовольной бабищи брелок с номером ячейки, она взяла тележку и прошла сквозь турникет в торговый зал. Между рядами полок было не протолкнуться. Казалось, народ решил если не скупить все, что есть, то хотя бы пересмотреть все и перетрогать. Ирина остановилась у банок с маслинами: «Никогда они мне не нравились…» Оглянувшись, она увидела мужчину средних лет с застывшей скукой на лице, который двигался в ее направлении. Но скука казалась какой-то нарочитой, словно он только что напялил ее как маску. Сердце забилось чаще: неужели он?

Вот между ними осталось не больше трех метров. Мужчина вдруг поднял глаза и уставился на нее, жадно ухмыляясь. Не успел он сделать и шага, как к нему сзади подбежала маленькая, стервозного вида, дамочка и одернула за руку:

— Опять пялишься, бабник чертов!

— Ну что ты, дорогая… — донеслось до Ирины.

Она залилась румянцем. Нет, не от взгляда незнакомца, ей стало неловко за то, что она невольно спровоцировала у дамочки приступ ревности. Она поставила банку и, повернувшись к парочке спиной, покатила тележку дальше. Навстречу шел невысокий старичок и тоже бесцеремонно ее разглядывал. «Да что они все, после воздержания? Нельзя же так пялиться?!»

В другой раз Ирине, возможно, и польстило бы, что она привлекает взгляды мужчин, но сейчас ей они скорее мешали — как определить того, кто за ней, возможно, следит, если все на нее таращатся? Вот даже подросток с запущенной угревой сыпью! Бросил рассматривать этикетки на пивных бутылках и уставился как баран на новые ворота.

Ирина остановилась. Да что же это такое?! Она повернулась к полке, наклонила голову и только сейчас заметила, что две верхние пуговицы ее блузки расстегнулись — и в образовавшемся «декольте» отчетливо просматривается нижнее белье. «Вот… — в голове промелькнули слова, которые она услышала от Михаила, когда того подрезала „БМВ“, — а я-то уж выросла в своих глазах!..»

Она привела себя в порядок. Пора выбираться. В такой толчее нечего и думать заметить кого-то. Набрала в тележку понемногу разных овощей, пакетик риса, по кусочку сыра и ветчины. У прилавка с йогуртами было особенно многолюдно, сплошная людская масса омывала плакат: «Распродажа! Фругурт — скидка 50 %!» Из человеческой реки быстро вылетали к прилавку руки, хватали целыми упаковками, утаскивали в тележки. Поддавшись ажиотажу, Ирина тоже набрала с десяток разных баночек и стаканчиков.

На улице заморосил дождик. Пришлось открыть зонт, и тут Ирина пожалела, что он у нее не прозрачный — удобно было бы: и видно все во все стороны, и на голову не капает. В витрине «Касио» она заметила маленькие симпатичные наручные часики, остановилась рассмотреть поближе, а заодно обозреть отражение противоположной стороны улицы. Там стройная молодая блондинка делала то же самое, только у витрины ювелирного. «А ведь это вполне может быть и женщина. Странно, что я раньше об этом не подумала».

Ирина продолжала рассматривать витрину, женщина — тоже.

Ирина пошла дальше и блондинка на другой стороне направилась в ту же сторону…

Но не успела Ирина подумать, что, возможно, она нашла того, кого искала, как рядом с блондинкой остановился шикарный «линкольн», дверца открылась — и блондинка скользнула на заднее сиденье. В тот же миг машина умчалась.

Вздохнув с облегчением, Ирина пошла домой. У подъезда «жигуленок» ее не ждал, да и вообще, во дворе никого не было. Дождь разогнал людей по домам.

В течение следующих пары дней Ирина перепробовала все прочие известные ей уловки: резко поворачивала за угол, пытаясь искоса посматривать назад, разглядывала отражения в витринах, задерживалась у лифта, ожидая, что хлопнет дверь подъезда и она услышит шаги, в метро обязательно пару лишних раз проезжала на эскалаторе, выпрыгивала из вагона в последний момент, каталась в переполненных и пустых автобусах… В общем, всеми правдами и неправдами пыталась обнаружить хвост.

И все напрасно, разве только ощущение затылком чужого взгляда все усиливалось, да пару раз, когда она была почти уверенна, что обнаружила «топтуна», он сворачивал за угол, или заходил в магазин, или растворялся в пространстве, как фантом.

Казалось, что если и дальше продолжать попытки найти доказательства слежки, они рано или поздно обнаружатся. И что тогда? Бежать в милицию, прокуратуру?

Смешно — ей никто не поверит. Тогда что делать?

Пусть идет как идет, решила Ирина. Но на следующий день она опять продолжила бесплодные попытки обнаружить преследователей.

Сыщики

Прошло менее суток после визита Дениса к Полянчикову, как в «Глорию» нагрянула внеплановая проверка. Комплексная: из ОЛРР УВД ЦАО и УЛРР ГУВД г. Москвы. Шесть человек во главе со старшим инспектором Бычковым мгновенно рассредоточились по всему офису. Присутствующим сотрудникам предложили оставаться на своих местах, не пользоваться компьютерами, телефонами, рациями и прочими средствами связи. Старший инспектор потребовал предоставить доступ к компьютерам и сейфу с оружием, а сам проследовал в кабинет Дениса и с чувством глубокого удовлетворения предъявил распоряжение начальника УЛРР ГУВД «о проведении внеочередной проверки ЧОП „Глория“ в соответствии с прокурорским запросом».

Это именно так и звучало: «прокурорский запрос». Какая именно прокуратура? По какому поводу запрос?

— На сотрудников ЧОП «Глория» поступила жалоба, — снизошел до объяснения старший инспектор, — «нарушение прав граждан, давление на свидетелей, попытка шантажа». Рассматривается вопрос о возбуждении уголовного дела.

— И от кого же поступила такая жалоба? — поинтересовался Денис.

— Об этом вас уведомят отдельно. Я такой информацией не располагаю, — осклабился Бычков. — Мое дело проверка ЧОП «Глория» и выявление других нарушений законодательства, регулирующего деятельность частных охранных и детективных структур.

Проверки за долгую бытность Дениса главой «Глории», конечно, уже случались, но чтобы вот так!.. Как правило, ограничивались осмотром оружия, сейфов для его хранения, документов по оружию же. Ну понятно, противопожарные заморочки и выборочно — налоговые документы.

В этот раз взялись проверять все бумаги вплоть до учредительных.

Теоретически Денис мог отказаться показывать документы, отвечать на вопросы и вообще послать проверяющих подальше, поскольку санкции на обыск, изъятие документов, личный досмотр сотрудников и прочее у проверяющих не было. А на предоставление любых бумаг по требованию ОЛРР руководству ЧОП в законном порядке определены конкретные сроки — не менее трех дней.

Но с другой стороны, он понимал, что открытая конфронтация с ОЛРР «Глории» сейчас совсем ни к чему. Ясно, что их заказали. Они кому-то больно прищемили хвост, а этот кто-то нашел возможность натравить на «Глорию» ревизоров. Тем не менее, пока эти ревизоры сами по себе к «Глории» равнодушны, личной заинтересованности у них нет никакой, это видно по лицам. Где-то наверху большое начальство «перетерло» с их большим начальством, этим — просто спустили директиву, а они взяли под козырек. И они будут искать, будут цепляться к мелочам, будут совать нос в каждую щелочку. Но это неважно — с документами в «Глории» порядок, с оружием тоже, и огнетушителей полный комплект.

Однако если сейчас объявить войну, то ревизоры, конечно, уйдут. Но потом вернутся уже с ОМОНом, с санкциями и будут не только землю носом рыть, но и фабриковать нарушения и несоответствия пачками. И дядюшка — отец-основатель «Глории» — со всеми своими связями может оказаться бессилен.

Поэтому пока Дениса относительно вежливо просили представить те или иные документы, он без подобострастия, но тоже относительно вежливо удовлетворял требования ревизоров.

Дошло, правда, совсем до смешного, когда господин Бычков взялся сверять бумаги от уставных до текущих на… совпадение юридического и фактического адресов. Оказывается, какой-то умник раскопал директиву 1946 года, в которой говорилось, что цокольные этажи всех домов по Сандуновскому переулку отходят к жилому фонду и подлежат распределению в качестве жилья среди инвалидов-фронтовиков. А поскольку регистрация охранно-сыскных структур по жилому сектору (домашним адресам учредителей или иных лиц) запрещена, то, короче, регистрацию «Глории» необходимо срочно аннулировать.

Это был наезд совсем уж наглый и беспардонный, рассчитанный непонятно на кого. На совсем беззубых салаг, что ли? Денис представил ревизору оформленный по всем правилам договор аренды, который снимал с него всякую ответственность за нецелевое использование якобы жилых площадей. Что-то не нравится — все вопросы к Жилкоммунхозу Москвы, а заодно и к родному ОЛРР: куда смотрели, когда выдавали лицензию?

Что происходит в остальных помещениях офиса, Денис видеть, естественно, не мог. Но переживал он только за компьютеры. Теоретически Макс должен успеть спрятать разнообразные свои хакерские художества… А если не успеет? Не хватало еще одну статью УК на свою голову заработать.

После двух часов напряженного потения над бумагами старший инспектор Бычков устал. Прихватил лицензии на приобретение оружия и побрел ощупывать стволы. А его место в кабинете занял другой инспектор — помоложе, но не менее въедливый.

Этот долго пытал Дениса: а не занимается ли «Глория» проектированием, монтажом и эксплуатационным обслуживанием средств охранно-пожарной сигнализации?

Этим «Глория» никогда не занималась, этого не было в уставных документах, но инспектор так уговаривал, казалось, согласись сейчас Денис: да, занимаемся — и все, проверка закончится. И будь на его месте кто-то менее тертый и опытный, точно попался бы и лишился лицензии как пить дать. Но Денис был старый воин, мудрый воин — не поддался: не имела «Глория» права на такую деятельность без целой кучи разрешительных документов из компетентных органов: ИТЦ УВО при ГУВД Москвы, территориальных органов лицензирования видов деятельности в области пожарной безопасности и прочих и прочих.

Прошло пять часов. Радио пропищало 20.00, когда ревизоры начали сворачиваться. Денису вручили список из семнадцати пунктов: документы, которые еще нужно предоставить в территориальный отдел ОЛРР в течение трех дней. Жесткие диски с четырех компьютеров с согласия Дениса (после незаметного кивка Макса) были изъяты. На прощание господин Бычков с широчайшей улыбкой сообщил, что по итогам проверки лицензия ЧОП «Глория» на охранно-детективную деятельность может быть приостановлена до дальнейшего рассмотрения.

Вымотанные сыщики столпились в кабинете Дениса. Все молчали, на лицах — глубочайшее уныние. Ждали, что скажет шеф.

Денис устал и вымотался не меньше других, голова раскалывалась, в ней не осталось ни одного цензурного слова. А тем не менее коллегам и друзьям действительно нужно было что-то сказать…

— Может, за водкой сбегать? — спросил Макс.

И всеобщее уныние мгновенно переросло в истерический гогот. Первым заржал Щербак, потом присоединились остальные, даже Денис хохотал до слез и боли в животе. Макс вызвался сбегать за водкой!!! Макс! Который на свет божий выбирался не чаще раза в неделю — даже спать предпочитал прямо на рабочем месте, а еду заказывал исключительно с доставкой, по телефону или через интернет-магазины. Стоило только представить, как толстый хакер трусцой движется к ближайшему ларьку, а потом так же трусцой, но уже отчаянно запыхавшийся и вспотевший, возвращается обратно с бутылкой под мышкой — и удержаться от смеха было просто невозможно.

— Нет, ну я же фигурально… — обиженно бурчал компьютерный гений. — В том смысле, чтобы кто-то принес водки, чтобы немного успокоиться…

— Ты, блин, лучше всякой водки помог, — отмахнулся Щербак, безрезультатно пытаясь унять хохот, переросший в икоту.

Денис жестом потребовал тишины:

— Я понимаю, и вы понимаете, что это наезд. Грубый и беспардонный. Посыпать голову пеплом мы не будем, потому что у них на нас ничего нет, а значит, лишить нас лицензии они не посмеют.

— А уголовное дело? — подал голос Демидыч.

— Да нет наверняка никакого дела, — ответил за Дениса Сева. — Скорее всего, они нам тут лапши навешали. И думают, что мы сейчас же всей толпой отправимся прессовать того, кто жалобу написал. И вот тут-то они нас за задницу и сцапают. Будут и для дела основания, и для лишения лицензии.

— Согласен, — кивнул Денис. — Беда только в том, что мы понятия не имеем, кого именно нужно бежать прессовать. Замминистра Полянчикова? Фонд Сороса в лице госпожи Талантовой? Или, может быть, саентологов?

— Но эти из ОЛРР… — поскреб в затылке Филя Агеев, — они же не знают, что мы не знаем…

— Не знают, — подтвердил Денис. — Им дали команду сверху, а наверх предварительно кто-то отправил телегу.

— А кто все-таки?.. — задумчиво протянул Щербак. — С одной стороны, эти псы примчались только после визита к Полянчикову, но с другой стороны, это ему, замминистра, просто: накрутил телефончик и такому же замминистра пожаловался. А фонду Сороса или саентологам понадобилось бы гораздо больше времени, чтобы на нужные рычаги нажать, и, может, его как раз столько и прошло…

— Ставлю на Полянчикова, — воскликнул Филя. — Десять баксов на то, что он главный урод.

— Я за саентологов, — сказал свое веское слово Сева, потирая макушку, по которой ему досталось в том злополучном подъезде.

— Ни фига! Сорос, — включился в спор Макс. — А Полянчикова он купил с потрохами.

— Саентологи, — проголосовал солидарно с Севой Щербак.

— Полянчиков, — не удержался и Демидыч.

— Кончайте балаган, коллеги, — оборвал Денис. — Нас пока не закрыли, и вы пока на работе. Короче, со злодеем (или злодеями) мы уже точно знакомы. И он считает, что у нас на него есть опасное количество косвенного материала. Иначе он сидел бы себе как мышка и не обнаруживал бы себя, пытаясь нас прикрыть.

— Это понятно, — согласно закивал Сева. — Но что делать будем? Сворачиваемся или уходим в подполье?

Денис ответил не сразу:

— Мы очень многим рискуем. Практически всем. И тем не менее я считаю, что остановиться сейчас нецелесообразно и просто глупо. Мы действительно затаимся и не будем пока лезть в высокие сферы и тревожить важных перцев. Сосредоточимся на исполнителях. Думаю, не нужно объяснять: никакой самодеятельности, никаких грубостей, никаких драк, никаких задержаний собственными силами, действовать исключительно в рамках закона. Всем понятно?

Коллеги вразнобой подтвердили: понятно.

— Макс, что у нас с компьютерами?

— Лучше, чем могло бы быть, — откликнулся хакер. — Все документы по этому делу и особо стремные свои материалы я успел перегнать на халявные почтовые сервера. Нужно сгонять ко мне домой за ноутбуком, чтобы офисные машины не трогать, и можно все вернуть обратно.

— Езжай-ка ты вообще домой, а лучше даже не домой, а к каким-нибудь друзьям-знакомым, только оставь телефон, по которому с тобой можно будет связаться. — Денис задумчиво потер переносицу. — Я не думаю, что нас станут прослушивать и что за нами установят наружное наблюдение, это слишком накладно. Но береженого бог бережет. Проверяемся с особой тщательностью, телефонная связь только в случае крайней необходимости, и вообще, осторожность, осторожность и еще раз осторожность.

Анатолий Старостяк

Предварительное слушание состоялось прямо в день задержания. Австралийцы как будто торопились поскорее официально оформить арест Анатолия. В полицейском участке его сразу запихнули в комнату для допросов, бесстрастно выслушали все, что он хотел сказать. Двое детективов: немолодые мужики с каменными лицами — сам черт не разберет, о чем они думают, — задали пару вопросов, но не о Кропоткине и отношениях между ним и Кимблом, а чушь всякую спрашивали. Вроде где Анатолий остановился, есть ли у него знакомые в Мельбурне, где он живет в Москве, пользуется ли услугами психолога или психотерапевта?.. Анатолий терпеливо удовлетворил их дурацкое любопытство, а потом снова повторил, что Кимбл — преступник и их задача, как блюстителей порядка, немедленно допросить его и проверить, разговаривал ли он с Москвой 1–2 августа.

Копы не отказались, но, в общем, и не рванули тут же вязать Кимбла. Анатолию выдали кофе и сигареты, а сами свалили, оставив его одного, — наблюдали небось через зеркальную стенку, не забьется ли он в эпилептическом припадке, сволочи!

Потом притащился российский консул, поинтересовался: не нарушаются ли гражданские права Анатолия, не применяются ли к нему недозволенные методы дознания, есть ли у него жалобы и в состоянии ли он оплатить услуги адвоката? Консулу Анатолий тоже рассказал все про Кропоткина и Кимбла, и тот, как и копы, пропустил все мимо ушей. Только посочувствовал: дескать, за нападение и нанесение побоев средней тяжести Анатолию могут впаять как минимум год заключения.

