Эллина Наумова

Мужчины из женских романов

Все персонажи и события вымышленны. Любые совпадения случайны. Автор посмеивается над собой и «внутренним редактором» в собственной голове всего лишь.

1

Летний дождь перебирал за окном вечными гибкими пальцами, наигрывая что-то свое на расстроенном рояле мира. Но его не было слышно: чайник свистал, как нечисть на шабаше. Цветущая липа под тучами перепутала вечер с утром и доверчиво благоухала в открытую форточку. Но ее романтический запах не мог пробиться: яичница в сковороде уже не издавала смертных хрипов и обреченно воняла горелым белком. А Света и Дима самозабвенно целовались в дверях маленькой кухни. Пять квадратных метров, заставленных громоздкой рухлядью восьмидесятых годов прошлого столетия, не годились для декораций любовных сцен. Но и в двадцать первом веке в них как-то умудрялись жить и любить по-настоящему. Вкус долгого поцелуя был свежим и интересным – оба только что почистили зубы разно ароматизированными пастами. Земляничный (Света кокетливо пользовалась детскими гигиеническими средствами) и мятный дух норовили образовать букет в общем пространстве, столь важном для дыхания, питания и общения человеческих существ. Однако уши и ноздри тоже чего-то стоят, поэтому молодые любовники наконец разъединились и выключили газ, проклиная свое недавнее желание завтракать. Даже испытали мстительное злорадство по поводу выкипевшей воды и уничтоженных жаром яиц. Только вот других продуктов в доме не было. Света решительно напрягла хрупкую девичью память и через минуту вытащила из дальнего угла навесного шкафа коробку. Тряхнула, радостно сообщила: «Завалялось!» – и насыпала Диме полную горсть кукурузных хлопьев. Ей самой досталось полгорсти. Все было по-честному, и, главное, теперь обоим должно было хватить сил добраться до работы и найти там пакетик заварки и какие-нибудь баранки, от которых неделю усмешливо отказывались избалованные сослуживцы.

Ей было двадцать пять, ему – двадцать девять. Когда знакомые сплетничали про них с незнакомыми, интерес к внешности и содержимому черепных коробок удовлетворяли не раздумывая: «Обычная пара». Услышав такое, Света с Димой обиделись бы. Она считала себя красивой. Да, придиры могли сказать, что глаза маловаты. А тушь для ресниц, а подводка, а тени на что? Он был уверен – у него нестандартное волевое лицо, признать его таковым отказались бы одни завистники. И конечно, только недоумки не заметили бы мудрости не по летам и природной одаренности Светы и Димы. Чудесная пора убежденности в том, что окружающие видят тебя таким, каким ты себя считаешь, все длилась – оба представления не имели, сколько вокруг них придир, завистников и недоумков.

Они познакомились чуть больше года назад на катке. Оказались рядом возле бортика и почему-то хором признались, что на коньках чувствуют себя неуверенно и не знают толком, как их сюда занесло.

– Я – Дмитрий. Дима, – представился он и зачем-то уточнил: – Морозов. Коммерческий директор перспективной фирмы.

– Я Света. Лыкова, редактор издательства с туманными перспективами, если это интересно.

Она первая исполнила соло – кратко воспела поэтику естественного и искусственного льда. Затем он емко восславил физическую культуру. Логично было предположить, что общественное место выполнило свою функцию, сведя их. И единомышленники в легком возбуждении покинули его. Мотались по городу, отогревались в забегаловках горячим сладким кофе. Если двое нравятся друг другу, жизнь быстро превращает их в лапотников – доверчивых, суеверных, мило глуповатых и по-деревенски здоровых. И обувает, плетя лапти быстро и качественно – ей тогда каждое лыко в строку. Дима и Света нашли, что у них много общего не в шаблонном, а в истинном смысле: их вкусы и пристрастия совпадали настолько, что и брать у другого не надо, у самого за душой то же самое. И давать приятно – не испортит, обойдется как со своим. О том, что точки соприкосновения мужчины и женщины – это неизбежно точки отталкивания, они тоже еще не знали. И радовались каждой новой, как откровению свыше.

В вечер знакомства, около полуночи, когда Дима провожал Свету, город игриво и чуть навязчиво развлекал их тестами на совместимость. От метро надо было пересечь по диагонали всего пару дворов – гарантия того, что, даже когда на такси не хватает, парень домой вернется. В первом из «пятерки» вылезла среднестатистическая тетенька в поре «ягодка опять», отряхнулась, словно на ней было много чувствительно жмущих напастей, и с трогательной хозяйской аккуратностью закрыла дверь. Машина немедленно заголосила дурной сигнализацией. Опытная автомобилистка нырнула туда, откуда только что выбралась, и совершила некое техническое действие, после чего средство против угонов заткнулось. Но стоило ей выйти наружу, как «не роскошь» завопила, казалось, еще оглушительней. Так повторялось четыре раза. Затем тетенька брезгливо сплюнула, подбоченилась и принялась орать на машину. Количество синонимов слова «гадина» убеждало в том, что русский язык велик и могуч навеки. И не только филологически. У нас такие великолепные гласные, что можно перекрикивать воющую сигнализацию. Не с первой попытки, но довольно быстро владелица полностью заглушила ее голосом. Кроя «мразь поганую» во всю ивановскую, опустилась на сиденье, чем-то щелкнула и покинула салон. Дверцей саданула уже варварски. Огонек на ветровом стекле уверял: машина не беззащитна. Но надо ли говорить, что то ли запуганная, то ли оскорбленная сигнализация молча выдержала расставание. А тетенька, идя к подъезду, часто оборачивалась и с ненавистью глядела на «падаль железную», дескать, не вздумай, мать твою «копейку»… Тихо смеяться, а потом громко хохотать Дима со Светой начали и закончили одновременно. Правда, секунда в секунду. Что необыкновенно их окрылило.

Во втором дворе между двумя многоэтажками – одноподъездной и многоподъездной – была проложена узкая асфальтовая дорожка длиной всего-то метров тридцать. С декабря ее расчищали на треть только со стороны одноподъездного дома. Жильцы пригрозили коммунальщикам судом. И после новогодних каникул те подсуетились со стороны многоподъездного: соскребли снег и лед тоже с трети длины. Середина осталась нерасчищенной – жутковатая бугристая короста, толстеющая не по дням, а по часам. И никто не желал прикладывать умеренно мозолистые руки к лому. А ведь посмотришь на дворников – работают крупными стаями, никакого индивидуализма. Поэтому заваленный осадками, утрамбованный ногами прохожих участок меж голых полос асфальта представлялся символом неведомой войны двух армий. Света живописала Диме историю вражды приезжих южан на примере злосчастной наледи. И – о, чудо! – молодые люди высказали совершенно одинаковые мысли по поводу «ладно понаехали, так они работать не хотят». И посмотрели друг на друга с какой-то особенной, чуть ли не слезливой теплотой.

Но апогеем душевной близости стала плюшевая мышь или крыса. Света узрела ее в киоске в переходе – хорошенькую, мягонькую, нежно-серенькую с обилием розового на лапах, ушах и мордахе. Почему-то в девушке конвульсивно вздрагивает малый ребенок, стоит ей полюбить. То ли, сама того не ведая, проверяет наличие у юноши отцовского инстинкта на случай беременности. То ли, отлично ведая, что творит, пытается сообщить ему, мол, кроме забавных игрушек и ласковых фраз мне от тебя ничего не надо. Даже цветы и шампанское – всегда твоя инициатива. А уж тряпками и ювелиркой ты меня, нежную, просто совращаешь. О первом варианте мужчины не догадываются. А второй им нравится, особенно пока не решили, будут совращать или нет.

Но влюбленный Дима всего лишь умилился и сразу купил зверушку. Свете она показалась очень веселой. Парню же в ее морде чудилось нечто глумливое. Сказать об этом он не решился даже в шутку. Они вышли в наисерейший день – переход по сравнению с улицей казался иллюминированной бальной залой. Уселись на замороженную скамейку – оба худые, оба в джинсах на трусы, в куртках до талии – и привычно не вздрогнули. Горожане! Девушке хотелось рассмотреть подарок. И начались сюрпризы. Она терпеть не могла музыкальные игрушки, а у счастливого приобретения под рукавом вязаной кофточки вдруг обнаружился красный бумажный кружок с нотным знаком. То есть эта пародия на животное еще и пародировала распевающего детским голоском взрослого человека.

– Наше право не нажимать на кнопку. Пусть себе молчит, – бодро утешил подругу Дима.

Но той было неловко из-за того, что не скрыла разочарования. И она покорно сказала:

– Нет уж, пусть продемонстрирует репертуар…

Девочка явно не боялась самоистязания. Решив, что шокотерапия в таком случае – самое то, Дима храбро сжал мышиное запястье. Он думал, что по-идиотски зазвучит что-нибудь вроде «Я маленькая мышка, но у меня большой хвостишко и доброе сердчишко»… Но вместо ожидаемого писка из искусственно-меховых недр под незатейливую мелодию довольно глубоким баритоном было выведено, что перед ними чудный котик, с прелестным бантиком на шее. И что больше всего на свете он любит нежиться на диване. После крохотной паузы следовало весьма убедительное «мяу».

Дима проявил впечатлительность и умение играть. Ощупав лоб игрушки – температура была зимняя уличная, – он произнес длинную речь о том, что мальчик крыс – это звучит гордо. Не стоит притворяться другим животным, необходимо вернуться к адекватному мировосприятию… Но на повторное нажатие секретной кнопки мышь ответила тупыми уверениями в том, что перед ними все-таки нежный котик и т. д. Они долго мотались по округе. И сначала каждые тридцать (вдруг крыс сам опомнится), потом десять, а потом пять минут заставляли его затягивать кошачью песню. Было весело до истерики. Наверное, юмор создателей в том и состоял. Но почему-то чем глубже молодые люди проникались их юмором, тем слабее становились собственным умом. В итоге им хотелось одного: чтобы игрушка признала себя не кошкой, а мышкой и заткнулась навсегда. Они всерьез начали злиться друг на друга за то, что она упрямится. И то верно, Света могла бы не хлопать в ладоши и не подпрыгивать при виде синтетической китайской дешевки. А Дима не стал бы хуже, если бы согласился, да, милая штука, и увел экзальтированную девушку на воздух.

Их исподволь одолевало чувство, будто они делают что-то неправильно, шатаясь с крысом под сутулыми фонарями в промозглой черноте, которая просилась считаться романтичной. В школе, когда оба учились болтать с взрослеющими ровесниками не только о контрольных, такое в голову и случайно бы не пришло. Наоборот, вели себя как тридцатилетние, усиленно соответствовали чужому возрасту. Дима и Света давно стали собой. И вдруг застеснялись отступления в детство, как годы назад. Прогулка уже казалась вынужденной и тягостной. Наконец, заявив, что вообще-то не имеют привычки развлекаться несчастными сумасшедшими, они торопливо простились в настроении «обидно, досадно, ну ладно». А утром одновременно послали друг другу эсэмэски. Дескать, отличный был вечер, не соображу, что на меня накатило, какое-то затмение-помутнение, крыс – просто смешная мягкая игрушка. Просто. Смешная. После этого переубедить их в том, что они созданы друг для друга, не смогли бы ни небо, ни ад.

То была чарующая ерунда, которая первой дарит ощущение счастья и забывается под упреки в равнодушии, холодности, измене тоже первой. А пока она будто нашептывала влюбленным: рассказывайте про себя каждую мелочь, вы и без слов друг друга понимаете, но с ними еще интереснее, это же чудо. Молодые люди и рады были стараться. Когда в мужчине накопится много тайн от родственников и друзей, он неожиданно встречает женщину, явно предназначенную для того, чтобы делиться с ней самым сокровенным. Поэтому не стоит определять любовь как психическое расстройство под воздействием гормонов. Какое же это помешательство, если есть нормальное стремление излить душу в общении? Свихиваются люди тогда, когда принимаются жалеть о том, что были неосмотрительно искренни и не по делу откровенны. Но после синхронного набора эсэмэсок мир для наших героев встал с больной головы на здоровые ноги, улыбнулся, подмигнул и крикнул: «Опля!» И потребность выложить малознакомому человеку все затмила другие, куда более насущные.