Адвокат — единственный, кто выслушал его с максимальным вниманием. Совсем молодой парень, только-только после юридической школы, нормальной работы в солидной конторе не нашел, вот и приходилось зарабатывать защитой всяких малоимущих, сидя на копеечной государственной зарплате. Звали его Томас Карвер, и с ним Анатолий мгновенно нашел общий язык.

Несмотря на вроде бы неопытность и молодость, на предварительном слушании Томас все провернул так лихо, что Анатолию инкриминировали не нападение с избиением, а только хулиганство, и судья — симпатичная пожилая тетенька — постановила освободить задержанного, то бишь Анатолия, под залог, совершенно мизерный по здешним меркам — всего десять тысяч местных долларов.

Эх, были бы они у Анатолия, уж он бы не дал Кимблу смыться! А так придется торчать в камере. Пока следствие, пока суд — может, пару недель, а может, и пару месяцев. Что будет потом, после суда, Анатолий даже предполагать не хотел.

Ночь он провел в камере, очень приличной: на двух человек с унитазом, туалетной бумагой, свежими газетами и стерильным постельным бельем. Ему позволили оставить плеер и кормили вполне сносно, так что жить было можно, и на допрос вызывать не торопились. А утром пришел Томас и стал рассказывать удивительные вещи. Оказывается, Кимбл совсем даже не слинял, а продолжает себе спокойно работать. К нему приходили копы, но он им ничего толком не рассказал. Правда, подписал жалобу, но готов ее забрать и даже не требует от Анатолия каких-то специальных извинений, только просит его больше не беспокоить.

— А это хорошо, — подытожил свою речь адвокат, — потому что за простой дебош ты отделаешься штрафом или вместо него общественными работами. Месяц-полтора поработаешь в приюте для бездомных или в доме для престарелых или помоешь полицейские машины — и свободен, лети себе обратно в Россию. Причем на время общественных работ тебе обязаны предоставить общежитие и питание.

Анатолия такой вариант развития событий не очень устраивал. Стоило ли лететь за тридевять земель, влезать в долги, которые полжизни отдавать теперь, загреметь тут в тюрягу и после всего смириться с тем, что Кимбл-убийца будет жить себе безнаказанно.

— Но если ты попробуешь еще раз полезть к Кимблу, — словно прочел его мысли Томас, — то штрафом уже не отделаешься.

— Да пойми ты! — взвился Анатолий. — Я этого все равно так не оставлю. Но я кто? Я просто чокнутый русский, на меня ваши копы смотрят как на придурка. А Кимбл — конечно! Уважаемый человек, профессор, законопослушный налогоплательщик с яхтой, вертолетом и собственным институтом. Но если ты мне поможешь, мы его засадим. И скандал выйдет на весь мир! Ты тут прозябаешь, защищаешь всяких пьяниц, пацанов, шлюх. Так и будешь всю жизнь вести процессы про разбитые окна, заблеванные барные стойки и украденные сумочки, да? А тут убийство! Убит профессор с мировым именем — и прикончил его Кимбл. Это же шанс для тебя, понимаешь?!

Неглупый Томас Карвер разубеждать Анатолия не стал, но и шансом воспользоваться не захотел:

— Судебного слушания все равно не будет, даже если Кимбл действительно довел твоего шефа до смертельного инфаркта. Тебе нужно обращаться не в полицию, а к газетчикам. Они смогут сделать из этого сенсацию, а ты сможешь на этом заработать. — Он усмехнулся: — На штраф и обратный билет точно хватит.

Денис Грязнов

Когда все разошлись, Денис позвонил дядюшке.

— Знаю уже, — буркнул Вячеслав Иванович в трубку. — Попозже вечерком заезжай, обсудим. — И, словно оправдываясь за недружелюбие, добавил: — Не телефонный разговор, и вообще, надо еще кое-что прояснить.

До «попозже» (по меркам Вячеслава Ивановича это после десяти) оставалось еще часа два, и Денис заставил себя поспать — разговор с дядей может затянуться за полночь, а то и до утра. А завтра неизвестно, что еще предстоит, по каким инстанциям ходить, кому доказывать, что не верблюд, в любом случае голова нужна свежая.

Спал прямо в кабинете на диванчике, не раздеваясь. Уснул на удивление легко, даже, кажется, приснилось что-то приятное, встал отдохнувшим, как будто и не было совсем недавно многочасовой нервотрепки.

Дядюшка все еще торчал на работе и за истекшие часа три не подобрел нисколечко.

— Пожрать захватил? — встретил он Дениса ворчливым вопросом.

Денис выгрузил на стол содержимое пакета (по дороге на Петровку заехал в магазин): бутылка коньяка — дядюшке для поднятия настроения, минералка — себе, колбаса, сыр, крылышки-гриль, кетчуп, два батона.

— Достаточно?

— А почему не порезано? — нашел и тут к чему прицепиться Грязнов-старший, однако сам тут же споро все нарубил и, хряпнув сто пятьдесят за «чтоб они все сдохли», сочно зачавкал исполинским бутербродом.

Денис тоже изваял себе бутерброд, но есть его отправился на подоконник, предварительно распахнув окно — дышать в кабинете можно было с трудом, кондиционер не справлялся с кубометрами сигаретного дыма. А Вячеслав Иванович продолжал смолить, прикуривая одну от другой, даже во время еды на краю переполненной пепельницы дымилась наготове прикуренная сигарета, и между укусами он то прихлебывал коньяк, то затягивался нервно и жадно.

Кофе тут было выпито тоже немало, отметил про себя Денис. Влажные и уже высохшие круги от чашки по всему столу, на подоконнике и даже на сейфе. То ли дядюшка напряженно думал, то ли беспрерывно злился.

Так или иначе, до конца трапезы не было произнесено ни слова. А насытившись, Вячеслав Иванович дососал коньяк («чтоб они все сдохли — 2») и, досадливо поморщившись, развел руками:

— Так я ничего толком и не выяснил. Никакого дела на тебя ни в какой прокуратуре, конечно, нет. По крайней мере, еще утром не было. Но зато указание провести внеочередную проверку, обнаружить нарушения и закрыть «Глорию» поступило от самого министра.

— В смысле из МВД?

— Нет, дорогой, конкретно от министра. Разумеется, сам он твоих инспекторов не инструктировал, но, насколько мне удалось все это дело проследить, распорядился лично. И кто его об этом попросил, как ты сам понимаешь, мне он не скажет.

— Ну нас пока не закрыли, — успокаивающе заметил Денис, видя, что дядюшка воспринимает проверку слишком близко к сердцу. — Даже лицензия пока не приостановлена…

— Вот именно что — пока! — рявкнул Грязнов-старший. — Я тебя, естественно, понимаю и предвижу заранее, что ты пойдешь сейчас всем доказывать, что все у тебя законно, никаких нарушений. Но мы-то знаем: было бы желание, нарушения всегда можно найти, а если покопаться, то и больше чем нарушения. Сколько раз мы с Сашкой Турецким твоих орлов для несанкционированной прослушки или наружки использовали, а ну как всплывет, настучит кто-нибудь?..

Вот оно что, сообразил Денис, вот из-за чего распереживался дядюшка. А тот, размахивая очередной сигаретой, продолжал:

— И добьешься ты своим упорством только одного: закроют «Глорию», к чертям собачим. А у тебя, между прочим, работников добрый десяток. Притом что отойди ты сейчас в тень — и все само собой утрясется. Ясно же, что все из-за этих ученых, будь они неладны, заварилось.

Денис отвечать не торопился, догадывался, что дядюшка еще не все сказал. И действительно:

— Тут нам по линии Интерпола из Австралии, между прочим, пришел запрос на некоего Старостяка Анатолия, — бросил, как нечто к делу не имеющее отношения, Вячеслав Иванович. — Тебе эта фамилия о чем-то говорит?

— Аспирант Кропоткина? — не без труда вспомнил Денис. — Агеев с ним разговаривал, но детально мы с ним не работали, решили, что псих.

— Может, и псих. А может, вы на его счет крепко ошиблись…

Тут Грязнов-старший надолго умолк и задумчиво уставился в потолок на плавающие вокруг люстры сизые клубы дыма.

— Дядь Слав, не томи, а? — попросил Денис. — Зачем Интерпол Старостяком интересуется? И почему запрос из Австралии?

— А потому, дорогой племяш, что психованный аспирант пару дней назад начистил рыло одному австралийскому профессору прямо в его австралийском профессорском кабинете, а когда его (Старостяка, естественно) упекли в участок, требовал от австралийской полиции арестовать этого профессора по обвинению в убийстве — кого бы ты думал?

— Кропоткина?

— Его родимого. Вот такие дела.

— А подробности известны?

— Какие тебе еще подробности? — фыркнул дядюшка. — Я тебе предлагаю классный способ и дело не бросать, и слинять от греха подальше, а ему подробности! На месте выяснишь.

— За какие шиши я туда поеду? — возмутился Денис. — Австралия — это даже не Германия, туда один билет штуку долларов стоит…

— Леви заплатит, скажешь, что следы злодеев ведут в Австралию. Что мне тебя, учить, что ли?

— А если не ведут?

— А если ведут… Ты понимаешь наконец, что происходит? Говорили мы тебе с Турецким, не лезь в это дело. И ведь не потому говорили, что кто-то сомневается в твоей и твоих ребят компетентности. А потому что задницей чувствовали: пока ты первые достойные крохи раскопаешь, на тебя столько тонких нервных и нежных интеллектуалов обидится и по инстанциям настучит, что замаешься разгребать! Ты думаешь, если наехали на тебя по всем статьям и грубо и официально, значит, ты на пятки преступникам наступаешь?

— Думаю.

— А я думаю, что кому-то могла просто личность твоя не понравиться, и наглость заодно. Это ж надо, почти в глаза уважаемым людям заявлять, что кто-то из них убийца. Такое Генпрокуратуре позволено или в крайнем случае нам, грешным, при наличии хоть каких-то улик…

— Кончай нудить, дядь Слав, — отмахнулся Денис. — Что ты заладил: не лезь да не лезь? Ладно бы еще Турецкий этой серией занимался и сказал бы, что серии нет и не убивали вообще никого, я бы поверил — Турецкий все-таки…

— Упертость твоя меня бесит, конечно, — перебил Вячеслав Иванович, — но уважаю, ладно. Однако сам посуди, что, если прав не ты, а этот Старостяк и заказчик сидит не в Москве, а на самом деле в Австралии? Могли же твоего Кропоткина и остальных заказать из-за границы?

— Могли.

— Ну?! Ты тут будешь лбом стены прошибать, лицензии лишишься, дело себе пришьешь, а злодей, может, уже вот он, найден!..

— Ну хорошо, уговорили, смотаюсь я в Австралию.

— Вот и славненько, — сразу повеселел дядюшка. — А пока ты там будешь на кенгуру любоваться, мы тут попробуем все эти проверки с наездами на тормозах спустить.

Сыщики

Голованов уже решил, что пойдет на контакт с Сибиряковой, но, как позже сказал Коля Щербак, принял это решение не умом и не сердцем — а подкоркой. А потому его реализацию все откладывал и откладывал. Возможно, Голованов все еще надеялся, что доктор «скорой помощи» куда-нибудь его приведет и в прямом и в переносном смысле, и еще не хотелось нарваться на скандал. В теперешнем подвешенном состоянии «Глории» лишний шум и жалобы в компетентные органы от оскорбленного медработника были совсем некстати.

В результате он еще целый день провел в бесплодных шатаниях по городу — вслед за ней. У Ирины был второй выходной кряду, а она, вместо того чтобы отсыпаться и заниматься домашними делами, отправилась в большое турне по книжным магазинам. Объехала их с десяток, того, что искала, так и не нашла, в результате просидела почти три часа в читальном зале родного мединститута.

Сева откровенно скучал и, когда Сибирякова направилась домой, даже обрадовался. Он предупредил по телефону Щербака, который дежурил на проспекте Вернадского.

Настало время поговорить с докторшей. Терять еще день, а может, неделю не хотелось — она либо что-то знает, либо ничего не знает, и это нужно наконец выяснить.

Щербак ездил вокруг квартала, коротая время, через которое, по его подсчетам, из подземного перехода возле кинотеатра «Звездный» должна была появиться Ирина Сибирякова и — соответственно — его напарник. В какой-то момент, находясь в тридцати метрах от перехода, он затормозил и взял газету с соседнего сиденья. Его внимание привлекло объявление в рубрике «Знакомства»: «Я — сексуальная, добрая, нежная и даже терпеливая. Главное — меня не злить и не обижать — и тогда все будет отлично. Пишите с фото, а если можно, и фото вашей машины».

По самым смелым подсчетам оставалось еще три-четыре минуты, когда сзади посигналили, прося подвинуться для парковки. Щербак проехал на десять метров вперед и мотор больше не глушил. Он перелистнул страницу газеты и почувствовал запах — что-то горело у него в «девятке»! Щербак уже попадал в ситуации, когда машина горела, и это его не обрадовало. Поэтому он быстро все выключил, выскочил наружу, открыл капот и сдернул клемму с аккумулятора. Затем вернулся в салон и стал вынюхивать, что же все-таки случилось. Но нигде ничего не нашел. Щербак проверил все — подключил батарею и, не закрывая двери, включил зажигание, аварийку, поворотник, все то же, что сделал перед появлением запаха гари. Но ничего не случилось. Да и запаха практически не было. Тогда он снова вышел из «девятки» и остановился в задумчивости. И вдруг снова — тот же запах. Щербак рефлекторно оглянулся и увидел позади… дымящуюся урну. Засмеялся, сел назад в машину, и вовремя.

Из подземного перехода — туннеля, ведущего к станции «Проспект Вернадского», — вышла Сибирякова. Спустя полминуты появился Голованов.

Щербак подъехал к девушке и, сбавив скорость, следовал параллельным курсом. Не заметить это было невозможно. Он поднял черные очки на лоб и приветливо улыбался. Сибирякова посмотрела по сторонам и сообразила, что эти нехитрые знаки внимания адресованы ей.

Она пошла быстрее. Щербак чуть прибавил скорость.

— Предупреждаю, — сказала Сибирякова, быстро сунув руку в сумочку, — у меня есть средство индивидуальной защиты.

— И какое же? — спросил Щербак.

Вместо ответа Сибирякова показала краешек газового баллончика.

— Сейчас многие девушки носят с собой баллончик со слезоточивым газом, — покивал Щербак. — На случай, когда захочется поплакать, а не получается.

Сибирякова фыркнула.

— Возможно, мы окажемся полезными друг другу, — максимально мягким и располагающим голосом сказал оперативно подошедший Голованов.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — сказала Сибирякова, ускорив шаг.

— О водителе светлого «форда», например. Который живет себе в «Алтуфьеве»…

Она остановилась.

— Ирина, садитесь в машину, не привлекайте внимания, — попросил Щербак.

— Это вы привлекаете внимание, — отрезала Сибирякова. Она была напугана, но держалась неплохо и соображала, как поступить дальше.

— Коля, дама права, — заметил Голованов.

Щербак затормозил и вышел из «девятки»:

— Сева, я не против, давай пройдемся, в конце концов, такой чудесный августовский вечер, такие чудесные девушки по улицам гуляют…

— И тебя в упор не замечают, — подначил Голованов.

Тут Сибирякова повернулась к Щербаку и гневно выкрикнула:

— Слушайте, да я же вас помню! Это вы были в морге на Фрунзенской! Приставали насчет какого-то Кузнецова!

Щербак всем своим видом выразил сперва недоумение, потом удивление и, наконец, изумление. Он пощупал себя с разных сторон и признался:

— Кажется, я все еще неплохо сохранился!

Голованов засмеялся.

— Ах вы шут гороховый! — Она замахнулась на него сумочкой.

Щербак, по-прежнему не веря, что это всерьез, улыбался во весь рот. И получил весьма увесистый удар по голове. Сибирякова тут же отступила, оглядываясь по сторонам и ища поддержки. Несмотря на поздний вечер, людей хватало, и на их странную компанию в самом деле уже оглядывались.

Голованов с опозданием сообразил, что они напортачили. Это ж надо — столько времени «водить» человека и так не понять, на что он способен.

— Ирина, успокойтесь, пожалуйста, — сказал он. — Мы работники частного сыскного агентства…

— Откуда вы знаете, как меня зовут?!

— Так уж получилось. Позвольте мне все объяснить. Возможно, у нас с вами общий интерес в этом деле…

Однако удостоверения сотрудников ЧОП «Глория» результативного действия не возымели. Правда, появившиеся следом лицензии частных детективов уже немного ее поколебали…

Заметив нерешительность в глазах Сибиряковой, Голованов буквально взмолился:

— Ирина, ну что еще можно сделать, чтобы убедить вас в том, что мы не враги, а союзники?!

Ответ был неожиданный:

— Вы знаете, где я живу? Вы следили за мной?

— В общем… да.

— Тогда взломайте мою дверь.

— Что?! — открыл рот Щербак.

Голованов молчал.

— Ну так как же, господа сыщики? — насмешливо спросила Сибирякова. — Или кто вы там на самом деле? Допустим, я потеряла ключи. Мне необходимо попасть домой. Поможете?

— Мы не станем этого делать, — сказал наконец Голованов, несмотря на локоть приятеля, толкавший его под ребро. — Это противозаконно. Мы не официальные лица, так что вам придется вызвать слесаря, написать заявление и сделать все как положено в таких случаях. Увы, тут ничего не получится. Вы нам не доверяете, значит, мы не можем доверять вам.

— Ха! Может, вы и частные детективы, но кто поручится, что вас не наняли убить меня, скажем, или похитить?

— Тогда это легче было бы сделать… ну хотя бы застрелить вас еще на дереве в «Алтуфьеве». Или столкнуть под поезд в метро.

Сибирякова вздрогнула и обвела обоих мужчин долгим взглядом. Щербак давно уже не улыбался, он потирал ушибленный лоб. Голованов ждал.

— Вы зануды, — вздохнула Сибирякова, — а зануды часто говорят правду. Что вам конкретно нужно?

— Почему вы следили за «фордом» и двоими мужчинами, которые на нем ездят?

— А почему вы следили за мной?

— Чтобы узнать то, чего хотели вы.

— О чем вы говорите?

— Нет, так мы не продвинемся, — вздохнул Голованов. — Давайте где-нибудь присядем, ну хоть вот в этом кафе, что ли…

Сибирякова отрицательно покачала головой. Потом вдруг предложила:

— Пойдемте лучше в тир.

— Куда? — поразились сыщики.

— Тут тир в соседнем дворе есть. Работает допоздна. Меня там знают. И защитят, если что.

Голованов кивнул: разумно, мол, ведите нас в этот тир.

По дороге Щербак снова оживился и принялся демонстрировать доктору разные части тела:

— Ирочка, у меня вот здесь часто колет, а вот тут что-то потягивает. Вы не посмотрите, а?

— Я не на работе.

— Вы же давали клятву Эскулапа!

— Гиппократа вообще-то… — Сибирякова повернулась к Голованову. — Почему бы вашему приятелю просто не сходить к врачу?

— Ему?! Проще уговорить кошку самостоятельно сбегать к ветеринару.

В тире ее действительно знали. Там оказалось еще двое любителей ночной стрельбы плюс хозяин, интеллигентного вида тридцатилетний мужчина, правда, со сломанным, как у боксера, носом.

Сибирякова взяла пневматический пистолет и продемонстрировала неплохую стрельбу. Из десяти выстрелов семь легли в цель — всякие там зайчики и лисички оголтело закрутились, как им было и положено. После этого она выжидательно посмотрела на своих спутников. Голованов равнодушно пожал плечами, стрелять ему не хотелось.

— Ну что же вы? — требовательно спросила Сибирякова. — Какие ж вы сыщики, если стрелять не умеете?

— Не люблю оружие, — сознался бывший военный и экс-оперуполномоченный МУРа Всеволод Голованов, спавший с пистолетом под подушкой. — Оно несет в себе заряд агрессии.

— Глубокая мысль. А вы? — Это уже был вопрос к Щербаку.

Щербаку тоже не хотелось, но он должен был вернуть утраченный статус настоящего мужчины. Николай взял винтовку одной рукой, не придерживая второй за цевье, и прицелился в одну из ряда горевших свечек.

— Дохлый номер, — сказал хозяин. — Не советую. Они не гаснут. Тут как-то два «новых русских» заходили, тоже хотели свечки потушить. Не вышло. Так распсиховались, что свои пистолеты достали и все обоймы выпотрошили… Потом менты приезжали, чуть заведение не закрыли…

Щербак выстрелил, и свечка погасла. Хозяин замолчал.

— Свеча горела где-то там, — замогильным голосом возвестил Щербак, — свеча горела… Выстрел посвящается Леониду Пастернаку.

Сибирякова не сдержала улыбки, но все же сказала:

— Борису, а не Леониду. Но один раз — это несерьезно.

— Перезаряжать лень, — признался Щербак. — Пневматическое оружие того не стоит. Вот было бы помповое ружье…

— А мы вам приготовим!

Сибирякова договорилась с хозяином, и на барьер выложили почти весь арсенал: пять заряженных винтовок и четыре пистолета.

Делать было нечего. Щербак выстрелил еще девять раз кряду, и девять свечек погасли. В тире ощутимо запахло воском.

— Пожалуй, на сегодня я закроюсь, — сказал интеллигентный хозяин со сломанным носом.

— Тогда пойдемте ко мне кофе пить, — сказала Сибирякова.

— Можно мне зеленый чай? — тоненьким голоском попросил Щербак. — Нам, видите ли, наш директор не разрешает крепкие напитки употреблять, включая кофе…

Через десять минут у себя на кухне Сибирякова говорила:

— Ладно, я скажу. Я почему-то решила вам довериться. «Форд» и этих двоих мужчин в нем я уже видела раньше.

Щербак, нескромно ливший себе в кофе опрометчиво предложенный хозяйкой коньяк, вскинул руку в пионерском приветствии.

— Догадаться несложно, — заметил Голованов. — Вряд ли вы стали бы следить за людьми, которых выбрали себе наугад на улице.

— Да уж… Только скорей это они меня выбрали.

— То есть?

— Ну… фигурально выражаясь. В том смысле, что они просто не оставили мне другого выбора.

— И когда же вы впервые увидели Гудкова и Торопова? — спросил Голованов.

— Это было во дворе Кропоткина, когда с ним случился сердечный приступ… Как, вы говорите, второго фамилия? Про владельца «форда» я узнала, что он Торопов…

— Гудков и Торопов, — подсказал Щербак.

— Эти Гудков и Торопов совершенно точно присутствовали во время той самой аварии, в которой разбилась «скорая» и пострадало много людей.

Щербак допил кофе с коньяком и с сожалением посмотрел на свою пустую чашку. Открыл было рот…

— Так, только не будем торопиться! — предупредил Голованов, по опыту зная, что Николай сейчас может вывалить версий — вагон и маленькую тележку. — Ира, скажите, что вы думаете сами, почему они там были? В чем вы их подозреваете? Ведь подозреваете же, иначе бы не следили за ними.

Сибирякова энергично затрясла головой:

— Я уверена, что они причастны к этой аварии. Они там все рассматривали, а один докладывал кому-то по телефону. И еще, я только потом поняла, лица у них были удовлетворенные, как от хорошо выполненной работы…

— Уточните, о какой именно аварии идет речь, — на всякий случай попросил Голованов.

— Сами знаете. О той, в которой погиб журналист Константин Эренбург.

— Вы уверены?

— Убеждена!

Сыщики переглянулись.

— Но почему, позвольте спросить? — улыбнулся Щербак.

— Когда человек говорит, что он в чем-то убежден, о доказательствах речь не идет. Вера — вещь иррациональная, господа детективы. Вот вы, например, в бога верите?

— Слишком интимный вопрос, — пожаловался Щербак.

— Вот видите!

— Вы, Ира, увиливаете, — заметил Голованов. — А ведь мы с вами договорились быть откровенными друг с другом, и тогда, кто знает, может, это вам поможет даже больше, чем нам. Значит, если я правильно понял, веских оснований материалистического порядка утверждать, что именно светлый «форд» с господином Тороповым за рулем спровоцировал аварию, у вас нет?

Девушка кивнула — в том смысле, что действительно доказательств никаких не имеется.

Голованов вздохнул. Ну а чего, собственно, он ожидал? Что эта милая барышня окажется супершпионкой, какой-нибудь Никитой, со встроенной в глаз видеокамерой? Он же сам видел, как она за Тороповым безыскусно следила…

— Но зато, — тут же добавила Сибирякова, — я почти наверняка знаю, что инфаркт Кропоткина был вызван инъекцией.

— То есть в том, что Кропоткина убили, вы уверены? — спросил Щербак.

— Да.

— И все же опять-таки ваша уверенность зиждется не только на профессиональных знаниях, но и на интуиции, верно?

Сибирякова пожала хрупкими плечиками.

— Вы, Ирочка, наверно, японские кроссворды любите разгадывать? — продолжал Щербак в том же духе.

— Как вы догадались? — поразилась Сибирякова.

Щербак снова загадочно улыбнулся. А Голованов начал уже на него сердиться: нашел тоже время в игры играть, так что Сева счел нужным вмешаться:

— Вы говорили об уколе. Что это мог быть за укол?

— Определенно препарат из группы сердечных гликозидов. Я сама проводила инфарктную реанимацию, я точно знаю, что я вводила Кропоткину… Постойте, может, вы объясните мне, откуда вы знаете все про Кропоткина и Эренбурга и про «форд»? Вы что, расследуете смерть Кропоткина? Или Эренбурга? Или обе вместе? Но так не бывает…

— Бывает, Ира. Только так и бывает. А можно подробнее про гликозиды? — попросил Щербак.

— Нельзя, — отрезала Сибирякова. — Человек, который путает Эскулапа с Гиппократом и так стреляет, ничего в этом не поймет.

— Что-то я не пойму, — заинтересовался Щербак, — это был такой изощренный комплимент?

— Молодые люди, — взмолился Голованов, — я взываю к вашей сознательности! Ночь на дворе. Давайте с делами закончим. Ира, объясните доходчиво, так, чтобы мы поверили и от вас отстали: почему вы вообще во все это влезли?

— Как же я еще могла поступить?! Профессор умер у меня на руках, понимаете?! — У нее в глазах стояли слезы. — Найти его убийц — это мой долг. Я даже хотела идти в милицию, но там бы меня и слушать не стали.

— А как насчет частных детективов? — улыбаясь, спросил Щербак. — Знаете, таких старых добрых пинкертонов?

Денис Грязнов

Как ни странно, Барбара Леви согласилась оплатить командировку Дениса в Мельбурн. То ли она сама подозревала в деле ученых международный заговор, то ли у радио «Свобода» командировочные расходы были ненормированы, но вопросов практически не возникло. Леви не стала особо вникать в туманные объяснения Дениса, только попросила предоставить потом подробный отчет и в случае, если Старостяк действительно дрался с искомым преступником, обеспечить радио «Свобода» эксклюзивные права на любые его выступления.

Денис на такую удачу даже не рассчитывал. Однако менее чем через сутки после ночной беседы с дядюшкой он уже сидел в самолете, а самолет бодро «пыхтел» на юг.

На юге, правда, была зима в самом разгаре, но в остальном в Мельбурне все складывалось удачно и быстро. Денис стремительно выяснил, кем и когда задержан Старостяк, узнал, что под залог он не вышел и до суда будет торчать за решеткой, не составило труда и адвоката отыскать. А адвокат, невероятно удивленный появлением русского частного сыщика, с готовностью рассказал все, что слышал от Старостяка и разведал сам.

На этом, к сожалению, полоса удач закончилась. Старостяк, выходит, совсем не имел в виду, что Кимбл — организатор убийства Кропоткина. Он возомнил, что австралиец довел Кропоткина до инфаркта, то есть, получается, летел Денис в такую даль зря.

Эх, дядюшка, что ж было не выяснить это все прямо из Москвы по линии того же Интерпола?! Хотя и сам тоже хорош, нечего особенно на родственника пенять, можно было спокойно по Интернету поднять австралийскую прессу, хотя бы узнать имя адвоката да поговорить с ним по телефону — и дешевле, и времени бы столько не потерял впустую.

Но раз уж есть такая возможность, Денис решил поговорить со Старостяком лично. Тем более что свидание разрешили на удивление легко.

А аспирант обрадовался ему как родному.

— Хоть поговорить на человеческом языке, — осклабился он и тут же набросился с расспросами: — Что, кто? На кого работаете? Ради меня из Москвы или просто тут случайно оказались?

Свидание проходило не через звуконепроницаемый барьер по телефону, а в самой обычной комнате. Правда, без окон и стол был привинчен к полу, но Старостяка, как заключенного неопасного, привели без наручников, и охранник, вежливо кивнув, удалился за дверь.

— Помните такого журналиста, Эренбурга? — спросил Денис.

— Так вы от него, что ли?.. — сразу скис аспирант.

— Нет, не от него. Эренбург погиб, и я расследую обстоятельства его смерти.

Собеседник пока не врубался:

— Ну а я-то тут при чем?

— Перед смертью Эренбург готовил репортаж о серии убийств российских ученых, и смерть вашего шефа Николая Николаевича Кропоткина он предвидел.

— В каком смысле?

— В прямом. За несколько дней до того, как с Кропоткиным случился инфаркт, Эренбург внес его в список убитых ученых. Он, насколько мне известно, приходил к Кропоткину и о чем-то его предупреждал. Но Кропоткин не внял предупреждениям…

— Да чушь это все, — отмахнулся Старостяк. — Шефа до инфаркта довел Кимбл, тут и к доктору ходить не надо. Позвонил, нахамил, может, наврал, что у них уже все готово, может, еще что-то натрепал. А шеф переволновался — и все.

— А если я вам скажу, что по результатам вскрытия в крови Кропоткина была обнаружена остаточная концентрация сердечных гликозидов?

— Это кто такие?

— Это препараты, которые в больших дозах как раз и вызывают инфаркт. То есть, скорее всего, вашего шефа не расстроили, а накачали, можно сказать, ядом. И произошло это не по проводам из далекой Австралии, а прямо в Москве.

— Ну, значит, Кимбл, ублюдок, нанял киллеров! Точно, слушайте! Шеф в день смерти говорил, что ехал в метро, в давке, и у него какой-то странный прострел в пояснице случился. Это они его, гады, тогда и укололи! Его же укололи?

— Да.

— Ну Кимбл, ну сволочь!!!

— Именно Кимбл?

— Именно Кимбл.

— И никому другому смерть вашего шефа выгоды не сулила?

— Да, может, он и не хотел его убивать, — развел руками Старостяк. — Хотел, чтобы шеф загремел в больничку на месяц-другой. Но это Кимбл! Тут совершенно однозначно. Других конкурентов у нас не было. То есть еще человек десять по всему миру сходными проектами занимаются, но мы и Кимбл дальше всех ушли. Человек десять — это я, конечно, в том смысле, что десятеро профессоров-академиков. Вообще, конечно, много народу в курсе. Но только Кимблу выгодно было затормозить нас на месяц-полтора, остальные отстали надолго, и им бы, если хотели прорваться, надо было бы и шефа, и Кимбла кончать.

— А какие конкретно у Кимбла выгоды? Слава, деньги?..

— Слава — стопудово. Спокойно может и Нобелевскую премию отхватить. Сейчас вон посмотрите, за что дают нобелевские по физике — за старые заслуги, за то, что десять лет назад было открыто, за теорию сверхпроводимости и прочую муть. Потому что ничего нового нет. Если бы шеф успел все быстренько оформить и подтвердить, точно в следующем году мы бы в Стокгольм в смокингах ехали. Ну а теперь деньжищи Кимблу обломятся, конечно. Это мы бы фиг что с этого поимели. А буржуи!.. Буржуи своего не упустят. Наши технологии — это считай новая революция. Телекоммуникации, связь, компьютеры — все будет по-новому. Это как внедрение микропроцессоров, как переход с ламп на транзисторы! Все эти «Сони», «Панасоники», «Интелы» и «Филипсы» вот где будут! — Он сжал кулак и затряс им над головой. — Вот где!

Если отбросить эмоции, в рассказе Старостяка присутствовала крепкая и стройная логика: ищи кому выгодно. А выгодно Кимблу. В душе Дениса зашевелилась хрупкая надежда: может быть, все-таки не зря летел?

— И Кимбл, как руководитель проекта, получит львиную долю прибыли? — уточнил Денис.

— Ну это ему фиг, конечно. Он сам на дядю впахивает, но перепадет ему достаточно.

— Что значит — на дядю?

— А то! Институт же не его собственность, и лаборатория. И зарплату своим работникам он не из своего кармана платит. Да и финансирование ему не под красивые глаза обломилось. Но если бы он дело завалил, а мы бы его обскакали, был бы он бедный-бедный, WW-TEL неудачники не нужны!

— WW-TEL? — ухватился Денис. — Кимбл работает на WW-TEL?

— А что вас так удивляет? Эти монстры похлеще каких-нибудь «Мицубиси»: и наука, и военка, и жратва, и автомобили, и компьютеры, и роботы — везде лапы раскидали. В принципе я б и сам не отказался на такую шарашку поработать: денег много, платят щедро, оборудование — какое хочешь…

— А Джеремайя Джонсон, получается, работодатель Кимбла? — Денис, не церемонясь, перебил аспиранта, чтобы не потерять за бессмысленным трепом логическую ниточку. — Джонсону тоже, получается, была выгодна смерть вашего шефа?