Ближайшие предки Димы и его младшего брата были главбухами в осторожных, но с перспективами слияния в холдинг частных фирмах. Жили в просторной четырехкомнатной квартире, выменянной некогда за свою однокомнатную и двухкомнатную родителей матери со смешной доплатой. Родители отца завещали им дачу на трех сотках в таком месте, что грех было не построить хороший дом – на него, в сущности, последние десять лет и работали. Оплотом семьи был дядя, папин брат, – чиновник средней руки в мэрии. Если честно, материального проку родне от него не было, но морально взбадривал самим фактом своего пребывания на государственном посту и непотопляемости.

У Светы были мама, отчим и сводная сестра-школьница. Они разумно не захотели съезжаться с бабушкой и теперь часто хвалили себя: втроем жили в панельной трешке, а Свете лет в шестнадцать разрешили поселиться в однокомнатной кирпичной хрущевке со старушкой. Дача у них была подальше, тесноватый, но вечный сруб, и соток – шесть. Отчим заведовал травматологическим отделением в обычной городской больнице, мама – учебной частью в такого же разряда школе.

Перемаявшись девяностые, как все, в нулевые обе семьи не без удивления обнаружили, что являются частью мирового среднего класса. И не без веселого смущения осознали, что у каждого родителя – по простенькой, но иномарке. Если вместо революционных приложить застойные советские мерки, только от этого не возбранялось обалдеть. Старшие дети как-то автоматически бесплатно выучились в институтах, которые к моменту получения дипломов оказались университетами. Не повезло, кое-кто в итоге окончил академию. За младших, в крайнем случае, было чем платить. Все заделались туристами, бегло осмотрели Европу и сообразили, что людские проблемы разнообразием не блещут. Тогда они медленно выдохнули смесь зависти к чужому грабительскому размаху и панической боязни нищеты. И вдохнули двадцать лет назад обещанную свободу. Она воняла коррупцией, произволом, алчностью, бездуховностью, хамством и чванством, но и нервно-паралитическим газом не оказалась. Жить было можно.

Дима и Света – психически нормальные отпрыски стойких родов – месяц после встречи целовались в подъездах и обнимались в кинотеатрах. А потом обезумели: пришли к Свете часов в десять вечера, убедились в том, что бабушка храпит в комнате, и рухнули на пол в прихожей, не сняв дубленок. Она – чтобы мягче было, он – чтобы по тревоге вскочить одетым и изобразить пьяного, мол, не удержался на ногах, свалился сам, уронил девушку. Но пронесло и проносило еще много-много раз – бабушка телевизор не жаловала, укладывалась рано и спала крепко. Тем не менее, когда в разгар их страстных занятий она иногда переставала храпеть, обоим мерещилось, что ее тощие ноги нащупывают в темноте шлепанцы, чтобы выйти в кухню или уборную. Попасть и туда и сюда можно было лишь по телам любовников, которые жутковато смотрелись в расстегнутой, задранной и приспущенной под зипунами одежде. Чтобы уберечь старушку от инсульта, Света устроила званый обед и представила ей Диму. Молодежь возбужденно косилась на свое привычное лежбище в непривычном ракурсе, а бабуля тактично покашливала в кулачок, думая, что дети ее стесняются. Зато, проводив гостя, она твердо сказала внучке:

– Когда я умру, квартира, разумеется, достанется тебе. Но пока жива, уходи-ка ты, Светланка, к своему мальчику. Уплотнение за какую-нибудь ширму на старости лет обременительно. И, главное, зря намучаюсь. Хоть на цыпочках буду ходить, хоть летать, вы меня все равно возненавидите. Но я не только ради себя отказываю, хотя покой в старости – высшая ценность. Послушай опытную женщину: пусть он на эту квартиру даже не рассчитывает, будто ее и нет. Пусть сразу знает, что сам должен обеспечить семью жильем. А то ни ты, ни твои дети не выберетесь из нашей конуры.

– Но, бабулечка, как же я пойду к его родителям? – испугалась Света.

– Как все мы ходили. Думаешь, они хотят с вами жить? Нет. Помощи от вас не дождешься, а непокорные такие, что страшно. Но это и неплохо – постараются избавиться, хоть комнату купят для начала. Вы ведь поженитесь?

– Так сразу? Нереально.

– Если не сразу, значит, никогда. И не говори опять, что все так живут. Ненормальные всегда по-всякому жили. Если оформлять отношения не желаете, тем более пусть твой Дима снимает что-нибудь, – решила бабушка. – А тут я хозяйка, и я вас не пущу. Грех мне делать вид перед соседями, будто внучка законного мужа привела.

Света не ждала от божьего одуванчика, которая в шесть утра уже затевала для нее какую-нибудь выпечку, ежедневно готовила ей ужин и самостоятельно поддерживала чистоту в доме, такого мощного проявления эгоизма. Вот так запросто изгнать прописанного родного человека? Не уважая святой любви и молодой жажды счастья? Соседям врать – грех. Чем их правда не устраивает, спрашивается? А посылать внучку в неизвестность? Это настоящая подлость. Света обещала, что они с Димой будут спать на полу в кухне. Клялась, что бабуле влом, но им даже нравится ходить на цыпочках и летать, чтобы ее не побеспокоить. Упрекала в жестокости. Требовала вспомнить Христовы заповеди. Ревела, по-детски шмыгая носом. Говорила, что, снимая даже угол, они никогда не накопят на квартиру. Тогда бабушка тоже скупо всплакнула. И завершила разговор:

– Уходи, Светланка. Христа же ради и уходи. Случится что, дверь тебе открыта. Не случится, заставляй своего работать и копить, работать и копить. Пусть я буду жестокая, злая, нехорошая, что ты там еще мне наговорила, один раз в жизни, но не сто раз на дню, если потеснюсь.

Свете было невыносимо стыдно за бабушку, когда она вкратце рассказывала Диме о том, что ее послали с ним бомжевать. Он не расстроился и вскоре снял чистенькую однушку поближе к собственной работе. Его любимой, напротив, теперь предстояло добираться до офиса на метро, бегая с ветки на ветку, но она не роптала. Жертва предательства родни гордо вступила на минное поле компромиссов ради своего мужчины. Она даже не сказала, какой ужас вызвало у нее жилье. Лет в восемь имела несчастье посетить халупу с точно такой же сантехникой, мебелью, даже обоями. Девочка из класса затащила в гости к своей прабабушке. Уже тогда Свете было дурно в темноте и тесноте. Это был какой-то сугубо издевательский проект малометражки. Она думала, их снесли при капитализме или начали прописывать там собак, охранявших этаж. Кто же будет платить деньги за склеп? Оказалось, ее Дима.

Уже вошел в поговорку опыт девяностых, когда только ленивый не «создавал фирму»: «Хочешь потерять друга, начни с ним работать». Выражение это гораздо старше, но у кого теперь есть время читать тексты, изданные даже в прошлом году. Все, проехали, из нынешнего ухватить бы страниц двести, чтобы быть в курсе, не разберешь чего и зачем. Итак, писатели и сериальщики выдали на злобу дня древнюю истину. Но даже греши молодежь интересом к печатному слову и телевизору, сопливые мелодрамы и примитивные детективы ее не убедили бы. Неужели доверять чужим людям разумнее, чем друзьям, с которыми принял на грудь пуд соли под ведро водки и много чего еще? Неужели не поделить женщину, власть и деньги – мужская обязанность? Да телок, возможностей порулить и бабла на свете всем настоящим мужикам хватит, а дружба – одна. В общем, некий тертый российским бизнесом отец передал сыну Олегу десяток грузовиков и благословил: «Крутись». А тот назвал аттракцион транспортной компанией и позвал на карусели двоих закадык – Виталика техническим директором и Диму коммерческим.

«Не место красит человека, а человек место» – поговорка о редком даре идеального исполнителя, с удовольствием существующего за колючей проволокой данного кем-то задания. У того, кто творчески воплощает чужие идеи, тоже есть честолюбие. Поэтому с годами постановщик его задач обязан делаться выше рангом, а огороженное пространство – больше размером. Таким уникумом – исполнителем по призванию – Дима и был. Во всяком случае, пока, в свои двадцать девять. Потому что призвание в мирском смысле зависит от воспитания и условий существования. Гены здесь ни при чем. Мэрский дядюшка, конечно, трудоустраивал его родителей, но сухо говаривал при этом, что они должны быть образцами такой добропорядочности, такого профессионализма, какие людям без связей не нужны. Было очевидно, ему не хочется портить имидж разрывом с близкими. Но и удовлетворять ответные просьбы бизнесменов, которым навязал дурных главбухов, он тоже не желал. И вместо того, чтобы плюнуть в циничную чиновничью морду, Димины папа с мамой усиленно соответствовали высокому званию его родственников. И сына готовили к той же участи. С согласия благодетеля он всего лишь набирался опыта при приятелях. А дядя тем временем думал о будущем племянника настолько неторопливо, что казалось, забыл о нем вовсе.

Света росла в другой семье. Ее отчим принципиально не лез в начальство. Утверждал, что специалиста кормят знания и руки, а не двуличие и жестокость, без которых о любой должности нечего и мечтать. Руководство отделением в клинике он считал границей порядочности. На ней больные еще платили наличными за честные консультации. А выше – за нарушение всяческих норм, а то и законов.

Мама преподавала математику и стала завучем, когда из школы бежали все. Потом многие вернулись с барахолок. Количество обладательниц учительских дипломов превысило число шлюхо-мест в борделях и на панели. А конторской мелкашке надоело почти даром выслушивать оскорбления и угрозы слегка приподнявшихся ничтожеств за их же, ничтожеств, ляпы. В конце концов, образование позволяло самим жучить целые классы балбесов и еще любоваться, как милеют в заискивании высокомерные морды родителей ближе к экзаменам. Теперь штаты были укомплектованы, и карьеризм вновь ощутимо заколыхался – неудачники от бизнеса самоутверждались не только на детях. Но те, кто не покидал тонущий корабль всеобщего бесплатного среднего, заведования не уступали. Впрочем, кто, когда и где его уступал.

Света по рождению принадлежала к особому роду людей – учительским детям. Авторитет мамы в школе был богом, которому дочь должна была приносить обильные жертвы и при этом улыбаться. Надо было зубрить все на отлично. Не нарушать дисциплину в любых ситуациях. Углубляться в предметы вступительных институтских экзаменов так, как ни один репетитор не заставит. Еще в первом классе ей выбрали в подруги «хорошую девочку», с которой немыслимо было раздружиться до одиннадцатого. Пусть та и проболталась лет через шесть, что мать сразу велела ей «ходить хвостом за училкиной дочкой». Другие одноклассники считали Свету кто вольной, кто невольной предательницей, но шпынять боялись, и эта двойственность угнетала. В то же время она была хорошо информирована о личной жизни учителей и домашних обстоятельствах учеников. Как же не соответствовали они внешнему поведению тех и других и тем более идеалам человечества.

Вырвавшись на волю и хорошенько покуролесив до университетского диплома, новым богом Света выбрала собственную репутацию. И занялась привычными жертвоприношениями. Основы их с Димой личностей были похожи. Оба знали, что такое стыд за позор родни по их вине. Только мальчик готов был сдерживаться на работе, если, конечно, дядя пристроит. А девочка – везде и всегда: очень медленно доходило, что вне школы никто не боится ее маму.

Было и еще одно различие, которое почему-то в итоге оказывалось сближающим фактором. В родне Димы чурались слова «талант». Случилось жить на Земле – не будь дураком. Только ум свободен, все остальное слишком зависит от вкусов малопочтенной публики. А мама-учительница жалела старательных бездарей и готова была три шкуры драть с одаренных лентяев, которыми тайно восхищалась. Они не имели права губить то, что не сами насадили. Опытная математичка могла натаскать дочь так, что та легко прошла бы на любой факультет, где надо было сдавать ее точную науку. Но коллеги уверяли, что девочка – прирожденный филолог. И мать согласилась на то высшее образование, которое уже никого, нигде и никогда не прокормит. Уважила небесный дар. Мир по бабушке Светы был прост: «Кто признает свое ничтожество, тот Бога радует. А кто много о себе мнит, тот дьявола веселит и провоцирует измываться над собой». – «Что значит «мнит»? – сердилась мама. – У человека есть разум. Человек – аналитик. Он должен изучать и знать себя, а не воображать». Вот здесь воспитание Светы и Димы сходилось. Для него развитый ум либо заменял любые способности, либо являлся главным дарованием. Для нее – обязан был эти способности жестко контролировать, направляя на благо людей, то есть тоже верховенствовал.

Но, если бы педагог со стажем на этом остановилась, она не была бы педагогом со стажем. Есть талант, используете вы его в трудах, которыми зарабатываете, – будьте добры преуспевать. Вам они даются легче, чем прочим, значит, при фанатичных усилиях вы способны многого достичь. Вы предназначены идти вперед и вверх, чтобы звать туда отстающих. При этом собственное ваше духовное благо поднимется Небесами, а материальное увеличится само собой – чем выше должность, тем больше зарплата. Но дух главенствует над телом, иначе вы вообще не люди.

Когда-то за примерно такие же наставления юношей их деловые отцы заставили Сократа выпить яду. С тех пор учителя остерегаются впадать в его ересь и в большинстве своем сеют «разумное, доброе, вечное» по программе. Но Светина мама на этих своеобразных формулах успеха воспитывала своего второго мужа, поэтому чаша с цикутой ей грозила только из его рук. По мнению жены, он был гениальным врачом, но не желал ответственности, поэтому до сих пор не защитил докторскую и не руководил частной клиникой. «С каких пор частная медицина стала оплотом духовности?!» – кричал всего лишь заведующий отделением и кандидат медицинских наук. «С тех самых, когда смогла закупать новейшие оборудование и лекарства, организовала идеальный уход за больными и пригласила лучших специалистов, – учила женщина. – Тебе необходимо поставить крупную цель и делать к ней каждый день шаг, полшага, четверть. А если не удается двигаться, изволь глядеть в нужном направлении, не давая себя отвлечь. Можно прийти работать в баню грустным алкоголиком-истопником и стать ее веселым здоровым директором. Подумаешь, придется выучиться на заочном или вечернем. Остальное – дело техники». Света понимала, что мама не хотела унижать отчима сравнением с истопником-алкоголиком и даже организатором помывочного процесса в целом. Просто баню было видно из окон их старой квартиры, вот она на языке и вертелась.

Мама говорила это отчиму, когда он был аспирантом на кафедре и недостаточно рьяно стремился ею заведовать, когда ушел в больницу и не интриговал против главврача, чтобы занять его место, когда отклонил предложение работать в частной клинике. Они переехали от бани, и стареющая идеалистка, не находя за что зацепиться взглядом, начала раздраженно говорить дочерям: «Одаренный человек, волевой, умный. Но год не могу ничего достойного этих качеств из него слепить, десять, пятнадцать. Надо менять материал!» И почему-то не меняла, а оставалась со своей непластичной упрямой глиной. Не только старшая, но и младшая ее девочка уже догадывались, что она его просто-напросто любит. Но сказать матери такое не смели. Для нее откровенность с детьми кончалась на признании в уважении или неуважении кого бы то ни было. Любовь же, интимное чувство и действо, не обсуждалась ни с кем, кроме предмета любви. Хотя временами казалось, что и предмет в известность ставится нечасто.

Как почти всем младшим детям, не заставшим юного безденежья и неприкаянности родителей, сестренке было плевать на их карьерные выверты. Она думала, что всего, чего не достиг к сорока, уже не наверстаешь. А маме с папой было под пятьдесят – глупо суетиться. Света относилась к возрасту терпимее и готова была накинуть лет десять после сороковника на борьбу за приличную должность. И ее навсегда впечатлил путь от грязного табурета истопника к вращающемуся кожаному креслу директора бани. Понимала, что мама в глаза не видела таких людей, а запало в душу – не вытравишь. Она воображала, как жизнь дала истопнику-директору частнособственнический шанс, как он приватизировал баню, а потом купил еще несколько. И развернулся вовсю, организовывая в парных и душевых лечение тел и просветление душ. Не одни же воры с девками там моются. Этим, кстати, тоже очищение на пользу.

С таким отношением к работе девушка, помытарившись после филфака два года в менеджерах, явилась в небольшое издательство и уселась на обычный стул со спинкой за ветхонький компьютер. Нет, морального, а то и физического (мама не говорила отчиму прямо, как расправляться с действующим начальством на славном пути к власти) уничтожения владельца она пока не планировала. Но и задерживаться на месте то ли секретаря, то ли редактора в ее широкие и глубокие намерения не входило. Девушка много трудилась. У нее уже сформировались творческие взгляды. Она ни за что не приняла бы такого рассказа о себе и Диме. К чему психологические выкладки, если человек каждую секунду меняется? Кому нужен учебник под названием «Механика жизни героев»? Тоже ей, Свете, художественное произведение! Где, спрашивается, ее бестолково колотящиеся внутри, как бабочка между оконными рамами, детские воспоминания?

Вот за завтраком мама поссорилась с отчимом. Выскочила из-за стола и побежала к зеркалу красить ресницы – торопилась на работу. Она их красит, а слезы текут неудержимо и размывают тушь… Или еще: отчим кричал на маму, потом оттолкнул, и вдруг Света, ничего не соображая, подняла над головой кухонный табурет и завопила: «Еще раз повысишь на нее голос, еще раз пальцем тронешь, я дам тебе по башке этой штукой. Убью!» А мама вместо благодарности назвала ее хулиганкой и бросилась извиняться. У Светы до сих пор шипит в ушах: «Прости, любимый, у нее переходный возраст, ты же доктор, ты все знаешь…» А однажды девочка орала матери: «Ты специально выгнала моего папу, а он был хорошим человеком, чтобы быть с этим жалким докторишкой!» Та долго молчала, но не выдержала: «Он пил. У него давно другая семья, другая дочь, он за эти годы о тебе и не вспомнил». Тогда впервые обида сплавилась с яростью, хоть где-то в душе Света подозревала, что мать или защищается, или жестокостью глушит ее надежду на добрые отношения с отцом, который действительно не пытался с ней увидеться. Потом она решила уйти к бабушке, и никто, даже шестилетняя тогда сестренка, не стал ее удерживать.

И Дима рассказывал, как напивался до беспамятства и накуривался до одурения: протестовал против культа дяди. Отказывался от роли бедного, зависимого племянника. Как ненавидел дядюшкиных сыновей. Парни и не думали блюсти отцовскую репутацию и мажорили напропалую, приезжая на каникулы из Англии. Да еще родной братец корябал гвоздем своеволия по душе. Учился за родительские деньги очень плохо, но, когда окончил в прошлом году технический университет, мать ринулась к сановному родственнику и выпросила своему любимцу место в какой-то перспективной фирме. А этот барчук, проработав четыре месяца, заявил, что ему там тоскливо. Старшего задушили бы сразу, чтобы дальше не мучился с такими претензиями. «Мальчику» же опять вымолили у дяди перспективную должность в более демократичной частной компании…

И вдруг кто-то в раже демонстрации ума напишет: «Дима и Света завидовали и ревновали, собирая камни за пазухи». Да не все ли равно, как это называется? Даже хорошо это или плохо? Они страдали, у них болело. И до сих пор болит. И еще долго будет болеть. А когда рассказали друг другу все, не навешивая ярлыков, стало легче. С друзьями выходило похоже, только перед ними все равно чуть-чуть храбришься, немного притворяешься сильным. И только любимому не доказываешь, что прав. Открываешь душу в уверенности, что тебя будут любить и жаловать независимо от того, что там увидят. Это давняя хитрость: все, кто предлагает экскурсию по собственной душе, истово верят в ее непорочную красоту.

Однако сейчас, втюрившись в Диму по уши и начав с ним жить под одной крышей, Света мало интересовалась детскими, отроческими и юношескими горестями из-за кого бы то ни было. Любовь мужчины и женщины во всяческих проявлениях занимала ее гораздо больше. Она перечитала мировую классику – слишком много религиозных запретов и предрассудков. И еще революции духа, которые давно стали общим местом: все там ярятся, изнывают и думают, как бы покультурнее сбежать в какой-нибудь тихий уголок. Занялась первой половиной двадцатого века – чувства в вазе социальных проблем выглядели как-то неряшливо. В литературе его второй половины все искажало кривое зеркало политики. А без церковных заморочек, социалки и агонизирующих правительств любовь была везде одинаковой – дикой, безрассудной, убивающей саму себя томными вздохами и громкими стонами, которых набиралось до трех десятков на книжную страницу. Даже столь молодая и активная любовница, как Света, понимала, что это неправдоподобно и скучно. Все-таки из постели надо вылезать, чтобы снова в нее захотеть. И на какие шиши купить кровать, и где ее поставить, и каким модным покрывалом застелить – девушку тоже сильно интересовало. Ну а дельный ненавязчивый совет, как найти, увлечь и привязать к себе завидного мужчину, вообще цены не имел.

С такими высокими требованиями к литературе Свете лучше было бы читать мужские романы. Авторы в них часто проговариваются о том, чего хотят от жизни вообще и от баб в частности. Другое дело, что их героев – завзятых самоедов с эдиповым комплексом, вечной сексуальной озабоченностью, неутоленной жаждой олимпийского чемпионства и посягательством на решение мировых проблем – трудно счесть завидными мужчинами. И сами писатели – не образцы. Столько раз за жизнь, сколько обновляются все клетки их тел, эти люди письменно осмысляют свои подростковые взаимоотношения с родителями, любимой девочкой из школы, первой женщиной, лучшим другом, крайней бутылкой и последним рублем. Все остальное – текущие обстоятельства их судеб. Да, мужчины пишут и любовные романы, но это – любовь к себе, единственному и неповторимому, в грехе ли, в раскаянии ли, на фоне разных подруг. Если пил, бил, изменял, крал, предавал, убивал, то больше и красивее всех. Если молился, то лоб в жутких шрамах.

Женщины же рассказывают об обидах на предыдущего возлюбленного и мечте о следующем. Ну, часто приводят список геройств, совершенных ради любви, под общим названием: «Я это терпела». И в том, что их произведения несколько однообразны, виноваты, конечно, мужчины-прототипы. Что в этом дурного? Они же не вечность мыслью осеменяют, а направляют заплутавших в поисках идеала овец одного с ними пола. Не пастыри, избави бог, куда им, во всем всегда виноватым дочкам любопытной Евы. Скорее рекламные щиты – никакого принуждения, так, констатация факта – через дорогу трава свежая. Или бодрящие плакаты вроде «Нечего на женщину пенять, коль рожа (ноги, руки, мозги и прочая) крива».

В отличие от мужчин, претендующих на всеобщее внимание, женщины рассчитывают на читательниц, а не читателей. Но те упорствуют в беглом пролистывании ненавистных романов. Потому что делятся всего-то на три категории – гуру, муж и неврастеник. Гуру, как правило, творит нетленки сам. Он или пишет, чтобы вычистить человечьи души методом их сотрясения. Или часами говорит с той же целью. Он учит. А дамы, они же бабье? Одни кропают, другие читают и знать не знают о его озарениях. Но чего вообще нельзя вынести, так это обширного, устойчивого во все времена, даже кризисные, рынка этой, пардон, беллетристики. Да чего там, макулатуры. И еще разрешенные ныне геи к нему могут прибиться. Образуется немереная читательская куча, в коей деньги крутятся и бездуховность глумится над всем святым. Ладно, Марии, благоговейно замершие у ног учителя и ловящие каждое слово, иссякают. Так уже и Марфы, вместо того чтобы кормить его, валяются на диване с книжонкой про плотские наслаждения.

Когда запахло домашним ужином, на ристалище выходит боец типа муж. Первым делом он бесцеремонно шугает гуру, который лишний раз убеждается в том, что нужен лишь малому числу безвестных избранных. И известных профессионалов, в большинстве своем сволочи бездарной, которые зарабатывают, разнося его в пух и прах. И знаменитостям в других сферах искусства. Они почитывают, уверенные в том, что давно все знают, но стиль… Что-то в нем есть… Вот, достань времени самому писать, этот был бы наименее бледной тенью моего. Весь в личных переживаниях, гуру уходит. Муж сопит: только выдворил бездельника теоретика, отвадил тещу и подруг, только жена стала его умом жить, и снова напасть. Подло начитается феминисток – одна такая любой теще и своре подружек сто очков вперед даст – и заговаривает о равенстве, требует (!) неземной любви и оригинальных подарков. И верит в мужиков, для которых неровно к ней дышать – смысл всего и высшее блаженство.