— При чем тут Джонсон? — возмутился Старостяк. — У Джонсона таких Кимблов — сотня, не меньше. Я не знаю, конечно, точно… Видел этого Джонсона один раз издалека на конференции в Швеции…

— Кстати о конференции в Швеции, — снова перебил Денис, — это ведь было совсем недавно, и, кажется, там у вашего шефа с Джонсоном вышел какой-то конфликт?..

— Откуда такая осведомленность?

— Газеты. Но подробностей там не найти, а это может быть важно.

— Ни фига я не понимаю, но ладно. Было это месяц где-то назад, и конфликта никакого особого не было. По-моему, Джонсон хотел послушать доклад Николая Николаевича, но на него не попал, а во время фуршета подкатил и даже вроде как потребовал, чтобы шеф ему все вкратце пересказал. Ну шеф его, понятно, отослал читать тезисы конференции, а Джонсону это типа показалось оскорбительным: он типа крутой мэн, а его не уважают…

— И вы при этом присутствовали?

— Ну в зале был. А рядом не стоял.

В комнату заглянул охранник, время свидания истекло.

— Я собираюсь встретиться с Кимблом, — сказал Денис на прощание, — передать ему что-нибудь? Например, ваши извинения?

Старостяк красноречиво выпятил вверх средний палец:

— Фиг ему, а не извинения!

Сыщики

Теперь за гавриков из «форда» взялись всерьез.

Прежде всего, Макс, продолжавший свои компьютерные изыскания о Торопове и Гудкове, установил кое-что еще. А точнее, установил, что раньше он ни черта не установил: оказывается, тридцативосьмилетний Валентин Торопов и его приятель, сорокалетний Геннадий Гудков, предпринимателями не были.

Дело тут в том, что первоначальную информацию об их предпринимательской деятельности Макс нашел в базе данных Министерства по налогам и сборам. Там значилось, что Торопов и Гудков год назад платили налоги со своих доходов акционерами ОАО «Стройинвестсвязь». Однако при более тщательной проверке выяснилось, что одиннадцать месяцев назад господа Торопов и Гудков свои акции продали и занялись другим бизнесом, — кажется, вложили деньги в строительство яхт. Во всяком случае, это Максу сообщили в компании ОАО «Стройинвестсвязь» и даже любезно дали телефон новой фирмы Торопова и Гудкова, которая называлась «Active Systems Ltd.» — 1061324. Макс позвонил туда и прослушал автоответчик, глубоким женским контральто сообщавший, что «к сожалению, сейчас трубку никто взять не может, потому что все сотрудники фирмы находятся в яхт-клубе на испытании новой модели». В Интернете никаких следов фирмы «Active Systems Ltd.» Макс не нашел.

В течение суток результат звонков по номеру 1061324 оставался неизменным. Существование яхт-клуба, да и самой компании «Активные системы», оставалось виртуальным. Что-то во всей этой истории Максу не нравилось. Нормальные отечественные бизнесмены так себя не ведут. Уходя из своего старого бизнеса, они оставляют свои координаты всем встречным и поперечным. Макс поделился сомнениями с Головановым. По телефону, разумеется. Хакер сидел в своем подполье, и, где оно, даже коллеги не знали.

— Вопрос в том, были ли у этих типов вообще какие-то акции? Их имена просто могли использовать для отмывания бабок, перекачки туда-сюда через разные фирмы. Так ведь часто делается.

— То есть Торопов и Гудков могут не существовать в природе? — уточнил Голованов. — А кого я тогда видел собственными глазами? Похитителей тел из альфы Центавра? И потом, ты забываешь, что сам нашел их для меня через регистрацию в ГИБДД. Так что носят эти ребята из «форда» свои фамилии или нет, сказать не берусь, но то, что еще два дня назад именно они откликались на Торопова и Гудкова — факт. Ладно, что там с этим телефоном? Давай я просто туда съезжу и все проверю на месте. Ты, Максимушка, слишком гениален, чтобы предположить, что некоторые люди, когда им требуется что-то выяснить, не всегда пользуются компьютером.

— Как знаешь… — буркнул Макс и начал диктовать для Севы номер, но остановился. — Оп-па! Телефончик-то 1061324, судя по трем первым цифрам, находится где-то в «Бибиреве». А эти типы где, ты говорил, тусуются? В «Алтуфьеве»! Так это же в двух шагах, Всеволод!

Через десять минут адрес, по которому значился этот телефон, был установлен, и Голованов поехал на улицу Коненкова в дом № 6. Там офис якобы располагался в квартире № 11. Однако на звонки никто не открыл, а подробный опрос соседей показал, что о существовании в своем подъезде фирмы по производству яхт они даже не подозревают. Квартира эта сдается, жильцы меняются часто, и теперешних никто из соседей вообще в глаза не видел.

Вывод напрашивался простой: Торопов и Гудков зарабатывают на жизнь чем угодно, только не яхтами.

Владельцем квартиры был некий Олег Чупаленков, Сева это на всякий случай выяснил. Но встречаться с ним пока вроде смысла не было.

А вечером пришло время Щербака. Он налепил накладные рыжие бакенбарды, надел бейсболку, вставил в рот два больших леденца, надувших обе щеки, и внешность его изменилась до неузнаваемости. С Тороповым и Гудковым в непосредственной близости ему еще работать не приходилось, но береженого все берегут.

Карманника Щербак сыграл безукоризненно. В 21.40 он шел навстречу Торопову, направлявшемуся в клуб на Алтуфьевском шоссе, — видимо, как обычно, поиграть на бильярде. Гудков уже ждал его при входе в клуб. В зубах у него была незажженная сигарета. Гудков похлопал себя по карманам и достал зажигалку.

Щербак шел прогулочным шагом, задумчиво насвистывал что-то незатейливое из репертуара Валерия Меладзе. Расстояние между ним и Тороповым было не больше пяти метров, когда бежавший сзади человек, опаздывающий на уходящий автобус, случайно толкнул Щербака и Николай буквально налетел на Торопова. Спешивший даже не оглянулся, он влетел в автобус, и дверцы захлопнулись.

Щербак с помощью Торопова поднялся на ноги.

— Извините, ради бога, — отряхиваясь, сказал Щербак. — Уж очень неожиданно… сам обалдел…

— Ничего, — спокойно заметил Торопов, — вы же не виноваты.

Щербак отметил про себя, что наблюдавший всю это сцену от дверей клуба Гудков сперва сделал было шаг к ним, но, убедившись, что все в порядке, остановился.

Щербак пошел своей дорогой, а Торопов, поглядев ему вслед и усмехнувшись, зашел в клуб.

Щербак свернул за угол, там стояла его машина. Убедившись, что его никто не видит, Николай выплюнул леденцы, снял бакенбарды и сел в салон. Теперь можно было посмотреть добычу. При столкновении из карманов Торопова к нему перекочевали связка ключей и кожаный бумажник для визиток, в котором вместо визиток лежали два сложенных вчетверо листка бумаги формата А4. Щербак развернул первый и прочитал с некоторым удивлением рукописный текст:

«Я, Чупаленков Олег Егорович, беру в долг у Торопова Валентина Константиновича шестьдесят пять тысяч (65 000$) долларов США с ежемесячной выплатой 5 %. Обязуюсь вернуть до 21 декабря 2003 года. В случае невозвращения в указанный срок месячные проценты увеличиваются до 50 %».

Далее следовали дата, подпись, свидетельство нотариуса, то есть все как положено.

Другая бумага представляла собой аналогичную долговую расписку — только другого человека, некоего Горных Романа Александровича, по отношению уже к Геннадию Гудкову. Горных взял у него в долг 54 500 долларов. Значит, Гудков и Торопов имели схожий бизнес.

Щербак позвонил Голованову:

— Сева, улов имеется! И какой! Ты где сейчас?

— Да рядом тут, — проворчал Голованов. — Вернулся на исходную уже, возле метро околачиваюсь. Одну только остановку проехал и сошел. Ты-то как, не засветился?

Разумеется, Голованов и был тем «случайным» прохожим, толкнувшим прогуливающегося Щербака.

— Все по высшему разряду. Жаль, что мы не догадались это на видео снять. В учебных целях. Могли бы фильм даже выпустить для начинающих детективов.

— Ага. И нас бы потом с этим фильмом — в Матросскую Тишину. Рассказывай давай.

— В двух словах, — поделился Щербак. — У меня в руках долговые расписки на очень неплохие суммы.

— Кто кому должен? Наши клиенты?

— Нет, это они кредиторы. Или даже ростовщики. А должники некие Чупаленков и Горных…

— Чупаленков — это владелец квартиры, где якобы расположена фирма по изготовлению яхт, — вспомнил Сева. — Очевидно, квартиру он предоставил в залог…

— Короче, Торопов и Гудков — ребята небедные.

— Значит, древний «форд» — одна только видимость? — уточнил Голованов.

— Ну да, денег у обоих любителей бильярда вполне достаточно на ассорти из «крайслеров» и «шевроле», раз уж им так нравятся американские машины… В общем, сейчас я еще его ключи попробую, и тогда подытожим.

— Коля, тут есть еще кое-что…

— В смысле?

— Это небезопасно. У Гудкова на правой руке татуировка — голова, енотовидная собака.

— И что? — Щербак уже терял терпение. Он вышел из машины и пошел через квартал в сторону дома, где жил Торопов.

— Ты не знаешь, что это такое?

— Енот-то? Что ж не знать. Шубы из них знатные делают. Такой смешной зверек, мордочка у него полосатая. Где-то в Сибири шастает.

— Это енот. А я тебе говорю про енотовидную собаку. Это хищник из семейства волчьих, понял? Ну и замашки у него соответствующие. Его с енотом не спутаешь. Так вот, такие татуировки делали в Афганистане в одном спецподразделении. Оттуда люди на задание только по одиночке уходили. И возвращались. Насколько я знаю, потеря личного состава у них была два процента. Соображаешь, о чем я? И это только Гудков. Еще неизвестно, что из себя Торопов представляет.

— Когда же рассмотреть успел эту татуировку? — удивился Щербак. — Если еще раньше, не сегодня, то почему столько молчал?

— Только что я ее разглядел. Когда Гудков прикуривал возле клуба.

— Да ты же мимо бежал!

— Но он-то не бежал, — веско сказал Голованов, — он-то медленно подкуривал.

— Слушай, Всеволод, ты начинаешь меня пугать. У тебя у самого-то какого-нибудь зверька нет?

— Мне эти понты без надобности, — просто сказал Голованов, и Щербак знал, что его друг не лукавит и не форсит. — Значит, так, Николай, работай быстро. Как только я скажу делать ноги…

— Ладно.

Адрес Торопова у Щербака был, не зря же Голованов просиживал на лавочке у его подъезда, любуясь на него и на молоденькую докторшу на дереве. Это был хороший кирпичный девятиэтажный дом. Квартиры с высокими потолками, наверняка коммуникации в приличном состоянии. Щербак отметил, что света в окнах Торопова нет, и спокойно вошел в подъезд. Проехал на лифте на два этажа больше чем надо, а потом тихонько спустился по лестнице. Сделал «контрольный звонок», но конечно же в квартире никого не было. Сыщики знали почти наверняка, что Торопов живет один. Щербак быстро разобрался с ключами и бесшумно вошел в квартиру. Свет не включал, на то у уважающего себя взломщика имеется фонарик. Впрочем, какой же он взломщик? Он ведь открывал квартиру ключами хозяина…

Это было типичное жилище холостяка. Но весьма специфическое. В туалете, в ванной, в кухне, везде — вперемешку журналы «Пентхаус», «Хастлер» и западные издания по стрелковому оружию.

Щербак заглянул в холодильник. Жилец явно следил за своим здоровьем: никакой тебе сырокопченой колбасы или супов быстрого приготовления — только свежие овощи, йогурты, минеральная вода, рыба.

Щербак перешел в комнату. Широкая кровать, письменный стол, никаких полок и стеллажей, на стенах — всего две фотографии.

Складывалось впечатление, что квартиру первоначально снимали ненадолго, но застряли тут основательно.

В ящике стола в старой металлической коробке монпансье валялась мелочь: монеты разных стран. Деньги были ангольские, иранские, югославские. Весьма красноречивый набор. Можно было, конечно, предположить, что Торопов — нумизмат в широком смысле слова, любит собирать монеты разных стран и денежные знаки вообще (чему подтверждение — расписки из кожаной папочки), но все же вряд ли, уж очень специфическая была география.

На одной стене висела черно-белая фотография в затейливой рамке: четыре веточки какого-то экзотического красноватого дерева, скрепленные веревками по углам. На фотографии Торопов лет пятнадцать назад в загадочной военной форме стоял в обнимку с каким-то лейтенантом. Прямо на фотографии шариковой ручкой было написано:

«Только работа убережет нас от всех напастей».

Хемингуэевская фразочка, сообразил Щербак. Да вы романтики, господа офицеры…

Характерно, что на другой стене было увеличенное фото того же лейтенанта, только уже в погонах полковника, перетянутое траурным крепом. Вот и уберегла, подумал Щербак. Ясно, ребята, какая у вас работа. Надо сваливать отсюда, пока цел. Прав Голованов, с этими енотами без нужды лучше не связываться.

Тайников с оружием или деньгами сыщик в квартире Торопова не нашел, хотя, положа руку на сердце, не за этим он сюда приходил, так что и искал несколько поверхностно. Главное теперь было ясно: серьезное военное прошлое этих людей довлело над ними и сегодня.

Через полтора часа, сидя дома у Щербака и попивая с чувством выполненного долга свое первое пиво за день, Щербак с Головановым подводили итоги. Хоть в чем-то они наконец продвинулись.

Итак, в бытность свою военнослужащими господа, а точнее, товарищи Торопов с Гудковым не торчали в теплых местечках при штабе, не вывозили имущество Советской армии из Восточной Германии, не торговали украденной со складов техникой, а воевали, воевали и воевали. Судя по их внешнему виду и поведению, их опыт (сын ошибок трудных) никуда не делся, они вполне дееспособны, и, как знать, не превратили ли город-герой Москву в арену военных действий против отдельно взятых мирных граждан? Только уже не из идеологических соображений интернационального долга, как в советские времена, а исключительно за деньги.

— Выводы отсюда можно делать бесконечно, — сказал Голованов, рассматривая на свет пустую бутылку «Гессера», — но сейчас важен только один: убивать эти ребята умеют. Короче говоря, они запросто могли совершить заказное убийство, а может, и серию заказных убийств ученых.

— Но вряд ли они сами искали заказчиков, — заметил Щербак.

— Конечно. И уж тем более они не в состоянии вникнуть в тонкости научных трудов и определить перспективную жертву, за убийство которой кто-нибудь заплатит. Совершенно очевидно, что за Тороповым и Гудковым стоит руководитель и организатор.

Но как его вычислить, этого руководителя? Каким-то же образом в контакт они с ним входить должны — получать наводку и все такое. Как осуществляется этот контакт? Лично? Через посредника? По телефону? Через Интернет? Нет, последний вариант отметался сразу, по крайней мере — не из дома Торопова: компьютера там не было, да и слежка последних дней не выявила, чтобы кто-то из парочки бывших военных захаживал в интернет-кафе.

Несмотря на то что возможность имелась, Щербак не стал нашпиговывать квартиру Торопова «жучками», и уж тем более — лепить прослушку к нему самому. Это было даже не рискованно, это было просто глупо: Торопов, обнаружив пропажу ключей, будучи профессионалом, скорей всего, сразу же проверит, не исчезло ли что-нибудь в его квартире или, наоборот, не добавилось ли. Так что пусть лучше пока привыкнет к мысли, что стал жертвой банального карманника. Имитируя именно такую ситуацию, Щербак прихватил с собой громоздкий подсвечник из желтого металла. Дескать, грабители подумали, что это бронза, хотя по весу было ясно, что — латунь.

— Ты зря старался, — заметил Голованов, рассматривая уродливый канделябр, стилизованный непонятно подо что — загогулина с вычурными, неровными завитушками.

— Почему?

— Потому что Торопов все равно решит, что мы охотились за долговыми расписками. Он подумает, что все это — дело рук его должников. Так что теперь надо позаботиться об их безопасности.

— А может, он как раз решит, что расписки я взял у него случайно, — возразил Щербак.

— Да?

— Да!

— А как ты узнал тогда его адрес? Или, может, он был на ключах выгравирован? Торопов не идиот, он поймет, что это не случайность, другое дело — с чем он свяжет наше «ограбление». Эх, жаль, что мы не можем его сейчас послушать…

— Почему — не можем? Можем. «Жучок» можно установить на машину. Хоть куда-то они на ней ездят. Во-первых, вокруг квартала, а во-вторых, наша докторша видела их тачку на месте аварии. И в машине они прослушку, возможно, искать не станут, да и труднее ее там найти.