Там, где появляются герои, мужа теснит неврастеник. Женщина постоянно с кем-то его сравнивает! Мало ей для этого богомерзкого занятия соседа, брата приятельницы и начальника ее отдела. Она еще и литературных персонажей сюда приплетает. Десятками! Как унизительно. Вдруг она тайно займется поисками идеала на стороне? Ты ее содержишь, она изменяет? Даже если не физически, а мысленно, все равно отвратительно. Или повадится любительница чтения создавать в реальных отношениях «книжные ситуации». Как жалок ты будешь по сравнению с выдуманным суперменом, как несчастен… В общем, и этому типу не за что уважать сочинительниц.

Сами мужчины за тысячелетия все не только сделали, но и сказали. А женщины еще осваиваются в мире с хорошими противозачаточными и собственными деньгами. Они только-только начинают выбирать партнеров для секса. И отцов для своих детей. И медленно осознают, что сослуживцы не думают с ними флиртовать, но уничтожают, как полноценных конкурентов. Никогда чада не уходили от матерей к компьютерам. И матери от них туда же. Для них многое ново. И они будут делиться впечатлениями, злясь на существительные, употребляемые только в мужском роде. Женщины, кстати, твердо знают, что описанного в их романах достойного любви мужчины в природе не существует. И, чтобы остаться с ним наедине, будут писать и читать книги. Им бы схитрить по-бабьи, подольститься к реальным насмешникам и объявить его королем. Но нет, упертые дуры, сколько бы им ни стукнуло, принца хотят. И реальный мужик хохочет: для него наследник престола – отвратительный слюнтяй и явный идиот, не знающий, куда девать награбленные папашей деньги. Зарабатывать их ему некогда – он такое творит, чтобы возлюбленную осчастливить. Поэтому у нас даже работяги симпатизируют малахольному Гамлету. «Да не такой он», – защищают чуткие женщины. «Такой, такой, настоящий принц», – отвечают мужчины, и что-то смутное о печальном конце Офелии греет им душу.

Все это, начиная с критики литературных титанов, Света запальчиво изложила на собеседовании владельцу издательства. Тот слушал, тонко улыбаясь. А когда она добралась до несчастного Гамлета в трактовке мужланов, вздохнул и посмотрел ей в глаза, будто ища в них хоть тень игривости или юмора. Результаты поиска не отразились на его лице, но он негромко сказал:

– Что ж, попробуйте… Мы заинтересованы в новых авторах. Ищите жемчужину в пыли…

Издатель явно был брезглив: слово «пыль» у него звучало как «навоз». Но даже если не заморачиваться поиском дополнительных смыслов, было очевидно, что легкой и чистой такую работу не назовешь. Однако девушке было не до условий труда.

– Я постучала, вы мне отворили. Я буду искать и найду, – твердо пообещала она.

– Приступайте. Наши редакторы объяснят вам, что такое хорошая беллетристика с коммерческой точки зрения, – поскучнел голосом, но оживился взглядом издатель.

– Перед тем как идти сюда, я внимательно изучила несколько книг американских авторов о бестселлерах – как их писать, как распознавать, – успокоила его Света. – Но мнение практиков, разумеется, учту.

– Учитывайте тщательно. Желаю успехов.

– Спасибо. Мои успехи – ваши успехи, – искренно воскликнула она.

Отпускающий и благословляющий жест работодатель почему-то сделал ладонью, нервно сжатой в кулак.

И новенькая отправилась трудиться. За крохотную зарплату ей предстояло отвечать на звонки и сортировать поступающие по электронной почте рукописи. Крест дается человеку от рождения, но свою голгофу каждый складывает сам по булыжничку. А иногда яму себе роет. Говорили упрямой девчонке: прочитала синопсис, если он отвечает требованиям редакторов, пересылай им текст, не заглядывая в него. Если нет, заготовь шаблон отлупа, дескать, произведение издательству не подходит, желаем творческих успехов, и шли себе по всем адресам. Но, чтоб он провалился, мифический истопник, Света тоже решила директорствовать в бане. То есть открыть перспективные авторские имена и основать собственную небанальную серию женского романа. Для начала. Ей хотелось доказать, что она чего-то стоит, всем. Особенно Диме.

2

Издательство было новое и очень маленькое. Зачем оно появилось в густом ряду таких же, известно было только тому, кто спонсировал владельца – Егора Александровича Пирогова – нищего, болезненно умного тридцатилетнего парня, одержимого манией взаимовыгодного сотрудничества. Что-то вроде «Досточтимый крокодил, позволь сделать из тебя отличную сумку. А то сидишь в вонючей тине, не каждый день жрешь, да и все равно тебе подыхать». Как все маньяки, он мог быть обаятельным и убедительным. Если денег дал мужчина, то вскоре ему предстояло узнать, что он вложился не в тот бизнес. Если женщина, то Егору надо было творить чудеса на любовном ложе. Чтобы благодетельница не увлеклась юношей, который продает не книги, а мясо. Такие в койке тоже много чего умеют, но стоят дешевле и быстро переходят на самоокупаемость.

Постоянно балансируя на краю, за которым мощные ребята выбивают долги вместе с духом, Пирогов ютился в коммуналке и ездил по доверенности на «форде» дальнего родственника. Зато всякий его рабочий кабинет был почти близок к роскошному: натуральные дерево и кожа, светильники на заказ, лучшая оргтехника. И поче му-то обязательно ковер из великолепной шерсти ручной работы на полу. Упомянутое «почти» обеспечивал сам издатель. Он всегда случайно, но неизбежно царапал мебель, казалось, даже рукавами, прожигал сигаретами диваны и кресла, заливал ковры кофе. В издательстве он тоже ни в чем себе не отказал и еще не успел нанести урон дорогим вещам. Поэтому, когда Света обнаружила, что кроме его просторных богатых покоев (к труду офис Егора не располагал) книжное царство состоит всего-то из двух тесных комнат с ободранной мебелью и старыми компьютерами, она растерялась. В одной жили загадочной трудовой жизнью две молодые высокомерные дамы – экономист и юрист. «Будешь тут раздуваться: при таком престижном образовании сидеть в конуре и верить в лучшее. Хотя строчка «опыт работы в издательском бизнесе» резюме не испортит», – незлобиво подумала Света. В другой вели более понятное существование редакторы. Мужской прозой занимался Павел Вадимович, женской – Нинель Николаевна. Оба были типичными москвичами лет под пятьдесят – уважали себя ровно настолько, сколько надо, чтобы не отчаиваться в любых ситуациях. Но хандрили, бывало. Оба прятали какую-то болезненно-идеальную ухоженность тела и мозга за легкой небрежностью в одежде и сарказмом в речи – доля умных, но небогатых людей. В общем, девушка была с ними одной бытийно-столичной крови, что все трое сразу негласно признали, а Павел Вадимович еще и озвучил:

– Думаю, сработаемся.

– Вы мне только напишите, чем интересуетесь, – попросила Света, – чтобы первое время было перед глазами.

– Уже пишем, требования наши скромны и реалистичны, – заверила Нинель Николаевна. И вдруг сердобольно добавила: – Бедняжка.

– Ничего, кто в самотеке не купался, тот не редактор, – живо откликнулся Павел Вадимович. – Бассейн с шампанским, просто бассейн с шампанским!

– Ну, если это называется купанием, то…

Нинель Николаевна не закончила. Они с коллегой переглянулись и сдержанно усмехнулись.

– Знаете, когда мама услышала, чем я буду заниматься, она рассказала мне кое-что, – не обиделась на недомолвки Света. – Это было в конце восьмидесятых, ей дали первое классное руководство. Многие без полугода выпускники писали стихи и рассказы. Мечтали продолжать в том же духе. Советовались…

Опытный редактор посмотрела на нее с тревожным интересом. Словно пыталась определить, бессознательно девочка напомнила им с Павлом Вадимовичем о том, что они ровесники ее мамы, а сама она молода и уже в силу этого перспективна, или осознанно? Намекала на идиотский миф, будто каждый редактор – это несостоявшийся писатель, и, опять же, они давненько не состоялись? Звучит дико, но Нинель Николаевна хотела бы встретить стерву, которая довела в себе до автоматизма мстительность, научилась быстро и тонко демонстрировать любое свое преимущество. Но нет, опять не та. И маму-то сразу вспомнила по-детски, защищаясь от чужого пренебрежения. А Света, не подозревая, что ее анализируют, говорила:

– Разумеется, она читала «Юность», тогда всеми правдами и неправдами доставали и читали. И однажды ученик, победитель всяких там всесоюзных конкурсов на лучшее сочинение, принес ей номер. Ткнул пальцем в крохотную статейку про очередного дебютанта и спросил: «Это значит, бесполезно туда что-нибудь посылать?» Мама почти дословно запомнила несколько строк, которые так ранили мальчика. Дескать, наш новый автор – москвич и вращается в литературных и актерских кругах. Но он не стал бегать за маститыми писателями, умоляя прочесть его рассказы. Более того, не возник на пороге редакции со словами: «Я – выпускник литературного института». Тоже какая-никакая, а рекомендация. Он выбрал самый глухой, бесперспективный, гиблый путь – послал рукопись самотеком. То есть такое отношение к тому, что приходит по почте, было всегда? А я думала, это – издержки совка даже в относительно прогрессивных изданиях.

– Ты прочитай несколько шедевров и выработай собственное отношение, – добродушно разрешил Павел Вадимович. – Кстати, вот требования к моему чтиву.

– А вот – к моему, – подключилась Нинель Николаевна.

И они протянули Свете еще теплые от объятий принтеров листы. На женском красовалась одна фраза: «Мы странно встретились и странно разойдемся…» Девушка на секунду взгрустнула и невольно улыбнулась. Оба «странно» были выделены жирным курсивом.

Мужской ультиматум оказался пространнее: «Не должно быть! Начало: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Середина: «Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя было видеть глазом, – словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли… Уже тысячи веков, как земля не носит на себе ни одного живого существа, и эта бедная луна напрасно зажигает свой фонарь. На лугу уже не просыпаются с криком журавли, и майских жуков не бывает слышно в липовых рощах. Холодно, холодно, холодно. Пусто, пусто, пусто. Страшно, страшно, страшно». Конец: «Довольно увлекаться-то, пора и рассудку послужить. И все это, и вся эта заграница, и вся эта ваша Европа, все это одна фантазия, и все мы, за границей, одна фантазия… помяните мое слово, сами увидите!» – заключила она чуть не гневно, расставаясь с Евгением Павловичем».

Света отлично училась на филфаке: первая выдержка была из «Анны Карениной» Толстого, вторая – из «Чайки» Чехова, а третья – из «Идиота» Достоевского. Причем именно начало, середина и конец! Она виновато набрала в поисковике соответствующие тексты и убедилась в том, что редактор отдела мужской прозы не ошибся ни единой буквой, ни единой запятой. Почему-то ей в голову не пришло, что он скопировал цитаты. Девушка бросила на него восторженный взгляд. Зааплодировала бы, крикнула «браво!», но сдержалась. Еще неизвестно, как тут реагируют на неожиданные взрывы эмоций с брызгами слюны и осколками комплиментов.

На фоне Павла Вадимовича Нинель Николаевна казалась легкомысленной поклонницей душераздирающих жанров. Тем обиднее было не понимать ее. Искательница взялась за толковый словарь Ожегова и лишний раз просветилась: странный – необычный, непонятный, вызывающий недоумение. Да ведь такова почти каждая встреча мужчины и женщины, такова любовь. Час от часу не легче. Добросовестная Света вновь ринулась в Интернет. «Романс «Караван». 1927 год. Поэт Борис Тимофеев. «Мы странно встретились и странно разойдемся, / Улыбкой нежности роман окончен наш, / И если памятью к прошедшему вернемся, / То скажем: «Это был мираж»… Первые строчки этого романса – крылатое выражение иронии в отношении момента расставания». Так что искать для Нинель Николаевны? Описание видений наркоманки с минимальным стажем? Историю о том, как подъехали два ассенизатора к одному уличному дачному туалету? Водители одновременно спрыгнули на землю, чтобы изгнать конкурента еще на подступах к хозяину, один оказался красавцем-мужчиной, другой – красавицей-женщиной? Света насупилась.

Впасть в прострацию ей не дал телефонный звонок. Какой-то бесполый голос ворчливо интересовался, насколько издательству понравился роман «Серая роза».

– Какого роза цвета? – озадаченно переспросила девушка.

– Серого! Потому что она – собака.

– А, это кличка, – с облегчением выдохнула Света и умоляюще замахала руками Нинель Николаевне.

Та подошла, открыла на ее компьютере окно с перечнем самотечных рукописей. Но в графе «Результат» было пусто.

– Еще рассматривают, – шепнула редактор.

Света повторила это в трубку, вернула ее на рычаг и мрачно сосчитала нерассмотренные произведения. Двадцать пять штук! Призадуматься над цифрой не успела, снова зазвонил телефон. На сей раз экзальтированная юница спрашивала, по какому адресу послать рукопись, сколько тысяч знаков в ней должно быть и, вообще, достойна ли эта лавочка ее дорогого внимания. Света тупо и громко повторяла за ней каждый вопрос, а потом беспомощно огляделась. Но коллеги уставились в мониторы, давая понять, что надо справляться самой.

– Вы зайдите на наш сайт, ознакомьтесь с информацией, вдруг мы вам действительно не подходим, – наобум, изо всех сил подавляя ехидство, сказала она.

– Хорошая идея, – похвалила девушка и отключилась.

Крещенная парой контактов телефонная барышня ощутила лютое желание разобраться в требованиях Павла Вадимовича и напомнить себе, что она не только придаток средства связи. Но не тут-то было. Снова звонок. Старческий мужской голос попросил «милейшую госпожу Осокину». Света передала трубку. Поговорив, Нинель Николаевна объяснила:

– Головин. «Милейшая госпожа Осокина» у него вроде пароля, чтобы узнавали. Зови меня всегда. Потрясающе пишет эротические сцены.

Телефон вновь ожил:

– Приветствую, это Костюкова, соедините-ка меня с моим редактором.

– Нинель Николаевна, вас Костюкова, – окликнула Света.

Но из-за стола довольно тяжело поднялся Павел Вадимович:

– Это мой автор.

«Ничего себе! – думала Света, пока он разговаривал. – Женские романы сочиняет сладострастный старец, а мужские – грубоватая баба? Сумасшедший дом какой-то. Интересно, они под псевдонимами издаются или…» Чтобы проверить свою догадку, она нашла список авторов. Точно! В серии «Любовь, любовь» обосновался беллетрист Головина, а в «Крутом парне» царила Костюков.

Настроение улучшилось. Пусть Нинель Николаевна тешится странностями встреч и расставаний, нежными улыбками и миражами. Это же, называя вещи своими именами, муть. Пусть непохожесть на русскую мужскую классику обеспечивает дама – за ряжеными всегда если не противно, то смешно и любопытно наблюдать. У Светы есть двадцать пять текстов. И она, кровь из носу, отыщет среди них пару-тройку, достойную уже придуманного ею названия серии – «Новый настоящий роман». Во всех смыслах новый и настоящий. И еще люди пришлют. И она еще найдет. А когда образуется круг ее авторов, когда возле этого проклятого телефона на берегу самотека усядется другая девчонка, Света не будет темнить. Так ей и напишет: «Мне нужны молодые неопытные авторы, пусть и дебютантки: они еще не умеют выдумывать, пишут с себя. А впечатления у них свежие – все болит, все кровоточит. Лишь бы сумели их передать. Схема романов: яркое знакомство – близость (секс) – бурное расставание. Все должно быть на эмоциях, захватывающе, с абсолютной верой в то, что ни у кого такого не было, нет и быть не может. Расставание обязательно. Для счастливых читательниц это предостережение – берегите свою любовь. И легкий тренинг на случай, если вдруг придется разбегаться с другом. Для одиноких – поддержка – конец и начало – это одна точка».

Света не заметила, что набрала этот текст на компьютере. Опомнившись, перечитала, сама себе кивнула чуть встрепанной головой и распечатала. Положила лист с заявкой на свое будущее в сумочку – дома на видном месте такие шпаргалки обеспечивают тонус. Файл из умной, но негодной для хранения тайн машины удалила. Она ни с кем не собиралась делиться великими планами. Зато смела подозревать Нинель Николаевну, Павла Вадимовича, Пирогова, юриста, экономиста и даже уборщицу в непреодолимом желании покопаться в ее рабочем компе. Девочка явно была приспособлена к осуществлению своих задумок.

И вот уже сто двадцать дней Света исполняла собственную мечту. Целых четыре месяца. Да столько не живут в таких условиях! Была бы чужая мечта, давно сказалась бы нездоровой бездарностью, все равно кем, и уволилась. Любое дело состоит на три четверти из рутины, но не целиком же ею является. Дочке строгой учительницы, да еще математички, к образовательным тяготам не привыкать. Но столько без толку читать ей еще не доводилось.

Она начинала понимать отчима с его категорическими отказами слушаться маму, то есть, конечно, для него жену. Девушка теперь тоже сомневалась, что «поставить перед собой цель и каждый день делать к ней честный шаг, полшага, а если и этого не удается, глядеть в нужном направлении, не давая себя отвлечь» вообще реально. Надежнее было торговать бесплатными процедурами и лекарствами, а потом этими деньгами дать взятку и получить должность. На всякой карьерной лестнице есть площадка, где должен обосноваться настоящий специалист, безупречный знаток своего дела. Чтобы те, кто намерен лезть все выше и выше, были уверены в тылах. Чтобы могли взобраться к нему на плечи, наступить на голову, приговаривая: «Я ботинки снял, я на секунду, вы не отвлекайтесь, работайте». А он и рад работать, и рад, что не испачкали грязными башмаками. Отчим такое место нашел и крепко за него держался. Его впору было уважать. Но до этого Света еще не дозрела. Еще во всем должна была оказаться права ее мама, а не отец избалованной сестренки.

И упорный истопник продолжал маячить в сознании. Потускнел, сделался мельче, но не исчез. Света уже оговаривалась: человек может преуспеть, если успех зависит только от него самого. А если от качества самотека? Можно сутками терпеливо, кротко, смиренно выуживать нечто нужное, ну хоть приемлемое. При условии, что оно там есть!

Сначала она темпераментно изводила подруг и всех знакомых женщин вопросом: «Вам хочется читать серию «Новый настоящий роман»? Лично я ее вижу так-то, эдак-то и еще ого как». Они были не слишком довольны зарплатами, не очень удовлетворены своими и чужими мужьями, образованны, горазды рассуждать о невероятном повороте цивилизации, хотя как уж она, бедная, за время своего существования ни крутилась. Они вяло скорбели о коллапсе искусства вообще и литературы в частности. И имели вредную нынче привычку кормить мозг не только сахаром. Поэтому им хотелось. Тогда девушка признавалась, что неустанные труды ее вот-вот обеспечат им такое удовольствие. Они заранее благодарили. Но обещанное «вот-вот» явило свойство неимоверно растягиваться. Думая об этом, Света представляла, как в детстве сучила изо рта жевательную резинку. Истончаясь, белая полоска на глазах серела, теряла блеск, некрасиво дырявилась и наконец рвалась. И два липких ошметка повисали на подбородке и пальцах. У Светы давно не получалось взять в толк, как она снова засовывала эту гадость в рот и жевала. Сейчас мгновенно вывернуло бы наизнанку. Ну да дети – звереныши небрезгливые. А взрослые ассоциации «дела жизни» с рвотным рефлексом опасны.

Поговорить с Димой было просто некогда. Едва открыв вечером дверь, он «жадно приникал к ее истосковавшимся губам и твердо увлекал в постель, обнажая на ходу доступные его ловким рукам части тела». Этой фразой девушку едва не убила очередная авторша. Помнится, у Светы возник один насущный вопрос: части чьего тела он обнажал на ходу? И три второстепенных: сколько у него рук, откуда они растут и как далеко была постель. Но романистка не заморачивалась уточнениями – у всех есть своя сексуальная фантазия, пусть представят. Светина фантазия была целиком отдана нормальному Диме, поэтому на мутанта с лишними парами обезьяньих конечностей ее не хватило. Зато, к своему ужасу, она никак не могла избавиться от этой цветистой замены внятного «целовал и тащил к дивану». То есть не совсем тащил, а так, давал понять, куда двигаться, и она сама… Но это не имеет отношения к романам.

Одним июльским воскресным полднем двенадцатилетняя Света бездумно и завороженно глядела в окна дома напротив. В кухне то ли поздно завтракали, то ли рано обедали шестеро взрослых людей. Вот из-за стола поднялась молодая женщина в цветастом халатике и через полминуты появилась на балконе. Взяла банку с какими-то соленостями и двинулась обратно. А в комнате ее поджидал тоже молодой человек в синих трениках и голый по пояс. Света зыркнула в кухню – там осталось четверо в ожидании консервов. Женщина безбоязненно приблизилась к мужчине, а он вдруг начал отнимать у нее стеклянную трехлитровку, вроде в шутку, но потом все настойчивей. Девочка замерла, не понимая, свидетельницей чего стала. То ли джентльмен не в силах был позволить леди носить тяжести. То ли самый голодный член семьи хотел урвать какой-нибудь перчик-помидорчик раньше остальных. То ли изгою вообще не положено было есть домашние заготовки, и он отбирал их у посланных на балкон, а затем, не возвращаясь к садюгам, убегал из квартиры. Не успело девичье сердце наполниться жалостью к мученику бессолевой диеты, как он победил. Но вместо ожидаемого рывка с добычей к входной двери небрежно поставил банку на пол и занялся именно этой банальностью – целовал женщину и тащил к дивану в зале. Она отбивалась, и Света потянулась к телефону, чтобы вызвать милицию. Теперь сомнений не было – изнасилование. Однако сквозь распахнутые балконные двери и окна не доносилось воплей о помощи. Люди в кухне спокойно жевали. Да и жертва, приняв сидячее положение, скорее обнимала насильника, чем била кулаками. Досматривать это Света не пожелала. В голове вертелось слово «порнография». Хулиганы какие-то: средь бела дня, не в постели, не раздеваясь… Родня за стенкой, чавкая, ждет… Как они к ней вернутся-то? И когда?

Странно, неловкость от виденного давным-давно прошла, а от слов «приникал», «увлекал» и «обнажал» возникла и упорно держалась. Но, как бы то ни было, ей не удавалось обсудить с Димой свои трудности. В выходные ему часто приходилось работать, а если нет, они из кровати не вылезали. Как-то она сказала:

– Димка, я давно прочитала то ли у немца, то ли у австрийца… Имени не вспомню. Ладно, слушай. Мужчина приезжает из долгой командировки, жена его встречает дома, кормит, расспрашивает про дела. Все заботливо, мило, по-доброму. Он ей так же отвечает, а сам думает:

«Что-то у нас с ней разладилось, что-то не так. Люби мы друг друга, давно легли бы в постель». Мне тогда этот тип показался сексуально озабоченным животным. А теперь я боюсь дожить с тобой до такого супружества. Лучше смерть.

– Нам не грозит, – уверенно заявил Дима. – Чтобы так опуститься – сидеть, жрать, культурно беседовать и думать – надо быть каким-нибудь немцем. На крайняк австрийцем. Но ты, Светка, книжный червь. Не читала бы так много, не боялась бы ничего.

Вместо того чтобы успокоиться – национальность любовника выбрана правильно, – она обиделась. Назвать ее, желанную, юную и прекрасную, книжным червем – это нормально? Отозваться о чтении, в сущности ее профессии, как о бессмысленном, даже вредном занятии, допустимо? Намекать на то, что она живет в выдуманном кем-то мире, а в реальности не сильна, хорошо? Почему бы не выразиться иначе? Он других женщин обзывает червяками? И Света решила: как бы ни тянуло говорить с ним об ускользающей серии «Новый настоящий роман», она переломается молча. Вот получится, тогда он узнает. Ему станет стыдно. Очень. А она его простит. Великодушно.

И все свободное от приема звонков, разбора текстов и близости с Димой время упрямица искала «своих» авторов, «свои» романы. Попутно одарила Нинель Николаевну двумя синопсисами. Первый обещал «увлекательно описанную встречу юноши и девушки, больных гепатитом, в инфекционке». Их рассовывают в отдельные боксы. Они никого не видят, кроме медсестер и врачей, заходящих к ним почему-то в костюмах, похожих на противочумные целлофановые скафандры. Месяц ребята грезят друг другом, оплакивают прошлые свои дурости, и в итоге их кладут рядом в морге. Второй был куда забористее. Там мальчик после изображенных в натуралистических подробностях операций стал девочкой. И вдруг жарко влюбился в девочку же. Сначала рыдал, почему он больше не мальчик. А потом начал ее преследовать и требовать, чтобы она изменила пол. Она его, то есть ее послала, и он, то есть она, ее убил. Прочитав это, Нинель Николаевна тихо спросила:

– Издеваешься?