— Ладно, тогда так и сделаем, — распорядился Голованов. — Я займусь «фордом», а ты — должниками. И кстати о докторше…

— Что — о докторше? — живо обернулся к нему Щербак.

— Ничего. Потом.

И Щербак взялся за тех, чьи расписки он достал из кармана Торопова.

Денис Грязнов

Профессор Ричард Кимбл решил, что Денис пришел просить за Старостяка. А собственно, что он еще мог подумать, услышав от секретарши, что в приемной ожидает русский частный детектив. Но, несмотря на это, Денис был принят, и Кимбл, удостоверившись, что сыщик хорошо владеет английским, сразу же заявил:

— Я уже забрал жалобу из полиции. — Но этим профессор не ограничился, счел нужным объяснить все подробно: — Я долго размышлял над обвинениями, которые предъявлял мне юный аспирант Старостяк, и я его понял. Более того, я на его месте, возможно, подумал бы так же. Он продемонстрировал логику, настойчивость, даже напористость. Мне это потом, после размышлений, очень понравилось, и я забрал из полиции жалобу. Теперь ему не грозит тюремный срок, а несколько дней в одиночестве и спокойной обстановке помогут ему все взвесить и осознать ошибочность своих выводов. А после этого я готов найти для него место в штате своей лаборатории.

На Дениса Кимбл произвел хорошее впечатление: он совершенно не был похож на коварного злодея, интригана, скорее на рассеянного недотепу. Как часто бывает с людьми талантливыми, в повседневной жизни профессор наверняка постоянно чувствовал себя неуютно, и, была бы у него такая возможность, он не вылезал бы из своей лаборатории годами. Этажерочки, фотографии и мини-площадка для гольфа, так взбесившие Старостяка, говорили Денису вовсе не о том, что Кимбл гордец и сноб. На всех снимках у Кимбла выражение лица было рассеянное, а на фотографиях с ружьем и у вертолета — и вовсе перепуганное. Наверняка затащили фотографироваться, и он скрепя сердце согласился, только чтобы отстали, не умея или не желая отказывать. Ни спесивости, ни самолюбования, ни даже радости не было на этих снимках. То же и с гольф-тренажером: клюшки даже не распакованы, в гольф Кимбл не играл ни здесь, ни где-либо в другом месте, всю эту хренотень ему подарили на какой-нибудь юбилей, и с тех пор она просто пылится в углу. На этажерках нет ни одной книжки, написанной самим Кимблом. И после этого Старостяк будет утверждать, что австралиец ради славы нанял в Москве киллеров?! Да он наверняка мальчика для стрижки газонов сам нанять не сумеет, дома, скорее, всем занимается жена, а тут — секретарша или еще кто-нибудь.

Неудивительно, что, когда Денис объяснил, чем он на самом деле занимается, пришлось повторять дважды. Кимбл даже не слышал о том, что в России убивают ученых, а в то, что Кропоткин был отравлен, просто отказывался верить.

В третий раз рассказывать Денис не стал. Пусть профессор потом на досуге поскрипит извилинами и либо поверит, либо забудет — неважно. Сейчас сыщика интересовала конкретная информация, и он попросил Кимбла вспомнить недавнюю конференцию в Швеции и конфликт между Кропоткиным и Джонсоном.

Профессор почти слово в слово повторил рассказ Старостяка: Джонсон не попал на доклад, пристал на фуршете к Кропоткину с расспросами, Кропоткин почему-то не захотел об этом говорить, даже понятно почему — он, очевидно, очень устал, так как доклад был в тот же день, Джонсон счел себя оскорбленным таким отношением и сам начал хамить, но серьезного скандала на самом деле не было, все закончилось почти мгновенно.

— А почему вас вдруг заинтересовала эта нелепая стычка?

— Меня скорее интересует не сама стычка, а почему на самом деле Джонсон заговорил на фуршете с Кропоткиным? Что он собирался выяснить в личной беседе, чего не мог прочитать в сборнике тезисов? Почему завелся, не получив немедленного удовлетворения, а не пригласил Кропоткина тихо-мирно позавтракать вместе на следующий день? Ведь Джонсон наверняка умеет владеть собой?

О характере и манерах Джонсона Денис, естественно, абсолютно ничего не знал, но на то он и саентолог, чтобы уметь убедить собеседника в чем угодно, не прибегая к брани и рукоприкладству. А тем более саентолог продвинутый.

— Очевидно, всему виной Вудбридж… — растерянно хлопнул ресницами Кимбл.

— Кто?

— Вудбридж. Семюэль Вудбридж. Экономист, теоретик финансирования науки. Входил в комиссию при конгрессе США по научным разработкам в качестве советника или консультанта. Один из идеологов закона об авторском праве в эпоху информационных технологий, который не только местами противоречит здравому смыслу, но и создает реальные проблемы — искусственно сдерживает научный прогресс, поскольку ограничивает свободу распространения научной информации. Вудбридж заработал себе славу на решении патентных споров между крупными научными корпорациями. Причем бытует мнение, что он своим авторитетом или связями может погасить подобного рода конфликты в зародыше, не доводя дело до арбитражных разборок.

Чем дальше рассказывал профессор о Вудбридже, тем больше воодушевлялся и одновременно раздражался. Растерянность куда-то улетучилась, он рубил воздух ладонью и даже брызгал слюной, очевидно, и лично ему этот Вудбридж кровушки попортил немало.

Он как стервятник снует по научным конференциям, вынюхивает, высматривает. И его терпят! Потому что никто из ученых не может зарекаться, что ему не понадобятся услуги или совет Вудбриджа по какой-нибудь проблеме в области авторского права. Возникшей, кстати, не в последнюю очередь благодаря его законотворческой деятельности.

— И почему же он всему виной?.. — напомнил Денис.

— А так как он появился на конференции вместе с Джонсоном. Или одновременно с Джонсоном. Причина его интереса мне лично была понятна. Мы и группа Кропоткина в наших исследованиях начали двигаться параллельными курсами, получая примерно в одно и то же время очень похожие результаты. До реального патентного конфликта дело дошло бы, если бы вообще дошло, еще очень не скоро. Но Вудбридж с его феноменальным нюхом уже все просчитал. Юристы-финансисты из WW-TEL забили тревогу. Их можно понять: в проект вложены немалые деньги. После конференции из канцелярии Джонсона от меня затребовали полный отчет о ходе исследований. И вместо того чтобы спокойно работать, я бесполезно потратил почти неделю на бесконечные дискуссии с юристами. — Он вдруг замолчал и надолго задумался. — Вообще-то я не должен был и не собирался с вами все это обсуждать, — сказал после паузы, — но…

— Свои источники я не разглашаю даже под страхом смерти, — усмехнулся Денис.

Разумеется, Кимбла больше устроила бы другая формулировка: «За пределы этого кабинета информация не выйдет», но такого Денис обещать не мог, поскольку собирался воспользоваться услышанным на полную катушку.

Кажется, все становилось на свои места. Никакие саентологи Кропоткина не убивали. И остальных — тоже. Организация, о которой Эренбург собирался рассказать миру, «решает» патентные споры. Причем самым простым из возможных способов — устранением одной из конкурирующих сторон.

И приходилось признать, что о гонке за патентами Денису говорил Беспалов, потом повторял пару раз Борис Рудольфович, потом напомнил Венцель, а за ним и Полянчиков, но Денис слушал и не слышал. Потому что постоянно метался между саентологами и Соросом (который тоже, безусловно, ни при чем). А метался потому, что преступники с самого начала расследования осторожно и ненавязчиво направляли расследование на ложный след.

Ну хотя бы ради этого стоило лететь на другой конец земли, чтобы понять, что тебя водят за нос и хихикают при этом в тряпочку, а может, гордятся собой без меры.

Ничего, господа злодеи, недолго вам осталось радоваться.

Выйдя от Кимбла, Денис позвонил Максу на сотовый:

— Макс, пожалуйста, срочно выясни все, что можно о Семюэле Вудбридже. Это американец, экономист, советник или консультант в какой-то комиссии конгресса США по научным разработкам, имеет отношение к новому штатовскому закону об авторском праве. Особо меня интересуют его визиты в Россию, знакомства с нашими, особенно из научных и околонаучных кругов. Не пропускай всякие сплетни, светские новости, фотографии, опять же с учеными или со всяких научных симпозиумов. И еще откопай все адреса и телефоны, по которым с ним можно связаться. Я завтра уже буду на месте, успеешь?

— Угу, — только и буркнул Макс.

Сыщики

Как обычно, легкими руками Макса удалось установить места работы и проживания господ Чупаленкова и Горных. Второй, по единодушному мнению жены и сослуживцев, в данный момент пребывал в командировке в Сургуте, а значит, опасность ему непосредственно не угрожала. Чупаленков же Олег Егорович являлся не кем-нибудь, а депутатом Мосгордумы и кроме квартиры на улице Коненкова имел еще неслабые апартаменты на Кутузовском проспекте, где, собственно, и проживал.

В общем, найти его большого труда не составляло. А найдя, нанести ему официальный визит. Официальный, ибо сыщики «Глории» пожаловали в сопровождении высокопоставленного работника милиции…

Голованов в середине дня смог улучить момент, установил в «форде» прослушку и посадил неподалеку еще одного сыщика «Глории» — Филиппа Агеева. Агеев сидел в своей старенькой «шестерке». Вообще-то Филя был непревзойденный автоспециалист, прослушивание — не сосем его профиль, тут бы скорее Демидыч сгодился, но стоило учитывать, что в любой момент события могли принять непредсказуемо-автомобильный характер. А Филина «шестерка» на самом деле была в идеальном состоянии, и на московских дорогах он играючи расправлялся с крутыми иномарками. Филя регулярно отзванивал и докладывал, что ровным счетом ничего не происходит: машина в гараже, и ее пока никто не трогает — ни Торопов, ни его приятель.

Потом Сева позвонил в МУР Грязнову-старшему, обрисовал ситуацию и попросил помощи. Оперативникам «Глории», которую Вячеслав Иванович не без оснований считал собственным детищем, он не отказал. Тем более что ситуация с проверкой и возможной приостановкой лицензии все еще не разрешилась, а значит, любые действия сыщиков должны вписываться в узкие рамки закона.

В помощь сыщикам Грязнов-старший отрядил своего зама Бориса Никифорова1. Никифоров приехал к дому депутата на сверкающей черной «Волге». Щербак с Головановым уже скромно ждали его в холле первого этажа.

Разговор вышел длинный. Из него следовало, что господин депутат крупно проиграл в преферанс и, не имея свободных денег, был вынужден взять в долг у Торопова, с которым уже имел раньше подобные дела. В качестве залога он действительно предоставил квартиру и дачу в придачу. Еще следовало, что Торопов ему не друг и даже не приятель, познакомились они случайно, в бильярдной, и Торопов сам отрекомендовался, как человек, предоставляющий займы состоятельным людям, попавшим в затруднительное положение.

Борис Никифоров остался с Чупаленковым, а сыщикам на Кутузовском проспекте делать больше было нечего. Депутат теперь под надежной охраной, а о Торопове он не смог рассказать ничего нового.

Севе и Николаю оставалось теперь только ждать новостей от Агеева. Но у того пока ничего не происходило. В офис сыщики все еще старались не заглядывать, поэтому решили пока перекусить, а потом ехать в «Алтуфьево» и там на месте ждать.

Пережевывая без особого аппетита чебурек, Голованов абстрактно пожаловался, не глядя на Щербака:

— Это тупик какой-то. Николай, у нас мало времени, надо что-то решать.

У Николая настроение было не лучше:

— Ненавижу такую работу! Сиди и жди у моря погоды. Нам что же, теперь ушами хлопать, пока эти уроды очередного нобелевского лауреата завалят?

— Даже не погоды, а золотой рыбки, а в этом случае — шансов еще меньше. Выход один, Коля. Надо уговорить нашу Сибирякову вступить в контакт с этими типами.

Щербак уставился на своего приятеля:

— С Тороповым и Гудковым?!

— Да.

— Ты рехнулся? Да эти волки енотовидные проглотят девчонку — и даже не заметят!

— Коля, я понимаю, что… неважно, что я там понимаю. Ты сам знаешь, что я прав.

Щербак молчал некоторое время, обдумывая ситуацию. Ситуация была дерьмовая. И обдумывать ее было нечего. И он это знал.

— Что же, по-твоему, Ирина должна им сказать?

— Альтернативы тут никакой не придумаешь. Она должна заявить, что она располагает доказательствами их причастности к убийству Кропоткина и Эренбурга, и… потребовать денег за молчание.

— Кошмар.

— Точно, — безжалостно подтвердил Голованов. — Звони любительнице японских кроссвордов.

— Ты рассчитываешь, что Торопов и Гудков обратятся к своему нанимателю и таким образом можно будет его идентифицировать?

— Я очень на это надеюсь, — с нажимом сказал Голованов. — В противном случае будем, как ты сказал, ждать очередного трупа нобелевского лауреата.

— А труп молоденькой докторши — это лучше, да?!

— Слушай, Достоевский! Кто сказал, что мы это допустим?! Да мы глаз с нее не спустим! Ты вот лично этим и займешься!

Щербак взялся за телефон.

Но на работе Сибиряковой не было. Бригада ее сегодня работала, а в данный момент была не на выезде, но Сибиряковой не было. Уже предчувствуя неладное, Николай попросил соединить его с фельдшером Лидией Федоровной.

— Вы не подскажете, как я могу поговорить с Ириной Сибиряковой?..

— Ее нет.

— Она отлучилась?

— Нет, она сегодня не работает.

— Сегодня же ее смена… — Щербак, продолжая разговаривать, знаками показал Голованову: «Звони Филе!»

Голованов связался с Агеевым:

— Филя, есть новости?

— Нет. К «форду» никто не прикасался.

— Так все же где Ирина? — допытывался тем временем Щербак.

— А кто ее спрашивает? — любезно осведомилась Лидия Федоровна.

— Это знакомый. Меня зовут Николай.

— А можно узнать вашу фамилию?

Щербак удивился, но сказал. Лидия Федоровна понизила голос:

— Тогда мне есть что вам передать! Ирочка сегодня с нами не работает. Ее подменили.

— Что-то случилось? Она заболела?

— Нет-нет, только не перебивайте, пожалуйста, а то я забуду что-нибудь важное. Ирочка просила передать, если вдруг вы позвоните, что она сама встретится с какими-то… сейчас я посмотрю, у меня тут в журнале записано… с Гудковым и Топоровым…

— Тороповым, — машинально поправил Щербак. Ему стало совсем нехорошо.

— Не знаю, не знаю, а у меня записано Топоров, от слова «топор», понимаете? То-по-ров! Вы понимаете меня, молодой человек?

— Понимаю, понимаю, ради бога, говорите скорей!

— Вот! Ирочка сказала, что она скажет, что ей известно про них нечто важное, и тогда они станут за ней следить, а тогда вы станете следить за ними, а тогда… Ой, возможно, я перепутала последовательность…

Щербак бросил трубку.

— Сева, едем в «Алтуфьево» немедленно!

Голованов был за рулем, а Щербак принялся названивать теперь уже Никифорову. У того, как на грех, было занято. Все знали, что у Никифорова чрезвычайно ревнивая жена Лиза, которая может устраивать ему допросы, какие сам Борис, талантливый сыщик, едва ли потянет, так что это вполне мог оказаться нескончаемый семейный разговор.

Когда они уже были на Ботанической улице, которая вот-вот должна была влиться в Алтуфьевское шоссе, Щербак дозвонился:

— Боря, депутат с тобой?

— Да, мы тут с ним пока что французский коньяк пьем, знаешь, у мерзавца отличный бар оказался, и вот я еще не решил, то ли спрятать его, то ли охрану приставить…

— Боря, я тебя умоляю, пусть он позвонит Торопову на мобильный, а ты постарайся отследить, где Торопов в это время находится, ладно?

— Попробую, — пробурчал Никифоров. — А на кой ляд?

— Боюсь, что у него наша заложница.

— Что?!

Просьба на самом деле была нешуточной. Это в американском кино такие проблемы решаются на раз, а в Московском уголовном розыске даже заместителю начальника их в считанные минуты решить непросто, тем более находясь вне стен родного госучреждения.

В конце концов все устроилось. Сперва спецы с Петровки подключились к телефону Чупаленкова, а потом уже он позвонил Торопову. Борис объяснил депутату, что говорить нужно как можно дольше, всячески затягивая время. Чупаленков сказал Торопову слегка заплетающимся языком, что он собрал часть денег и готов выплатить не только проценты, а, скажем, половину суммы и что нужно бы как-нибудь встретиться и обговорить… Торопов в ответ только буркнул «ладно» и отключился. Разговор был закончен.

Но главное оказалось сделано. Спецы с Петровки засекли мобильник Торопова, он двигался (то есть это машина, в который находился Торопов, двигалась!) по кольцевой автодороге, сворачивая на Дмитровское шоссе в северную сторону. Никифоров послал туда вертолет.