– Так странно же. Все странно, – ответила Света.

Павел Вадимович тоже не остался без самотечной истории. В ней молодой удачливый бизнесмен перетрудился и ощутил некоторую слабость. Доктор уверил его, что половые сбои, как все болезни, от нервов. И парень начал своеобразно восстанавливаться. Он изучал в Интернете блоги знаменитых женщин и представлял этих женщин, независимо от возраста, массы тела и сферы деятельности, с собой в постели. Заодно остроумно комментировал высказывания «публичных фигур» и реакцию своего детородного органа на ту или иную сентенцию.

– Толстой, Чехов и Достоевский тут точно ни при чем, – заверила Света.

Павел Вадимович уставился на нее с веселым недоумением. «Они меня разыграли со своим «Караваном», шлягером номер один в 1927 году, и цитатами из «Анны Карениной», «Чайки» и «Идиота», – панически заметалось в голове. Девушка покраснела.

– Она извращенка, – поддала ей жару в щеки Нинель Николаевна, снимая очки, будто четкого образа Светы не вынесла бы.

– А эт-то даж-же хорош-шо, – пропел Павел Вадимович.

– Вы о чем друг с другом говорите? – справилась с желанием зареветь и сразу разозлилась девушка.

– Ты знай себе читай, – мягко усмехнулась Нинель Николаевна. – Читай, забыв про гордыню и тщеславие. Мы все посылаем себя в вечность самотеком – мыслью, словом, делом. И, волнуясь, ждем ответа. Догадываешься, чей ты символ?

– Не только символ, но и образ, и подобие, – серьезно закивал Павел Вадимович. – Не пугай ее, Нина… Нинель Николаевна. Указали же на сайте: связываемся только с авторами заинтересовавших издательство романов. Так что отвечать всем не надо.

– А то тебе из вечности регулярно отвечают, Паша… Павел Вадимыч, – добродушно передразнила она.

– Мне? Как в анекдоте, регулярно и с удовольствием. Получаю отказ за отказом…

Редакторы захохотали. Света глядела на них покрасневшими безумными глазами. А ведь еще недавно саркастический намек на то, что она, как Господь Бог, решает чью-то участь, развеселил бы и ее. Сейчас же возникло подозрение, что люди смеются над ней, и только. «Так расшатываются нервы, так становятся инвалидами», – мрачно подумала она.

– Света, а тут мощное начало, – сказала вдруг Нинель Николаевна. – Девушку, в которую влюбится герой, еще не привезли на «скорой». Пока в соседних боксах инфекционной больницы умирают двое восемнадцатилетних парнишек – один от гепатита, второй от ВИЧ. У них, скажем так, разные общественные и политические взгляды. Условно говоря, панк с фашистом. Перегородки до потолка не доходят, они спорят и ругаются целыми днями. И как-то ночью юноша, что физически сильнее и агрессивнее, панк, заметьте, лезет к фашисту. Не удерживается на перегородке, валится к нему в кровать, и начинается драка из-за судеб родины. Им кажется, что они мутузят друг друга по-настоящему, а на самом деле оба еле шевелятся… Это женщина пишет? Слушай, я посмотрю внимательно…

Света мигом забыла, что собралась на пенсию по инвалидности. Подумала: «То-то. Я филолог-русист, а не школьница после секретарских курсов. У меня золотая медаль и красный диплом. И я просмотрела все, что рекомендовала, синопсисом не ограничилась». Заговорила она неохотно:

– Сюжеты, конечно, не вчера освоенные, но пока не засаленные. Вирусы-убийцы, смена пола и жизнь в Интернете – давно реальность, а не фантастика. Люди, которые об этом знают, скоро окажутся в домах престарелых со своими ноутбуками и мобильными телефонами. А мы все заменим почтовых лошадей машиной, поездом или самолетом и ищем новизну. Молодые пишут о том, как сегодня живут, без робости. Нет времени дружить, нет сил любить, все широко контактируют…

– Мы догадывались, Света, поверь, – сложил маленькие холеные кисти перед легко задрапированной жирком грудью Павел Вадимович.

Она наконец широко улыбнулась:

– Читайте, коллеги, смело читайте, я дряни не подкину.

3

Чудо происходит в одно мгновение, в одно касание, хоть ждать его приходится долго и трудиться в ожидании на износ. Но оно не в том, что мечта осуществилась. Удача – штука цикличная, ритмичная, бродит кругами и обязательно с каждым сталкивается. Просто циклы у одних длинные, у других короткие, у кого-то желания успевают измениться, у кого-то нет. Доплетается усталая запыхавшаяся судьба до человека и говорит: «На!» А он ей: «Мне это уже неинтересно». Она бросает к его ногам посылку, чертыхается, вздыхает и тащится за следующей. Нелегка участь почтальона. Настоящее же чудо в том, что миг счастья перечеркивает годы отчаяния, переписывает их коротенько набело. Потому что отныне они имеют смысл.

Наконец и Свете подфартило. Редакторы уверяли, что из тысячи рукописей стоящей оказывается тысяча первая. А девушка в семнадцатой признала ту, что ей нужна. Но еще на шестнадцатой она металась по узкой острой грани нервного срыва. Полюбопытствовала, с чего это в любовных романах женщины такие безынициативные.

– Закон жанра, – откликнулась Нинель Николаевна. – Читательницам в жизни надоедает быть потным кузнецом собственного секса с неухоженным истеричным упрямым ослом. Или ухоженным равнодушным безвольным мулом. И они хотят, чтобы в книге молодой полубог все делал сам. Да еще и закон возраста. Юных дев соблазняют, а зрелые женщины вынуждены сами соблазнять мужчин. И для первых, которым надо замуж, а не потрахаться, и для вторых, которым надо потрахаться, а не замуж, это довольно унизительно. Потому что как бы исключает любовь. Что-то я разошлась, довели проклятые графоманки. Извините за лексику, но с кем поведешься, от того и наберешься.

– Ничего, мы же филологи, – сказала благодарная за урок Света.

– Какая небрежная фраза! Какая увещевательная! – воскликнул Павел Вадимович. – И как свысока!

Похоже, его задели откровения старшего редактора, но вызвериться было безопаснее на младшем.

– Она не моя. Когда-то Гинзбург, вернувшись из лагерей, беседовала с Ахматовой и Чуковской, употребляя табуированные слова. Лидия Корнеевна сделала ей замечание. А Анна Андреевна заступилась: «Перестань, Лида, мы же филологи».

– Так и надо было рассказать эту историю, а не присваивать себе чужое, – впал в раж непримиримости спец по мужской прозе.

– Еще вы не диктовали мне, что, как и когда говорить, – прошипела взбешенная девушка. – Еще я не закавычивала вам цитаты жестом. – И она несколько раз согнула-разогнула в суставах поднятые над кулаками заячьи ушки указательных и средних пальцев.

– Начинает кусаться, – в излюбленной манере обсуждать Свету при Свете подключилась Нинель Николаевна.

Она знала, что делала. Павел Вадимович обрел случайно утерянное благодушие и привычно нараспев загудел:

– Эт-то даж-же хорош-шо.

Поборница равноправия выскочила из комнаты…

У Светы была редкая особенность восприятия. Ей трудно давалось начало любой книги. Первые десятка полтора страниц были дыбой. Каждый автор, даже великий, безобразно палачествовал. Она прорубалась сквозь текст кайлом необходимости прочитать его, как шахтер. И оставляла за собой груды земли, то есть слов, которые могли не пустить ее назад и обречь на гибель. Но, пробившись в широкий коридор сюжета, девушка оживала. Она хлопала в ладоши при виде нехитрых прикрас, истово крестилась от страха, когда ее задевали мрачные тени, была не прочь дружить со всеми героями, кроме слишком уж мерзких. То есть читала как одержимая. А закрыв книгу, несколько дней говорила стилем писателя. Более того, думала его стилем. Те, кто ее знал, заключали пари, определяя, кого она на сей раз начиталась. С теми, кто не знал, она предпочитала в это время не общаться. Хватит, однажды, не успев отойти от Платонова, принимала извинения соседа, который залил ей кухню и ванную. Тот диалог без содрогания не вспомнишь. А как-то дворник трогательно посоветовал ей, молодой и красивой, жизнь впереди, не губить себя водкой с утра. Можно только вечерком с устатку одну малюсенькую рюмочку. А она трезвая, но после Лескова, силилась выяснить у него что-то по просьбе бабушки.

Захлебнувшись самотеком, девушка этого лишилась. И то сказать, какие у утопленницы могут быть особенности: вода она и есть вода, труп он и есть труп. Ему не до стилистики.

– Ты с чтением окончательно завязала? – интересовались друзья, скучавшие без прежних развлечений. – Тряхни стариной, проникнись кем-нибудь, а мы отгадаем.

– Тсс, я сейчас в роли Жизели, – приглушенно отговаривалась она. – Балет – дело молчаливое. Хотите, станцую?

Люди не раз видели Светку на дискотеке, поэтому уверяли, что как-нибудь скрепя сердце перебьются.

В редакторской она тоже безмолвствовала, глядя в монитор. Перебесилась в коридоре после стычки, извинилась и угомонилась. «Здравствуйте», «да», «нет», «до свидания» – вот и весь ее рабочий словарь. Нинель Николаевна и Павел Вадимович мудро не навязывали общение, но стали часто предлагать ей кофе. Так больному надоедают из лучших побуждений: «Это мытые фрукты. И те тоже. И яблочки только что кипятком обданы. Все мытое, кушай». Через неделю дежурного «спасибо, мне не хочется» они прозрели:

– У тебя отвращение к кофе. Чаю заварить?!

Но и от него девушка уныло отказалась. Влезла в очередное электронное послание. Вот что за люди эти авторы? Ни синопсиса, ни сведений о себе. Она, видите ли, Елизавета Алексеева, но даже любить и жаловать не просит. Зайди на сайт, Лизок, ознакомься с требованиями издательства. Нет, шлет как бог на душу положит. Повезет – не повезет. Храбрая такая, все тебе по фиг, играй в русскую рулетку! Ладно, Свете нужна эта призрачная серия, она все хоть по диагонали, но читает. Другие сразу отметут. В лучшем случае дадут знать, что роман не подошел, хотя даже не открывали его. Ну, позаботься о себе сама немного, суть-то изложи. Нет, ее флаг – название аршинными буквами. «Я верю, он меня тоже любил». Верь, хотя долго на этом не продержишься.

В Свете бушевала вымотанная наемная труженица, а на мониторе пестрела лента скользящего снизу вверх текста. На пятидесятой странице девушке надоело это мельтешение. «Надеюсь, к этому месту Елизавета уже расписалась. Отсюда и начну просматривать. Держись, Алексеева, не оправдаешь моих редакторских чаяний – я тебе принципиально не отвечу», – мысленно грозила она. Но безалаберно поставившая на лошадку содержания, а не формы Елизавета родилась под счастливой звездой. За полсотни страниц она довела своих героев до тахты и заставила хорошенько покувыркаться. Иначе с чего бы им спать как убитым, сплетя руки и ноги, к моменту появления Светы? Алексеева тоже стояла рядом и увлеченно обращала внимание читателя на то, что загорелый парень ровно дышит в темечко белокожей девушке, а та согревает дыханием его мускулистую грудь. Близится полночь. Громко тикают старинные напольные часы. Люди потребляют кислород, запасы которого бесперебойно восполняются через распахнутое в душистый майский сад окно. Комаров еще нет. «Вопль души про отсутствие кровососущих насекомых ей, бесспорно, удался, – для порядку заметила Света. – Наверное, досаждали автору во время секса. Женщина снизу, мужчина очень занят, над ухом противное з-з-з, она инстинктивно отмахивается… Пережив такое, человек имеет право характеризовать обстановку спальни комарами».