— Продиктуй мне данные заложницы, — потребовал он у Щербака.

Николай сказал немного заискивающим тоном:

— Видишь ли, Боря, она не совсем заложница, она, видишь ли, нам в этом деле помогала, она, скорее, свидетельница…

— Так какого хрена она у них в машине делает? Зачем они ее захватили? Вы что вообще вытворяете?!

— Я думаю, они хотят вывезти ее за город и…

— Будь на связи, — оборвал Никифоров.

Через несколько минут он перезвонил:

— Их засекли с вертолета. Они едут в серебристом «БМВ» седьмой модели. В салоне только два человека, и оба мужчины. Если женщина есть, то она в багажнике. Сейчас сворачивают на Челобитьевское шоссе. Что будем делать?

Щербак посмотрел на Голованова. Тот забрал у него трубку:

— Борис, мы уже рядом, мы их догнали почти, пара километров осталось, пусть твои орлы контролируют, но не вмешиваются.

— А если они ее убивать станут?!

— На открытом-то шоссе? Ни за что. Они хотят в лес уйти.

О том, что в багажнике может лежать уже неживой человек, сейчас никто думать не хотел.

Через минуту сыщики увидели на пустом шоссе остановившуюся машину — «БМВ» стального цвета. Позади нее стоял знак, означавший ремонтные работы. Один человек сидел в салоне, другой копался в моторе. Все ясно, они увидели вертолет и решили переждать.

Голованов замедлил ход и дружелюбно спросил:

— Помощь нужна?

Тот, что сидел за рулем, отрицательно покачал головой. Это был Торопов. Значит, перед капотом был Гудков.

— Ну как знаете. — Голованов проехал мимо.

И тут в спину сыщикам раздался выстрел, потом второй. Задние колеса дружно сказали «ц-шшш». А Сева, не растерявшись, резко дал задний ход.

— Э-ээ! — вскрикнул Торопов, но было поздно.

Задний бампер «девятки» ударил Гудкова по ногам, и он рухнул как подкошенный. Торопов выстрелил еще раз над головой успевшего пригнуться Николая и рванулся было из машины. Но Щербак, буквально выпорхнувший из автомобиля, в немыслимом кульбите выбил его оружие ногой. И теперь в лоб Торопова уже смотрел пистолет Щербака.

— Разбаловались вы в своих анголах, — посетовал Щербак. — Совсем бдительность потеряли.

Он бросил Торопову ключи от его квартиры. Тот такого издевательства не выдержал и бросился вперед, рассчитывая свалить противника ударом всей массы тела. Щербак только и ждал этой вспышки ярости. Он, словно на тренировке, отступил в сторону и ударил Торопова рукояткой пистолета в шею. Теперь оба пассажира «БМВ» были на земле. Гудкову Голованов уже надел наручники. Щербак сел сверху на Торопова и шумно втянул носом воздух:

— Сева! Сева!!! Ты только понюхай!

Голованов с подозрением покосился на товарища, но подошел и понюхал.

— Узнаёшь?! — вопил от восторга Николай. — Тончайший запах! Туалетная вода! Французская! Тот самый запах, что был в подъезде, где нас с тобой били, Сева!

Тут уж дошло и до Голованова. Он быстро перевернул обоих пленников и заглянул каждому в рот. У Гудкова слева вместо второго резца и клыка стояли свежие керамические коронки, чуть отличающиеся белизной от остальных зубов. А у Торопова ребра были перетянуты тугой повязкой — это его Сева достал тогда ногой.

Щербак открыл багажник и острожно вынул оттуда Ирину. Она была без сознания, но в порядке.

Поднялся сильный ветер. В десяти метрах от двух машин приземлился вертолет. Пленников перегрузили в него, а Ирину нужно было на всякий случай показать врачу.

Усевшись в «раненую» машину, Щербак дважды двинул себя кулаком в лоб:

— Всеволод, мы с тобой идиоты. Клинические! Почему ты думаешь Торопов начал в нас стрелять? Конечно, они узнали нас, они давно знали нас как облупленных. Я ведь не только запах узнал, я, Сева, теперь и голос узнал. Торопова. Это он нам звонил и косил под психа, предлагая сумку с роликами вместо эренбурговского портфеля. Они тогда не смогли отобрать у Эренбурга портфель, ибо он потерял его, и не смогли проникнуть в квартиру, ибо ключи от нее были в портфеле, естественно, начали землю носом рыть и наткнулись на наши объявления. Торопов и позвонил. В первую очередь чтобы выяснить, кого тоже портфель интересует, а заодно чтобы держать руку на пульсе. Но что особенно подтверждает наш клинический идиотизм… — Николай достал из бардачка фотороботы. — Это же они на картинках. Они же!

— Не похоже, — с сомнением покачал головой Голованов. — То есть не очень похоже.

— Не очень. Но если присмотреться, то сходство есть. И серьезное сходство!

— Уж не хочешь ли ты сказать, что они за нами следили, пока мы за ними следили, и, остановившись здесь с бездыханным телом в багажнике, они ждали нас, чтобы избавиться от всех зайцев одновременно?

— Не хочу. Хотя теперь я уже ни в чем не уверен.

— Ладно, анализировать будем потом. Обидно, что самое главное у нас не выгорело.

— Что?

— Они, как видишь, не стали согласовывать ликвидацию Сибиряковой с боссом. То есть выхода на него у нас по-прежнему нет.

Денис Грязнов

Прямо из аэропорта Денис позвонил Максу:

— Откопал что-нибудь?

— Все, что есть в Интернете.

— Ты где сейчас?

— Езжай на метро до «Сокола», там тебя встретят.

Конспирация на высшем уровне, усмехнулся про себя Денис, но машину со стоянки забирать не стал — на всякий случай, вдруг кто-то интересуется, но не слишком усердно.

На станции метро «Сокол» к нему подошел паренек лет четырнадцати в изрезанных джинсах, мешковатой майке и с совершенно невообразимой прической. Поманил кивком и побрел, не оглядываясь, вразвалочку, размахивая на ходу руками, как заправский репер. Выйдя на улицу, нырнули в ближайший двор, оттуда еще в один, влезли в подвал, долго шагали по осклизлому полу между ржавыми трубами, из подвала через подъезд поднялись на чердак, погуляли еще и по чердаку… Хвоста, конечно, никакого не было, на таком маршруте он бы обнаружился в два счета, но паренек упорно не желал выбираться на свет божий и на вопросы Дениса, куда они направляются и скоро ли доберутся, отвечал одно и то же:

— Все будет путем, дядя.

«Прогулка» закончилась в очередном подвале под ржавым люком и прогнившей деревянной лестницей. Паренек щелкнул кнопкой на брелке, и дверца сама собой открылась в обычную квартиру на первом этаже. Люк только снизу выглядел ржавым, а сверху был обшит паркетом и в закрытом состоянии на фоне пола совершенно не выделялся.

В квартире царил полумрак — на всех окнах закрытые жалюзи плюс толстые шторы. Из спальни, в которую они попали из подвала, паренек поманил Дениса на кухню, где устроился с ноутбуком Макс. Хакер, естественно, жевал и отсалютовал Денису бутербродом:

— Кенгурятина, достал баночку специально для тебя, будешь?

Денис отказался. Кенгурятину уже попробовал в Мельбурне — ничего особенного, скорее невкусно, чем вкусно.

Паренек скрылся в недрах квартиры и врубил Эминема так громко, что даже на кухне приходилось перекрикивать музыку.

— Это Дример, — объяснил Макс, — хакер начинающий, но талантливый. Квартира его, родители где-то в Европе при каком-то посольстве. Условия тут сам видел — что надо: и пути отхода, и сигнализация по всем правилам. Вход только для избранных, так что цени и гордись. Дверь в подъезд почище сейфовой, на окнах пуленепробиваемые стекла. Техника тоже будь здоров: на прием — своя тарелка, на передачу — выделенная линия, короче, парень готовится к большим проектам, а пока по маленькой зарабатывает вот на обстановку.

Как именно зарабатывает безобидный с виду паренек, Денис даже спрашивать не стал, лучше этого не знать вовсе.

— На Вудбриджа что собрал?

— Вудбридж Семюэль Вильям, — зачитал Макс с экрана, — родился в сорок шестом году в Орвуде (штат Калифорния) в семье военного; закончил Принстонский университет. Фактически у него два диплома: юридический и экономический. Работал в администрации губернатора Калифорнии; с семьдесят седьмого живет в Вашингтоне, перебрался, похоже, на плечах конгрессмена от Калифорнии некоего Арчи Томпсона, с его же подачи, очевидно, заполучил еще в начале восьмидесятых должность юридического консультанта и с тех пор кочует по всевозможным комитетам и комиссиям. Последние лет семь специализируется по авторскому праву в сфере научных разработок и информационных технологий. Принимал участие в подготовке ряда законопроектов в этой области. Несколько раз засветился на крупных судебных процессах по нарушению авторских прав в качестве независимого эксперта, один раз консультировал суд на процессе против хакера. Ни к Соросу, ни к саентологам отношения не имеет.

— И не надо. Про Сороса и саентологов можно забыть. Это ложный след, на который нас пытались навести реальные злодеи.

— А Вудбридж и есть реальный злодей?

— Один из. Что-нибудь еще?

— В России не был ни разу, но — что тебе, наверное, особенно понравится — в какой-то степени знаком со всеми пятерыми товарищами, которых ты просил меня проверить в прошлый раз.

— И с Беспаловым, и с Полянчиковым, и с Венцелем?..

— Да. И с остальными двоими тоже. Насколько близко они знакомы, не знаю, о Вудбридже всяких сплетен очень мало, в светской хронике он не поминается, а если в каких-то отчетах с судебных заседаний или научных конференций его фамилия и фигурирует, то ты же понимаешь, что там его друзья не перечисляются. Но среди невероятного количества фоток, которые я для тебя вытащил, есть снимки со всеми пятерыми по очереди, есть даже групповуха с Кропоткиным.

Денис придирчиво рассмотрел несколько десятков снимков. Исключительно групповые памятные фотографии с симпозиумов и конференций. Все дружно делают «чи-и-из», и понять что-либо по лицам совершенно невозможно. Вудбридж невысокого роста, кругленький, практически лысый, в квадратных очках на мясистом, картошкой, носу — стоит обычно где-нибудь сбоку или в дальнем ряду. Никто из русских ни разу не запечатлен по соседству. На фотографии с июльского конгресса действительно присутствуют и Вудбридж, и Кропоткин, но опять же стоят далеко друг от друга и никакого интереса друг к другу не проявляют. То есть толку от снимков немного, факта знакомства, а тем более тесных деловых отношений с кем-либо из русских, по ним не докажешь.

— Это все? — Денис был немного разочарован, а впрочем, этого и следовало ожидать.

— Ну почти, — хитро ухмыльнулся Макс. — Я еще выписал тебе все его адреса, телефоны и… ненадолго влез к нему в домашний компьютер. Ты же просил узнать как можно больше и как можно быстрее?

— Просил. И что в компьютере?

— Вытащил-то я все, но разобрать практически ничего не успел. Есть телефонная книжка, есть адресная, в смысле электронных адресов. И там, и там сотни записей. Адресов от местных московских провайдеров я там не встретил, но много ящиков на халявных международных почтовых серваках — тут придется попотеть, если есть смысл.

— Пока не знаю, есть ли. А телефоны?

— Московские присутствуют, несколько штук, но понимаешь, в чем загвоздка, у него не как у нормального человека «фамилия — номер» и по алфавиту, у него какие-то малопонятные буквенные сокращения, шифруется он, короче говоря.

— Телефоны московские придется пробить.

— Чем я, собственно, и занимался, — кивнул Макс. — И еще там совершенно необъятное количество файлов — последние новости с переднего края науки за прошедшие лет пять: статьи, тезисы, отчеты, аналитические обзоры, море просто отсканированных журналов вроде «Саентифик америкэн» или «Физик ревю», а также куча юридической литературы. Если ты мне более конкретно скажешь, что мы хотим найти, будет гораздо проще.

— Я должен еще немного подумать, — пожал плечами Денис. — Где наши сейчас, чем занимаются, не в курсе?

— Ну вроде собирались устраивать какую-то провокацию с задержанием…

— Что?!

— Да я ничего толком не знаю. Созванивались часов шесть назад, с тех пор я больше ничего не слышал. Да, кстати, я еще банковский счет Вудбриджа проверил, там все чисто — доходы соответствуют занимаемой должности, налоги платятся исправно.

Но Денис уже не слушал, он набирал номер Щербака — занято, Демидыча — занято, Агеева — занято. Да что они там, конференцию устроили?! Наконец не занято у Севы.

— Что там за провокация с задержанием?

— Все уже кончено и успешно, — гыгыкнул Сева. — Как рыбалка в Мельбурне?

— Вы где, черт вас всех дери?!

— В МУРе. Вячеслав Иванович Грязнов и его зам Борис Никифоров, руководивший операцией, в данный момент лично присутствуют на допросах граждан Торопова и Гудкова, задержанных при попытке похищения и убийства.

— Сейчас приеду. Макс, как отсюда выйти побыстрее и желательно через дверь?

Сыщики

Торопова и Гудкова доставили в МУР, где их оперативно, но поотдельности допросили Грязнов-старший и Борис Никифоров.

Голованову со Щербаком было разрешено наблюдать этот процесс из-за пресловутого стекла с односторонней видимостью. Сева смотрел, как Вячеслав Иванович вальяжно беседует с Тороповым, а Коля наслаждался допросом Гудкова. Боря Никифоров метал громы и молнии, Гудков их парировал.

Сопоставив через полтора часа свои впечатления, сотрудники «Глории» пришли к немудреному выводу, что задержанные ведут себя как партия и Ленин, то бишь как близнецы-братья. Выражаясь криминальным сленгом, Торопов и Гудков ушли в глухой отказ: они категорически не желали признавать даже факт похищения Ирины Сибиряковой и попытку ее убийства. По словам их обоих, Сибирякова сама первоначально попросила подвезти ее до дома, потом сказала, что у нее нет денег, но она готова расплатиться другим способом, потом передумала, потом заскандалила, в общем, что с нее взять, стервозная баба.

— Они еще не знают, что у нас есть показания Сибиряковой, — злорадно сказал Щербак.

— Ну и что? Их слово против ее слова, вот и все, — отозвался хмурый Голованов. — Для суда это не аргумент.

— Что тебя не устраивает, я не понимаю, — возмутился Щербак. — Когда ты уже будешь доволен? Когда они признаются в причастности к убийствам ученых?

— Вот именно!

— Значит, ждать тебе придется еще долго, — грустно подытожил Щербак.

Вскорости подъехал Денис, выслушал отчет и без особого энтузиазма заметил:

— Все это, конечно, замечательно, но Торопов и Гудков молчат, а организатор, узнав, что исполнители арестованы, начнет обрубать концы.

— Торопов и Гудков заговорят, никуда не денутся, — уверенно заявил Сева. — Не получилось расколоть сразу, расколются постепенно. По похищению и попытке убийства Сибиряковой у нас на них много чего есть. А мотивом для похищения и попытки убийства было заявление Сибиряковой, значит, к убийствам ученых и Эренбурга они отношение имеют.

— У нас есть запись голоса Торопова, который играл психа и пытался всучить нам вместо портфеля Эренбурга сумку с коньками, — добавил Щербак. — Идентификация по голосу — доказательство. У подполковника Мищенко среди вещдоков валяются зубы Гудкова, ДНК-тест — тоже доказательство. Проведем опознание соседкой Эренбургов и пенсионером Ивановым — тоже доказательство. Вячеслав Иванович обещал, что обыски у Торопова и Гудкова будут самыми тщательными. Обязательно еще что-нибудь найдем.

— Не о том речь, — поморщился Денис. — Исполнители — это полдела. Мы рискуем так и не узнать, кто организатор. Вот если бы ваш план удался на все сто и Торопов с Гудковым вначале указали нам на свое начальство, а потом уже взялись похищать и убивать…

— А может, они вообще не в курсе, кто организатор… — предположил Сева. — Мы ведь думаем, что это какой-то важный перец: академик или министр. Он не стал бы светиться перед киллерами и лично раздавать задания. Сами они, насколько мы с Коляном успели разобраться, к научной среде никакого отношения не имеют, в армии воевали, а не оборонные заводы охраняли. Короче, вряд ли их с боссом связывает нежная дружба.

— Я и не говорил, что они указали бы нам на босса. Наверняка есть некое передаточное звено. И это звено для нас ценнее всех — этот человек знает и босса, и исполнителей. И его босс, как только узнает об аресте исполнителей и поймет, что они могут расколоться, его босс попытается уничтожить.