В соседней комнате звонит телефон. Девушка просыпается и, не удосужившись распутать все, чем они сплелись, выпархивает из объятий юноши. Невесомо перемещается к враждебному аппарату, снимает трубку и еле шелестит в нее: «Слушаю». А затем как подкошенная валится в громадное белоснежное кожаное кресло, обитое золотыми гвоздиками. Оно явно диссонирует с простецкой, крепко сколоченной, если устояла под молодыми любовниками, тахтой. Наверное, Елизавета притащила его на своем горбу из чьего-то особняка – заняла на ночь для украшения интерьера. Как бы роскошная мебель не очутилась под девичьей голой попой, обе с достоинством терпят друг друга. А героиня прячет нежное лицо в прозрачных – наверное, такова ее индивидуальная реакция на стресс – ладонях. И, вот уж чего от нее никак не ожидаешь, принимается думать: «Почему я такая невезучая? Он – мой первый мужчина за год! Он удовлетворил меня впервые в жизни. А я уже в поисковиках набирала «фригидность лечение». Господи, за что? Почему такой кайф обязательно надо сломать? Гадина судьба, никак не дает расслабиться. Почему бы не перенести этот ужасный звонок на завтра? Завтра мама приедет. Это она – Ксюша большая, это она должна помнить Ксюшу маленькую. И то смутно, они лет двадцать пять не виделись. Как все жестоко, как несправедливо». Претензии ушли по адресу, и мысли иссякли. В состоянии полного отупения девушка ерзает в кресле, вероятно массируя задний ум. И наконец превращается в человека – легендарные семейные воспоминания одолевают.

Году в шестьдесят пятом прошлого века Министерство легкой промышленности вместе с какими-то другими министерствами построило дом. И получили в нем по однокомнатной квартире в разных подъездах две молодые женщины – инженеры на трикотажной фабрике. Волей-неволей пришлось им сдружиться. Бабушка героини Лена жила с четырехлетней дочкой Ксюшей. Дедушка же много пил, за что его в новое жилье не пускали. В ожидании развода он захаживал в подъезд и дико буянил, требуя встречи с собственным чадом. Но бабы подъезда не желали такого соседа и были всецело на стороне «бедной Ленки». Поэтому грозили дебоширу милицией сами или посылали мужей его урезонивать и гнать на улицу.

Арина была на несколько лет старше и уже прошла через все это. Развелась с алкоголиком, увела у морально неустойчивой женщины непьющего Петю, оформила с ним отношения, поселила четырнадцатилетнюю дочь от первого брака Катю у своей матери, родила Пете дочку Ксюшу и растила ее ко времени переезда уже год. Так и оказались во взрослом дружеском кругу две девочки с одинаковыми именами. Правда, Аринина была Оксаной, и представляли ее: «Ксюша маленькая». А в метрике Лениной стояло – Ксения, и звалась она Ксюшей большой. Когда они выросли, знакомых шокировало, что эти детали опускали. Почему-то возникло чувство, будто от них утаивали истину.

Лена была склонной к полноте невысокой красавицей с отличной фигурой и типично славянскими чертами лица. Арина была женщиной не столь миловидной, но породистой, что часто встречается в рабоче-крестьянских семьях. И очень нервировала окружающих природной стройностью и ростом под метр восемьдесят. Лена – отвратительная хозяйка, с фабрики не вылезала, инженерила – мужчинам не угнаться. А Ксюша большая здоровьем не отличалась. От непрерывного сидения на больничных листах по уходу избавляла злая вороватая нянька. С годами и другие милейшие люди подтянулись. И какую бы должность Лена ни заняла, сколько бы ни получала, денег всегда не хватало. Зато у Арины дом блестел и одуряюще пах едой. Ксюша маленькая не болела ни в яслях, ни в детском саду, ни в школе, ни в институте, ни после него. Мать умела пресекать любые хвори на этапе насморка какими-то отварами. Она талантливо экономила и копила – сберкнижка никогда не пустовала. Арина первой купила телевизор, и Лена с дочкой ходили к ней смотреть фигурное катание. Работала, естественно, поменьше и похуже, но справлялась. И наловчилась вязать варежки, шапки и шарфики из обрывков пряжи. Вообще-то этим по домам занимались работницы и уборщицы – все их чада и домочадцы щеголяли в ярких, полосатых, очень длинных носках. Инженерам свои изделия презентовали по доброте. И только Арина без стеснения опускалась до народа, уподоблялась, но не до конца. Потому что орудовала спицами прямо в кабинете. Лена неодобрительно ворчала, мол, Арина, кажется, не только семью одевает, но и приторговывает самовязом. Однако, когда та приносила в сентябре очередной теплый набор для Ксюши большой, хвалила умелицу и благодарила.

Лена пребывала в одиночестве года четыре и только потом вышла замуж. А на старости лет опять развелась. Арина со своим Петюней надышаться друг на друга не могли. Она уже директорствовала, но все так же вставала в пять утра, чтобы приготовить ему завтрак, а он до пенсии столярничал. И ни одной серьезной перебранки. Разве что, когда она выпивала в гостях лишнего, осуждающе бурчал. Но поскольку сам по мере сил пытался от нее не отставать, то вскоре начинал спотыкаться. И Арина, подхватив его под мышки, волокла к остановке, громко распевая народные песни и требуя: «Петюня, ты вступай вторым голосом». Надо сказать, что по сравнению с Арининым баритоном голос у мужа был первым. Старшая девочка Катя окончила педагогический. Она пошла в мать всем. И через несколько лет они, выпив и съев по полведра за чьим-нибудь юбилейным столом, уносили на плечах своих мужей, гнали впереди хорошо организованный клин Катиных детей и пели, пели. А рядом в ногу шагала Ксюша маленькая, собравшаяся поступать в энергетический институт, почти догнавшая мать с сестрой в росте и весе. Ей еще не давали водки. Но вареную и копченую колбаску она с младенчества самозабвенно любила.

Как все умельцы согреть водочкой зябнущую от жестокости мироустройства душу, Арина утеплялась еще и цыганскими песнями. Будто ей, уютно-семейной и руководяще-партийной, не хватало вольной воли. Советский народ был гораздо интереснее, чем принято думать. Арина добывала на черном рынке пленки запрещенной Аллы Баяновой и врубала первый громадный катушечный магнитофон во всю ивановскую, чтобы сквозь треск и хрип расслышать обожаемый голос. Она презирала стукачей. А когда царственная немолодая уже Баянова появилась на телеэкранах, когда узнали об эмигрантской судьбе, многие оторопело бормотали: «Так мы ж еще году в семидесятом ей подпевали… «Я ехала домой»… И все остальное. Ну дает Арина. Диссидентка чертова».

Лена стала сначала главным инженером, потом директором фабрики. Затем главным инженером управления. Чуть позже его начальником. Арина истово поддерживала молодую дружбу, хотя, конечно, отношения женщин неуклонно стремились от личных к деловым. Но Лене тоже были нужны свои люди на предприятиях, и она сделала Арине неплохую директорскую фабричную карьеру. Той стало некогда вязать, отныне подчиненные бабы дарили ей готовые изделия с заранее обговоренными сочетаниями цветов. Лена подозревала, что Катя и Ксюша маленькая обеспечивают мать заказами, но тогда это было уже в порядке вещей. Ей самой присматривали кабинет в министерстве. И тут сменилась власть. И строй. Потрясенная деяниями новых хозяев жизни, Лена не стала ничего, кроме квартиры, приватизировать. Хотя заводик-другой могла легко. Билась с разрухой и воровством, пока хоть какие-то госструктуры существовали. И вскоре со стоном «Откуда же вы, суки алчные бездарные, повылезали» ушла на пенсию. Арина по возрасту жила на нее уже лет десять.

Ксюша маленькая работала в энергетике, была женой и мамой. Катя переквалифицировалась в детского психолога, сохранила семью, дождалась внучку. Арина, привыкнув к гипертонии и не умерев в ходе операции на почках, все так же вставала с рассветом, драила трехкомнатную квартиру и обихаживала любимого Петюню. Ее идеальная дача кормила три семьи. Она сильно похудела и заметно пожелтела кожей, но была идеально ухожена. С каким цветом волос, с какой прической и маникюром закрыла за собой дверь кабинета на фабрике, те же и возобновляла регулярно на дому у семидесятилетней парикмахерши. Вечерами они с Петюней закусывали горячим ужином по три рюмки водки. Разве что курила Арина с недавних пор сигареты, а не беломор. Она созванивалась и встречалась с «нашими с работы». То вправляла мозги свекровям и свекрам дочерей, то пела с ними, по-русски, по-прежнему, выпив. У нее внуки ходили по струнке: задурит кто-нибудь, отправляли с дневником на недельку к бабушке. И еще она жалела Лену. Та умерла от инфаркта, не выдержав унижения никчемностью.

А месяц назад Ксюше большой позвонила Катя и сказала: «Мама мыла яблоки в ванне. И умерла.

Упала уже мертвая. Придешь на похороны? Она так ничего, только лицо посинело». Ксении Сергеевне не хотелось – отвыкла от этих людей и забыла их. Но Арина была частью памяти о Лене. И она проводила ее в последний путь. И вот Катя позвонила снова: Ксюшу маленькую, давно уже Оксану Петровну, насмерть сбила машина. Невзирая на высшее образование, Арина забивала сознание чушью. Верила, к примеру, что мертвец в течение своих законных сорока дней может потребовать в компанию кого-то из близких. А готова ли была сама, прихватив на тот свет дочь, осиротить внуков и обречь Петюню на жуткие муки? Горчайшая ирония.

Теперь дочь Ксении Сергеевны мерзнет голая в дурацком белом кресле и плачет. Разве так бывает? Разве это не страшилки для малоразвитых и необразованных гражданок? За стенкой лежит в ночном забытьи парень, о котором она всегда мечтала. Им было так хорошо. Завтра она собиралась познакомить его с мамой. Ей жалко Арину, Катю, Ксюшу маленькую, Ксюшу большую, Петюню. Она понаслышке знает эти имена. Но в орбите стрясшейся беды много людей ей неизвестных. И она оказалась с ними, раз ревет, вместо того чтобы спать под боком у любимого. Почему все так глупо и неправильно? Почему чужая смерть гробит ее жизнь?..

Света издала небывалый звук, что-то среднее между хлопотливым кудахтаньем и урчанием голодной кошки, обнаружившей вдруг сырое и, главная радость, едва начавшее тухнуть мясо.

– С тобой все в порядке? – вскинулась Нинель Николаевна.

Павел Вадимович не отрывал глаз от клавиатуры. Он явно не мог вообразить, что такое можно издать горлом, и остерегался смущать девицу. А когда та радостно сообщила: «Более чем», недоверчиво на нее покосился. Свете было не до реакции окружающих. Если бы ей дано было вопить, рычать, лаять, мяукать, каркать и гоготать одновременно, никакой морозильник приличий не заморозил бы ее голосовые связки. Но она лишь хрипло прокашлялась.

Давно ли матерые редакторы говорили, чтобы не отвлекала их пробами пера? Требовали от авторов хоть зачаточного профессионализма? А она искала вот такую Елизавету Алексееву. Казалось, ее фразы бились в истерике от первого соприкосновения с непоправимостью людской участи. И чихать ей было на то, что кто-нибудь сочтет историю про Арину безвкусной выдумкой. Она еще не умела выдумывать. Все случилось на самом деле. Ее расстроенная мама предалась воспоминаниям. А у дочери, неожиданно для нее самой, они превратились в связный трогательный рассказ. Чувствовалось потрясение молодости, которой впервые довелось изложить словами чью-то цельную, настоящую земную жизнь. Тут летал восторг открытия: я могу! И плескалось слезное разочарование: значит, великие литературные образы – это не отшлифованные писательским вкусом каменные глыбы и не мозаика из кусочков цветного стекла? Никто, впав в транс вдохновения, не оформляет своей энергетикой загадочный бесплотный эфир? То есть герои романов – люди? Обалдеть!

Но не только смятение неискушенной Елизаветы передалось алчущей читательнице. Ее личное дрожало в унисон. До мелочей знакомо вскользь упомянутое отселение Кати к бабушке. Каково девчонке там жилось, как рыдалось, когда представляла себе весело ужинающих и даже не вспоминающих ее маму, сестренку и отчима, не описано. Но Света-то понимает. У нее даже челюсти свело. Не дай бог мамы не станет, что-нибудь ужасное произойдет с сестрой, и отчим останется один. Он будет старый, больной, раздавленный горем. Может возненавидеть Свету и даже ее мужа и детей за то, что они живы. А вдруг его удар хватит и понадобится уход за лежачим, мычащим невесть что? И ведь не бросишь. Или черт с ним? Загадала Алексеева загадку всем неродным дочерям.