— Почему — его? — возмутился Николай. — Ее, скорее всего. Мы же твердо знаем, что в организации есть женщина. Причем умная женщина. Трудно предположить, что наш главный злодей держит ее для редких, экстренных случаев вроде охмурения Эренбурга. Он все-таки не мафиози, людей у него по определению не может быть много, значит, использовать их надо по максимуму.

— Сева, — Денис всем корпусом развернулся к Голованову, — кто наша миледи?

— А что сразу — Сева?! Я типа прорицатель? У меня на примете только одна кандидатка — Ломонос Мария, менеджер по работе с персоналом, без устойчивого алиби, и познакомилась с Эренбургом в день, когда он встречался с Кропоткиным. Только мы так увлеклись Сибиряковой, что ни на Ломонос, ни на остальных у меня уже никаких сил не осталось.

— И Альбина еще, между прочим, — добавил Щербак. — Ее тоже нельзя сбрасывать со счетов. Я до сих пор не знаю, как расценивать ее наводку на саентологов — как бескорыстную помощь или как ловушку.

— Хорошо, делаем ставку на одну из этих двух барышень, — кивнул Денис. Почему-то в голову полезли нехорошие мысли о теории вероятности и разрезанной не на те слои Вселенной. Но он от них отмахнулся, сейчас уж точно не время колебаться и философствовать. — Я думаю, можно обеспечить, чтобы сутки информация об аресте Торопова и Гудкова не просочилась ни в какие криминальные хроники, попрошу дядюшку. Но больше времени у нас нет. Мы не знаем, не был ли предусмотрен между исполнителями и начальством какой-нибудь постоянный ритуал, означающий, что все у всех в порядке. Если они, к примеру, не появятся в своем тренажерном зале один день, нашу барышню это может насторожить. Но если они не придут туда и на следующий день, она забьет тревогу. А мы к тому времени должны плотно сидеть у нее на загривке. Поэтому до завтрашнего утра максимально прорабатывайте Николай — Альбину, Сева — Марию. Завтра одной из них мы покажем фотографии Торопова и Гудкова и сами сообщим, что они арестованы. По ходу разговора организуем прослушку…

— А если мы не определимся, кто из них? — справился Николай.

— Значит, будем работать с обеими.

— А если она тут же переоденется или зайдет позвонить в обитый железом подвал? — выразил свою долю сомнений и Сева.

— Прекращайте эти пессимистические настроения, — рыкнул на коллег Денис. — Чтобы совсем уж наверняка, нужно иметь прослушку и с другой стороны.

Сева даже закашлялся:

— Со стороны главного злодея?! Но мы же понятия не имеем, кто это. Ты же сам только что сказал, что барышня нас должна на него вывести.

— Мы не знаем наверняка, но можем предполагать. Я, пока летел, думал… По сути, у нас два основных кандидата: Беспалов и Полянчиков…

— Ну Полянчиков ладно, — не понял Щербак. — А Беспалов-то тут при чем?

— Но на Эренбурга напали после визита к Беспалову. И вообще, имидж рассеянного старикашки только маска. Он в своем Фонде фундаментальных исследований может знать все обо всем… Я бы еще добавил третьего кандидата — Бориса Рудольфовича Керна, но это резервный вариант. Керн — Ватсон при Беспалове.

— Ну бог с ними, — вынужден был согласиться Николай, — тебе видней, но как ты себе представляешь организовать прослушку их телефонов?

— Не знаю пока, буду соображать. И попробуем еще состыковать всех злодеев с третьей стороны. — Денис позвонил Максу. — Макс, что там с телефонами и адресами Вудбриджа?

— Я не волшебник, шеф, — пробурчал в трубку хакер. — Нужно время. Телефоны мобильные, регистрацию проверять долго…

— Сколько времени?

— Не знаю. Может, сутки, может, больше. Я делаю все, что могу…

— Так, Макс, отправь Вудбриджу письмо. Напиши что-то вроде: «Осторожно, Кимбл пустил по вашему следу Интерпол, деятельность придется временно свернуть». Можно покороче и потаинственней сформулировать.

— От кого письмо?

— Сможешь без обратного адреса?

— Совсем без обратного не смогу, но так, чтобы он не понял откуда, могу.

— Хорошо, пусть так. К письму обязательно пришей какой-нибудь вирус. Понятия не имею какой, но чтобы мы сразу узнали, кому он написал ответное письмо.

— Ладно.

— А потом продолжай проверять адреса и телефоны. Как только что-то будет, сразу звони. — Денис дал отбой и задумчиво протянул: — Будем надеяться, что Вудбридж ответит…

— И ответит не по телефону, а электронкой, — вздохнул Николай.

Утро для сыщиков началось в начале седьмого. Впрочем, этой ночью никто из них не ложился. Собрались на Петровке, в той же комнатенке, что и вчера, — Вячеслав Иванович выделил в безраздельное временное пользование. На этот раз присутствовали все, даже Макс вылез из своей берлоги.

Начали с итогов проверки барышень.

— Уверен, что Ломонос — это наш человек, — заявил Сева. — Она мне соврала. Когда я с ней встречался, она сказала, что познакомилась с Эренбургом случайно, что двадцать пятого июля ее фирма проводила презентацию где-то неподалеку от тех баров, в которых ежевечерне накачивался Эренбург, и потом они, мол, с коллегами зашли еще выпить, тут-то журналист ее и склеил. Туфта полная. Я успел вчера позвонить в ее контору и спросить про эту презентацию. Так вот никакой презентации не было ни двадцать пятого, ни вообще в июле. А фирма, между прочим, занимается оптовой торговлей лекарствами — вот вам возможность достать любые гликозиды и прочие яды. Называется «Росфармацея», и сидят они в районе площади Гагарина, а живет Ломонос в Орехове, так что случайно пересечься с Эренбургом на проспекте Мира у нее возможности не было. Значит, она вышла на него специально. Пересечений с Тороповым и Гудковым я не нашел, по крайней мере, один и тот же тренажерный зал и одну бильярдную они вроде бы не посещали. Но это ничего не значит, если они умело шифруются.

— Все это хорошо, — хмыкнул Щербак. — Но Альбина Яновна Зайцева нам тоже соврала. Познакомилась она с Эренбургом не за месяц до нападения на него, а двадцать шестого июля, то есть после его визита к Кропоткину. Я поднял с постели вначале тетушку Эренбурга, потом дантиста, у которого Эренбург лечился постоянно, и даже уговорил доктора среди ночи съездить к нему в стоматологический кабинет полистать журналы. Так вот выяснилось, что Эренбург ставил пломбу двадцать шестого июля, а до того появлялся только в марте, а после не появлялся вообще. А госпожа Альбина Зайцева к данному доктору наведалась впервые, и повода у нее особого не было — зубки в полном порядке, и в профилактическом осмотре и консультации она совершенно не нуждалась.

— Но у Ломонос была возможность достать любые лекарства, — не уступал Сева.

— А Альбина вывела нас на саентологов, под видом которых нас били Торопов и Гудков, — гнул свое Николай.

— Кончайте ругаться, — оборвал перепалку Денис. — Работаем с обеими.

— А у меня пока ничего, — развел руками Макс, поскольку теперь слово было за ним. — Телефоны и адреса Вудбриджа все не те. Ни Беспалова, ни Полянчикова, вообще никого пока из наших знакомых. Вудбридж на наше письмо тоже не ответил. Он его вообще еще не читал. Может, он уехал куда-нибудь и почту удаленно не проверяет?..

— Хреново, — сказал Вячеслав Иванович. Сыщики так увлеклись обсуждением, что не заметили, как он вошел. — И что будете делать?

— Действовать по ранее разработанному плану, — ответил Денис. — Сева и Николай идут каждый к своей барышне, показывают фотографии Торопова и Гудкова, сообщают, что эти люди арестованы по обвинению в убийстве Эренбурга, цепляют на барышень «жучки». Сделать это нужно, когда дамы пойдут на работу, но подальше от дома, чтобы у них не было возможности переодеться и лишить нас «ушей». Дальше слушаем и действуем по обстановке. Кроме того, Филя, приклеишься с Марии, Демидыч, — к Альбине, на случай, если им взбредет в голову молча зайти куда-нибудь и там оставить записку, или послать телеграмму, или сделать еще что-нибудь, чего мы не услышим.

— А если одна из этих дамочек закроется в своем кабинете и молча отправит боссу электронку? — поинтересовался Вячеслав Иванович.

— Я сейчас быстренько спишусь с сисадминами провайдеров, — пообещал Макс. — Думаю, в течение часа мы сможем взять это дело под контроль.

— Ну, хорошо, а потом? — не унимался Грязнов-старший. — Предположим, все получится. Вычислим одну из двух, она свяжется с боссом, доложит, пусть даже он, этот босс, открытым текстом перечислит, кого они уже на тот свет отправили и кого повременят отправлять, пока не найдут новых исполнителей. Что дальше? Прослушка несанкционированная. Предлагаете задержать замминистра или академика без ордера?

— Будем слушать, протоколировать, снимать на видео, все это сгружать в Генпрокуратуру, пусть заводят очередное дело, — сказал Денис. — И еще будем беречь даму-посредника. Как зеницу ока. Чтобы, не дай бог, с ней ничего плохого не произошло.

Сева встретился со своей барышней в 8.25 на автостоянке, откуда она забирала машину, чтобы ехать на работу. Показал фотографии, рассказал — все как договаривались. Мария Ломонос не выказала никаких признаков тревоги или волнения. Фотографии рассмотрела внимательно, но сказала, что никогда раньше этих мужчин не видела. Придерживая ее за локоток и помогая сесть в машину, Сева прицепил один «жучок» на легкий летний жакетик, второй — к подголовнику водительского сиденья.

Николай проделал те же манипуляции с той лишь разницей, что встреча произошла на час позже, и в машину «жучок» не понадобился, поскольку Альбина ехала на работу на такси. Она также не опознала Торопова и Гудкова и не выказала ни малейшего волнения.

Филя доехал за Марией до ее конторы на площади Гагарина, Демидыч проводил Альбину до Останкина. Ни одна из них не сделала попытки немедленно, после расставания с Севой и Николаем соответственно, связаться с кем-нибудь по телефону или заехать на телеграф.

Теперь оставалось только ждать.

Силы разделили поровну: Денис с Агеевым и Головановым окопались поблизости от «Росфармацеи», Щербак, Демидыч и Макс засели под Останкином. К последним присоединился и Грязнов-старший, которого это дело наконец увлекло настолько, что торчать в своем кабинете и ждать новостей у него не хватило терпения.

Мария Ломонос, поздоровавшись с коллегами, выпив кофе с какой-то Валей и поболтав о погоде в Амстердаме, из которого эта Валя недавно вернулась, удалилась в свой кабинет, и с того момента в наушниках сыщиков раздавался только шелест бумаг и стрекотание клавиш компьютера. Сева, набегавшийся за ночь, начал потихоньку дремать, Денис от скуки включил радио — никакие умные мысли все равно в голову не лезли. Как организовать прослушку у Беспалова и Полянчикова, он так и не придумал.

У второго экипажа дежурство шло веселей, но ничего достойного внимания тоже не происходило. Альбина вначале присутствовала на каком-то производственном совещании, и сыщики минут пятнадцать слушали вдохновенные тирады о борьбе за повышение рейтинга, потом пошли столь же профессиональные разговоры в какой-то студии, там что-то монтировали и ругались, что сюжеты бездарные, а порезать нельзя, так как тогда не хватит на передачу.

Время от времени сыщики перезванивались, делились неутешительными новостями.

После двух часов бесплодного сидения Денис уже начал подумывать о том, что они ошиблись и обе девушки не имеют отношения к убийствам.

По радио нудным голосом читали стихи:

…Гляжу в их зрачки глазастые.

И задыхаюсь…

Какая бедность, какая невостребованность

за этими окнами, где сидят инженеры, гении

и несостоявшиеся музыканты.

Меня охватывает ревность.

Ведь я нашелся. Я прейскуранты.

А-а-а, не надо иллюзий.

Все это стало однозначно проторено.

Я слышу блюзы, но как-то странно и ускоренно.

А кроме того, у них есть братья, которых могут забрать

и заставить убивать.

Поэтому нет ничего лучше мягкого хлебного мякиша

и желания спать.

Просто отсутствует иерархия.

Анархия.

Я рожден в водовороте народа.

Осталось лишь воспоминание о люльке,

в которой меня качала мать.

Лучше не просыпаться, лучше спать…

Правда, что есть купол неба?

Правда, что под куполом женщина

с перламутровыми глазами кидает крошки хлеба?

И, долетая до земли, они обращаются снежинками —

белыми осколками неба…

Белый я, чистый белый, белого снега белей,

Где эти милые ласковые порою слишком доверчивые —

от этого веселей.

И как щенок обалделый…

Сева что-то мурлыкал во сне в такт заунывному ритму. А Денис вдруг как ужаленный подпрыгнул на сиденье:

— Господи, иерархия — анархия!!! Это Венцель! Не Беспалов, не Полянчиков, а Венцель!

Сева непонимающе захлопал глазами со сна:

— Где Венцель? Какой Венцель?

Но Денис не ответил, он уступил Агееву место за рулем и скомандовал:

— В Останкино! — А сам уже набирал Макса: — Макс, у тебя есть на диске энциклопедия?

— Есть. А что?

— Посмотри там Кропоткина.

— Угу, — замычал хакер, ноутбук у него, разумеется, был с собой. — Какого тебе, тут есть два: Кропоткин Петр Николаевич — геолог и Петр Алексеевич — князь, революционер.

— Второго.

— «Кропоткин Петр Алексеевич (1842–1921), князь, российский революционер, теоретик анархизма, географ и геолог. В 60-х гг. совершил ряд экспедиций по Восточной Сибири. В начале 70-х гг. обосновал широкое распространение древних материковых льдов в Северной и Средней Европе. В 1872—74 член кружка „чайковцев“, вел революционную пропаганду среди петербургских рабочих. В 1876–1917 в эмиграции, участник анархических организаций, член научных обществ. Автор трудов по этике, социологии, истории Великой французской революции. Воспоминания „Записки революционера“ (1-е издание на русском языке, Лондон, 1902)».

— Замечательно. — Денис радовался как ребенок. — Срочно выясни мне все телефоны Венцеля: домашний, мобильный, рабочий…

— Не части, — попросил Макс, — записывай домашний, есть в телефонной книге. И может, объяснишь, что происходит?

В объяснениях, похоже, нуждался не только Макс, Сева с Агеевым тоже косились на Дениса с явным подозрением, как на буйнопомешанного. Но он в первую очередь с Севиного мобильного позвонил Венцелю. Того дома не было, ответила какая-то женщина, Денису некогда было разбираться, кто она: домработница, жена, сестра, секретарша? Он легко соврал, что Марка Георгиевича разыскивают из Российского фонда фундаментальных исследований, а женщина, ничего не заподозрив, сказала, что Марк Георгиевич сейчас на студии записывает передачу.

— Быстрее, Филя, — поторопил Денис. И бросил Максу, который все еще был на проводе: — Не отключайся, держим постоянную связь. Альбина встретится с Венцелем в любую минуту, они оба в Останкине в двадцати шагах друг от друга.

— Но почему Венцель? — по-прежнему недоумевали Сева и Филя.

— Потому что Венцель, когда записывалась передача «Эврика», та самая, заинтересовавшая Эренбурга, уже знал, что следующим будет Кропоткин. Про иерархию и анархию — это была фрейдистская оговорка. Как сексуально озабоченный человек называет резервуар то резервативом, то презервуаром, так и Венцель вместо «иерархия» сказал совершенно не к месту «анархия». Его мысли были уже всецело заняты подготовкой убийства Кропоткина, а тут еще четыре надутых придурка за столом рассуждают об этих самых убийствах и даже пытаются предположить, кто будет следующим. Он даже при желании не мог в тот момент выбросить Кропоткина из головы. А самая стойкая ассоциация на Кропоткина какая?

— Какая? — спросил Сева.

— В школе надо было историю учить, — отмахнулся Денис. — Кропоткин — теоретик анархизма. Анархизма!

Пока Денис и компания добирались до Останкина, Вячеслав Иванович поставил на уши останкинскую службу безопасности. Там ему быстренько выяснили, что Альбина Зайцева работает в редакции программ для детей и юношества, а Венцель соответственно обосновался среди научно-популярных проектов. В данный момент там у Венцеля действительно идет запись передачи, но примерно через полчаса все закончится. Заодно Вячеслав Иванович разжился пропусками для всех сыщиков, чтобы в самый интересный момент не возникло трудностей с проходом в какой-нибудь заповедный уголок.

Альбина, которую слушали теперь все с максимальным вниманием, поинтересовалась у кого-то, будет он бутерброд или пиццу, получила ответ «бутерброды», зашелестела бумагами, потом отодвинулся стул и равномерно зацокали ее каблучки.

— Она прется в буфет, — глубокомысленно заметил Щербак.

— И там будет ждать Венцеля, — кивнул Денис. — У нас есть план здания? Там наверняка несколько буфетов.

Плана здания не было.

— Сева, Филя, Демидыч — бегом туда. Альбину найти, но на глаза не показываться, она может знать всех нас в лицо. Кого она точно не знает, так это Макса. Макс, войдешь в буфет и смотри в оба. Телефон не отключай, докладывай поминутно.

— Погоди-погоди!.. — Макс не мог оторваться от своего ноутбука. — Кажется, ползет!

— Вудбридж?

— Ага! Он отвечает. Отвечает. Отправляет. Проверяем…

На экран вывалился бегунок, отсчитывающий секунды до определения адреса. Все поголовно затаили дыхание. Синяя полосочка удлинялась медленно, словно издеваясь. Ползла, останавливалась, дергалась на точку-две.

— Давай, родная!.. — уговаривал Филя. — Еще капельку, и еще капельку!..

Секунд сорок, тянувшиеся как два часа, наконец закончились, на экране высветился адрес.

— Маза фак ю, сукин ты, блин, сын! — выдал Макс. И от содержания, и уж тем более от экспрессии, с которой это было сказано, у сыщиков просто челюсти поотваливались. — Венцель, Денис Андреевич! Причем прямо на рабочий адрес: «Эврика», собака и тэ дэ. Содержание: донт уорри, все будет о’кей, не боись, короче…

— Тем более бегом туда, — рявкнул опомнившийся первым Вячеслав Иванович. — Радоваться гениальной прозорливости потом будем.

Сева, Филя и Демидыч рванули и в самом деле бегом, Макс нехотя потрусил следом.

— Точно, все сходится. Теперь абсолютно все сходится, — бормотал себе под нос Денис, поражаясь, как не додумался до этого раньше. — Эренбург на самом деле до конца ничего не понял. Он правильно ухватил, что организация международная, что заказчики могут быть и за границей. Но он пошел по наиболее легкому и порочному пути: попытался найти пересечения между жертвами, замыкания на одних и тех же персонажах. И тут он погряз, утонул в Соросе и саентологах. Это было красиво, из этого можно было сделать сенсацию, и он убедил себя, что это не только красиво, но и правильно.

Собственно, знаковое пересечение Кропоткина и Джонсона он уловил точно. Но истолковал совершенно неправильно. Он предположил, что поскольку Джонсон — саентолог, то и его интерес к Кропоткину, и последующий скандал вызваны саентологическими соображениями. На самом же деле Джонсон в первую очередь финансист и интерес к Кропоткину и его проекту бы у Джонсона чисто финансовый. Если бы русские опередили Кимбла, корпорация WW-TEL понесла бы многомиллиардные убытки. Они уже вложили в Кимбла миллионы и наверняка поназаключали кучу фьючерсных контрактов, а тут лезут какие-то русские, и что самое обидное — эти русские действительно могут обгадить и WW-TEL, и Джонсона, директора по науке, а значит, напрямую ответственного за проект, всю малину.

Дальше вообще все просто: о проблемах Джонсона и WW-TEL узнает Вудбридж и предлагает сделку: он решит проблемы WW-TEL с Кропоткиным за смешную сумму — миллиона два-три. И решает.

— А вот этого ты уже не знаешь наверняка, — бесцеремонно перебил Вячеслав Иванович.

— Знаю. Не могу доказать — другое дело. Но это пусть теперь доказывает официальное следствие, согласись, дядь Слав, разоблачать транснациональные корпорации — это несколько не наш масштаб. Дело не в том. Самое главное, что Эренбург наверняка и не подозревал, что организатор убийств с российской стороны тоже ученый, причем не самый зачуханный. Эренбург просто надувал щеки и гордился своей проницательностью. Скорее всего, в идеале он собирался не просто вытащить на свет божий преступную организацию, о структуре которой не имел понятия, но и предотвратить убийство Кропоткина. Это, конечно, была бы настоящая бомба.

Однако он слишком много болтал. Несмотря на сложившееся о нем у его же коллег мнение как о чрезвычайно скрытном и осторожном человеке, он непростительно много болтал. Пошел предупреждать Кропоткина, расспрашивал потом о нем Беспалова. Беспалов, скорее всего, рассказал Венцелю, а тот уже и так все знал: его люди водили Кропоткина, готовя убийство, и засекли Эренбурга. Но после информации от Беспалова он окончательно решил от Эренбурга избавляться. Не рисковать. Он, конечно, подослал Альбину, чтобы выведать, что на самом деле известно Эренбургу, но журналист опять надувал щеки и делал умное лицо. Наверняка похвастался Альбине своими умозаключениями по поводу Сороса и саентологов, не зря же она нас потом сориентировала именно на саентологов. Но Венцель не мог быть уверен, что Эренбург ограничится ложным следом, выпустит репортаж и забудет обо всем. Журналист ходил к Кропоткину, мог сгоряча пойти и в милицию, а повышенное внимание к персоне профессора преступникам меньше всего было нужно. Короче, Эренбурга срочно нужно было убрать, а все материалы по делу у него изъять.

Ну а дальше мы уже все видели сами. На месте Эренбург не умер, так как был пьян, портфель с записями по той же причине потерял, а с ним и ключи от квартиры, а Барбара Леви не удовлетворилась дежурной отмазкой о нападении хулиганов и наняла нас, любимых. Которые все и распутали.

— Но оказались жуткими тугодумами, — добавил ложку дегтя в такую аппетитную бочку меда дядюшка.

— Да, признаю, — согласился Денис. — Венцель долго водил нас за нос. Мы как послушные собачки бегали из одной расставленной ловушки в другую. Ходили провоцировать фонд Сороса, чуть не ввязались в войну с саентологами, ругались с замминистрами, получили на свою голову внеплановую проверку, едва не лишились лицензий… Венцель со свойственной ему основательностью все четко спланировал и очень ненавязчиво, даже незаметно руководил нашими действиями.

— Одного я не пойму, — подал голос Щербак, — зачем, если все было так рационально…

— Трепаться кончайте, — перебил в наушниках Макс. — Я их вижу обоих, сижу в трех метрах, громко говорить не могу. Что делать?

— Мы одним ухом слушаем тебя, — ответил Щербак шепотом, — а другим — ее. А ты смотри в оба.

Заговорила наконец Альбина:

«Здравствуйте».

«Как кофе?» — Голос Венцеля.

«Не очень».

— Они сели рядом, — доложил Макс. — У нее пакет с бутербродами, у него вроде ничего в руках нет, то есть обмениваться ничем не будут.

«Они засыпались» — Альбина.

«Оба?» — Венцель.

«Да. Я возьму отпуск, пожалуй».

«В Европе сейчас очень жарко…»

— Черт! Она уронила пакет, а пока подбирала, он ей что-то в стаканчик влил! Что делать, мужики, что делать?!!

— Успокойся, — попросил Денис, — смотри и рассказывай.

— Он уходит. Она еще сидит. Пьет!..

— Не писхуй, пусть пьет, Венцель не дурак, это не цианид, прямо там она не умрет. Что дальше?

— Она допивает. Оставляет стаканчик на столе. Встает. Собирается уходить.

— Хорошо. Подойди к столику, забери стакан, неси сюда.

А Вячеслав Иванович уже накручивал «скорую», предварительно вызвав передвижную муровскую медицинскую лабораторию.

— Мы сейчас рискуем и делаем глупости, — покачал он головой, раздав все распоряжения.

— Да, — не отрицал Денис. — Но зато приобретаем самый ценный источник информации. Источник, который знает все.

Альбине стало плохо через полчаса. Венцеля к тому моменту в телецентре уже не было. Он, нашпигованный «жучками», уехал к себе на дачу.

«Скорая», разумеется, успела вовремя, поскольку ждала у входа. Анализ остатков кофе показал наличие смертельной концентрации соединения мышьяка, такого же, как обычно используется в крысиной отраве.

Альбина все прекрасно поняла — она же интеллектуалка. Поняла: кто ее отравил, почему отравил.

И когда Щербак заглянул в салон «скорой», она поняла и кому обязана своим спасением.

Врач «скорой» сказал, что ей чертовски повезло и дней через пять ее отпустят из больницы, если не случится осложнений. Николая интересовало, когда она сможет говорить, и врач пообещал, что уже завтра.

— С ней все будет хорошо, — доложил Щербак, возвратившись к своим. И впервые за последние несколько часов все дружно вздохнули с облегчением.

— Прогресс великая вещь… — глубокомысленно заметил Макс. — Вот не было бы у нас у всех мобил, «жучков» и Интернета по мобиле, и что бы мы сделали? Сидели бы как лопухи и считали проплывающие мимо трупы…

— Это ты к чему? — справился Николай.

— К тому, что если вам еще в голову взбредет заставлять меня так бегать и так нервничать, то я от вас уйду. Насовсем.

— Радуйся, несчастный! — расплылся в улыбке Сева. — Ты впервые в жизни спас жизнь человеку. Не по Интернету! А руками и ногами!

ЭПИЛОГ

Александру Борисовичу Турецкому в который раз не повезло. Свалились заботы и на его многократно битую голову. Когда Альбина Зайцева начала давать показания, Генпрокуратуре не оставалось ничего, кроме как признать «серию». А разматывать ее и поручили «важняку» Турецкому.

Правда, жаловаться ему особо не приходилось. Знай себе пиши протоколы, оформляй чистосердечные признания.

Через неделю после чудесного спасения Альбины был арестован Венцель, а Александр Борисович в компании с Вячеславом Ивановичем Грязновым нанесли визит в «Глорию». Визит почти официальный, ибо Александру Борисовичу вменили в обязанность передать сотрудникам ЧОП высочайшую благодарность от генерального за выдающийся вклад понятно куда. А заодно с благодарностью уведомить о высокой оценке данной деятельности сыщиков самим президентом, который держал расследование на контроле, да только до вмешательства Дениса со товарищи толку от этого держания не было никакого.

Официальная часть закончилась секунд за тридцать, а дальше последовала неофициальная, разумеется, с коньяком и всеми вытекающими из оного последствиями. Но после первого тоста «за дальнейшие успехи в безнадежных предприятиях» сыщики насели на «важняка» с расспросами. Интерес понятен — с тех пор как все материалы были переданы в Генпрокуратуру, следить за ходом расследования у них возможности уже не было. И Александр Борисович, конечно, ломаться и рассуждать о тайне следствия не стал.

— Самый занятный персонаж в этой истории, конечно, Венцель, — восхищенно заметил он. — Чем больше с ним разговариваю, тем больше поражаюсь. В принципе ведь добрейшей души человек, и умен чертовски, и деньги его особо не интересуют, а вот подался в злодеи. По сути, из-за обиды и неудовлетворенности. Ну не любил он ученых, особенно гениальных. Сам вроде был ученым, а ученых не любил.

— Ну не из нелюбви же он их мочил? — возмутился Сева Голованов. — За деньги все-таки?

— За деньги. Хотя, что первично — это еще вопрос. Не он это, как выясняется, начал, но когда два года назад вдруг ни с того ни с сего стали происходить нападения на деятелей науки, по преимуществу случайные и в большинстве своем не заканчивавшиеся гибелью жертв, Венцель решил воспользоваться ситуацией и заработать, а заодно доставить себе моральное удовлетворение. Сам он никогда не был гением и только благодаря имени и авторитету отца прописался в научной среде. Но недюжинными способностями к логике он все-таки обладал, и это помогло ему изобрести простой, но эффективный план. Венцель вступил в сговор с Вудбриджем и нашел в Москве через Альбину пару обиженных военных, пострадавших от сокращения армии и искавших денежную работу по специальности.

— Стоп, но если не Венцель начал «серию», — прервал Денис, — выходит, Эренбург и в этом ошибся…

— Эренбург ваш вообще попал пальцем в небо, — усмехнулся Александр Борисович. — «Серия» действительно есть, но, во-первых, Венцель вовсе не циклился на естественниках, убирали того, за кого платили, а платили, как выясняется, и за историков, и за юристов. А во-вторых, пересечений с той «серией», которую на данный момент признает Венцель, со списком Эренбурга имеется только два: Кропоткин, которого вы так блестяще размотали, и Леонид Качинцев — кибернетик, который погиб во время пожара на собственной даче. Возможно, всплывет что-то еще, однако пока на Венцеле и компании шестеро ученых, Эренбург и случайные жертвы автомобильной катастрофы.

— Но мы-то хоть не ошиблись с Вудбриджем и вообще с механизмом организации заказов? — спросил Щербак.

— Вы не ошиблись. Вудбриджа сейчас отрабатывает Интерпол, а параллельно им заинтересовалось ФБР. Есть подозрение, что ему так понравилось решать научные конфликты радикальными методами, что структуры, подобные русской, он начал потихоньку организовывать и в других странах. Но автором самой идеи такой структуры, решающей все проблемы, был Венцель. Являясь популяризатором науки и известным человеком, он был отлично осведомлен о самых новейших российских научных разработках, плотно общался с учеными и легко подбирал занимающиеся аналогичными проблемами западные институты и исследовательские организации. Вудбридж вступал с их руководством в переговоры, пугая тем, что русские готовят против них судебный иск за нарушение авторских прав, это грозило огромными судебными издержками, в то время как Вудбридж предлагал решить проблему за один-два миллиона. Как правило, ему удавалось навязать свои услуги, и тогда в России подручные Венцеля убивали очередного деятеля науки. В чем, собственно, была главная загвоздка, почему официальные расследователи не видели в серии «серию»? Потому не видели, что привыкли отрабатывать схему «заказчик — организатор — исполнитель». Если исполнителя нет — не поймали по горячим следам, пытаются вычислить заказчика, разобрать: кому выгодна смерть? А тут заказчик каждый раз разный. Плюс еще общая картина замусорена похожими убийствами, не имеющими отношения к «серии»…

— И Торопов с Гудковым, между прочим, запели как соловьи, — добавил молчавший до сих пор Вячеслав Иванович.

— Да, — подхватил «важняк». — Они все-таки военные, а не профессиональные киллеры, поэтому кое-где, к несчастью своему, наследили-таки. В частности, дома у Гудкова была обнаружена пленка с видами двора Седьмой клинической больницы. Как ни странно, это и стало последней каплей. Когда ему популярно объяснили, что массовое убийство (а в той аварии погибло, в конце концов, семь человек) квалифицируется как террористический акт и светит ему пожизненное без всяких амнистий и помилований, он сломался. А за ним и Торопов. Альбина Зайцева тоже рассказала все, что знала. Но в детали подготовки убийств Торопов и Гудков ее не посвящали. Она была исключительно посредником вплоть до последнего дела, когда пришлось лично поучаствовать в разборках с Эренбургом. Вот, собственно, и все пока. Ну и лицензию вашу, естественно, никто теперь не отберет. А если вдруг что, ссылайтесь прямо на генерального и президента.

Репортаж Эренбурга на радио «Свобода» так и не вышел в эфир. Руководство московской редакции долго согласовывало с Генпрокуратурой детали, и в конце концов выяснилось, что Эренбург не так уж много раскопал и, главное, в своих умозаключениях сделал слишком много ошибок. В итоге прошла только короткая передача, посвященная самому Эренбургу: много горячих, возвышенных эпитетов и метафор, и в самом конце — туманная фраза: «…свою жизнь Константин Эренбург посвятил поискам истины, а его смерть послужит торжеству справедливости. Материалы, собранные Константином Эренбургом, оказали неоценимую помощь следователям Генпрокуратуры РФ в раскрытии серии убийств российских ученых…» Генпрокуратура против такой формулировки не возражала, а непосвященные в детали слушатели радио «Свобода» могли додумывать недосказанное в меру собственного воображения.

Content

Фридрих Незнанский
Гении исчезают по пятницам

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Денис Грязнов

Ирина Сибирякова

Николай Щербак

Ирина Сибирякова

Николай Щербак

Сева Голованов

Денис Грязнов

Сева Голованов

Николай Щербак

Денис Грязнов

Николай Щербак

Ирина Сибирякова

Сыщики

Николай Щербак

Сыщики

Анатолий Старостяк

Сыщики

Филя Агеев

Денис Грязнов

Николай Щербак

Денис Грязнов

Анатолий Старостяк

Демидыч

Денис Грязнов

Филя Агеев

Ирина Сибирякова

Сыщики

Денис Грязнов

Николай Щербак

Ирина Сибирякова

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Сыщики

Ирина Сибирякова

Сыщики

Анатолий Старостяк

Денис Грязнов

Ирина Сибирякова

Демидыч

Николай Щербак

Денис Грязнов

Николай Щербак

Денис Грязнов

Ирина Сибирякова

Сыщики

Анатолий Старостяк

Денис Грязнов

Сыщики

Денис Грязнов

Сева Голованов

Ирина Сибирякова

Сыщики

Анатолий Старостяк

Денис Грязнов

Сыщики

Денис Грязнов

Сыщики

Денис Грязнов

Сыщики

Денис Грязнов

Сыщики