Прошло еще минут десять, пока Света вспомнила, что ищет «новый настоящий роман» о любви. Елизавета в шарады с падчерицами не играла, а описывала, как судьба испортила ее героине единственную упоительную ночь с лучшим мужчиной. Тоже еще та ситуация. Если на себя примерить, исстрадаться можно. «Я победила, – удивленно и нервно думала Света. – Я нашла в самотеке искреннее повествование. Алексеева не притворяется более искушенной, чем есть на самом деле, это замечательно. А то понапишут: героини красивые, умные, богатые, сексуальные, опытные. И ломаешь голову, почему они ведут-то себя с мужчинами как распоследние кретинки. У меня будет такая серия – все ахнут». Знать бы ей, чем все кончится. Но, знай все или хотя бы большинство что-то заранее, жизни бы не было.

Счастливица хитро улыбнулась и послала «Я верю, он меня тоже любил» на свой собственный электронный адрес. Ее добро! Дома успокоится и разберется. Все равно от Димы потребовали исполнения сыновнего долга. Проще говоря, отец с матерью уехали развеяться за город к друзьям и обязали серьезного первенца охранять ночью легкомысленного великовозрастного братишку. Она не замечала, что Нинель Николаевна и Павел Вадимович, налюбовавшись ее гримасами и наслушавшись детского сопения, переглядывались и улыбались еще хитрее.

4

Утром Света возмущенно твердила Диме:

– Твои родители воспользовались случаем и дали понять, что я тебе не жена и они могут отозвать тебя в любую минуту. Я так расцениваю их поведение. Хочу себя обмануть, но не получается.

– Не говори ерунды, остынь, начни мыслить здраво, – предлагал выбор действий он. – Ты же знаешь моего братца, за ним нужен глаз да глаз.

– Знаю. Ему двадцать четыре, он не пьет, не курит, не колется и еще девственник. Ему было год, а тебе шесть, но ты варил ему манную кашу, кормил, сажал на горшок, укладывал спать, то есть полноценно нянчился, пока мама с папой работали. Потом ты водил его в школу, делал с ним уроки и сносил насмешки своей компании – он ходил за тобой хвостом и всем мешал. В институте ты чертил за него, переводил тысячи английских знаков, писал рефераты и курсовые, а потом диплом. Что еще от тебя может быть надо?

– Пойми, мама воспитала его неженкой, как девочку, о которой мечтала. Так настойчиво ограждала от влияния быдла, то есть всех, кто не говорил при ней вполголоса об искусстве, что у него не случилось друзей. Он нормальный во всех смыслах парень, но ему еще не доводилось ночевать в квартире без родителей. Его тишина угнетает. Он может не поужинать, не заснуть и впасть в депрессию.

– Так пусть включит музыкальный центр, телевизор, компьютер, выпьет бутылку пива, в конце концов. Поговори с ним по телефону, давай по очереди разговаривать – то ты, то я, колыбельные петь. Или давай вместе нагрянем и вместе станем его пасти. Он же в курсе, что ты живешь не один.

– А ночью? Как ты себе это представляешь? Одинокий взрослый мужик с прекрасным слухом. А мы будем не только скрипеть кроватью. Нам душ нужен, туалет.

– Дим, ты стесняешься?

– А ты?

«Нет», – чуть не ответила Света. Ей было все равно, где, что и как, лишь бы с ним.

– Представь, что это тебя твоя мама попросила остаться с сестренкой. Ты взяла бы меня? – настойчиво взывал к ее разуму Дима.

И опять пришлось сдержать честное «да». До Светы медленно доходило, что он считал неприличным близость, когда за тонкой стенкой храпят родственники. Прав, конечно. Одно дело, если выбираешь, оставить любовника на улице на ночь или взять с собой, другое, если у того нормальная своя постель. С этих позиций девушка выглядела маньячкой. «А как же моя бабушка? – сердито подумала она. – Не только не родственница, но и не человек?» На глаза навернулись слезы, пришлось быстро отвернуться.

– Не будем устраивать революцию в моей семье, ладно? – Дима явно начал подбирать слова. – Зачем являться к целомудренному мальчику с женщиной? Мои родители меня не поймут.

– Но ты заскочишь сюда вечером? Утром? Тебе же надо будет переодеться, – отступила Света.

Он собирался и вечером и утром. Но обиделся. Нельзя быть такой мелочной собственницей. Как знакомить ее с мамой, которая сразу понимает, кто перед ней? Поэтому ответил сухо:

– Мы всем начальствующим составом проводим мозговой штурм. Это допоздна. А моей одежды дома полно.

Девушку передернуло от слова «дома», и, расстроившись вконец, она отступила:

– Удачи тебе. Смотри, чтобы малыш не ковырял пальчиком в розетке. Ладно, ладно, шучу. Просто мне тоже без тебя муторно.

– Да разве я хочу охранять брата! – крикнул Дима и наскоро показал, чего хочет на самом деле.

Убедил, Света поверила.

Но, вернувшись из издательства и оглядев съемную жилплощадь, на которой было совсем немного мужского тряпья, опять загрустила. Возлюбленный явился сюда с единственной сумкой. Она думала, вещизмом не страдает. А он, оказывается, в мамочкином шкафу все оставил. Бабушка ее учила: «Никогда никуда мужика одного не пускай, разве что на работу. Везде ходи и все делай вместе с ним». Она попробовала. Действительно, готова была угробить свой вечер у телевизора с братьями. Дима ее отшил, причем грубовато. Бабуле легко советы давать. Легче, чем приютить. Впрочем, зла друг на друга они не держали. И Света набрала номер кладезя женского опыта. Тот был настолько мудр, что сам закрылся крышкой, не дав внучке в него плеваться. А теперь, когда она признала, что им с Димой лучше живется вдвоем, открылся.

– Я тебе сейчас такое расскажу! Это уму непостижимо! – прорвало девушку.

Бабушка выслушала и сказала:

– Он – мамсик. Его не исправишь. Скоро разбежитесь.

– К-к-какой мамсик?

– Обыкновенный. Единственная цель в жизни – доказать матери, что он достоин ее любви больше, чем второй сын.

– Инфантильный? Ты это имела в виду? – уточнила Света.

– Не знаю я ваших названий. Но жена, дети у такого на втором плане. Будут терпеть от свекрови все и при этом превозносить ее – он, может, не уйдет. Но только если она его против них не настраивает.

– Как ты можешь быть такой категоричной? Дима просто еще не отвык от своей семьи, а семья от него. Родители научили его любить близких, чем-то жертвовать, когда им плохо. Значит, он сможет отдаться и жене и детям. Представь себе эгоиста, который и рад бы, но не умеет. А мама с папой постепенно отойдут в сторонку.

Свете уже казалось, что любой нормальный парень обязан водиться с двадцатичетырехлетним братом.

– Они никогда не отлепятся от сына, ни от взрослого, ни от пожилого. Сам должен. А он этого не хочет и боится сильнее всего. Мамсик. Для жены страшнее, чем пьяница.

Отвратительное слово, не уменьшительное, а уничижительное. Хуже, чем «пупсик». Света в детстве знала девяностолетнюю старуху, получившуюся из благородной девицы, смолянки. Так та прелестно наряженную куклу в виде грудного ребенка называла «пупс». Вот и про плаксивого карапуза в виде взрослого мужчины надо бы говорить «мамс».

А разумнее всего отмахнуться от бабушкиного утверждения, что мамсики широко распространены в природе, как от дикой выдумки. Но Света однажды своими глазами видела такого. Ветреным промозглым мартовским утром она двигалась вдоль какого-то скромного государственного учреждения. Люди вразброд тянулись на службу. Девушка часто говорила подругам, которые не знали, как точнее определить, стоит ли устраиваться в какую-то фирму: «Не поленитесь сгонять по ее адресу минут за пятнадцать до начала работы. Если сотрудники тащатся с похоронными лицами и озираются на крыльце в виде «перед смертью не надышишься», то не надо вам туда». «И к концу работы подъезжать?» – интересовались основательные соискательницы. «Тоже неплохо. Из приличного места большинство выходит еще сосредоточенным, но не злым. А из дерьмового народ должен выбегать, напевая бодрые шлягеры и приплясывая», – учила советчица. В том редком потоке веселых деятелей не было. Но один неказистый мужичонка за сорок в аккуратной темной, явно чтобы незаметно пачкалась, одежде мог отпугнуть от конторы даже умирающих с голоду безработных. Мало того что он был щуплым и бледным, так еще и ужасающе кашлял – отрывисто, непрерывно, сухо. Поравнявшаяся с ним знакомая участливо сказала:

– Вась, ты уже доходишь со своим бронхитом. Пусть жена тебе молоко горячее с маслом, медом и содой дает. Горчичники на ночь поставит. А лучше банки. Что ж она смотрит, как ты загибаешься. Давно ведь уже бухикаешь.

– С месяц. Днем плохо, а ночью и того хуже. А лечить некому, нет у меня никого, – с трудом произнес болящий. – Дважды женился, и с обеими мать развела. Придиралась, скандалила, кто же выдержит. Она уже два года в могиле, а я совсем один. И все думаю, зачем она мне жизнь ломала, зачем я ее слушался?

В какой-нибудь мелодраме одинокая женщина восприняла бы это как шанс заполучить Васю, предварительно опоив его горячим молоком. А уж горчичники или банки вообще были стандартной подводкой к близости: видела мужика по пояс голым, трогала за спину, значит, уже не чужие. Но в жизни то ли замужняя попалась, то ли разборчивая. Бросила:

– Тогда к врачу сходи, ноги попарь с горчицей. Выздоравливай давай.

И пробежала мимо. Из Светы мигом испарилось сострадание к удушаемому кашлем человеку. Плюгавое ничтожество, вечный мальчишка, который в угоду, девушка почему-то в этом не сомневалась, жирной, не следящей за внешностью, давно разведенной мракобеске брал и прогонял нормальных женщин, не исключено, что с детьми. А она балдела – нужна кому-то такая, как есть, для того рожала, для того растила. Он не любил, не мог любить, урод несчастный. И через годы жалел одного себя. И мамочку возненавидел не за то, что разлучала, а за то, что смылась на кладбище и бросила без ухода. Так ему и надо, трусу, рабу по своей воле, мерзейшему из подкаблучников, которому все равно, чей каблук его пригвоздил, лишь бы не шевелиться, не быть свободным, не отвечать за собственный выбор. Пусть еще в социальной больнице с воспалением легких поваляется, и никто его не навестит. Заслужил.

И бабушка убеждает ее в том, что это – портрет Димы в реалистической манере? Но она же не сумасшедшая! Наверное, просто злится на него за то, что не торопится официально жениться на внучке, поэтому и норовит оскорбить. Из каких некрасивых и глупых мелочей складывается опыт. То есть, в сущности, жизнь. А кто-то смеет внушать людям, будто так в них единоборствуют свет и тьма, добро и зло? Бога они не боятся. Все это ярко выявилось и снова потускнело в ней за минуту. Но слушать молчание шестьдесят секунд тяжело. Старушке же пауза оказалась кстати – они и сами ее берут и держат в конце телефонного разговора, давая шанс поинтересоваться их здоровьем и настроением. Особенно выдав какую-нибудь гадость про ближнего, которого вы любите или с которым дружите. Конечно, девушке в голову не пришло спрашивать. Не до вопросов после «скоро разбежитесь». Она едко поблагодарила «за доброту, за ласку» и бросила трубку. Как можно требовать от чужих людей, к коим относится и будущая свекровь, уважения или еще чего-то приятного, если свои, родные так жестоко рвут душу?

Страдалица готова была всплакнуть, но позвонила не самая близкая подруга. Эти вечно звонят, когда женщина почти в истерике и несет то, что лучше было бы не разглашать. Света долго кляла мамашу, которая бездумно уродует обоих сыновей. Потом ляпнула, что от Димки такой несамостоятельности не ожидала. И гордо закончила:

– Но мне это на руку. Ни минуты покоя от него, а я нашла отличный роман. Надо трудиться. Похоже, в нашей ситуации карьерой пренебрегать нельзя.

– Насчет карьеры – золотые слова. А насчет несамостоятельности… Погоди, станет таким самостоятельным, что завоешь на луну. Это же типичный синдром потолка.

– Ты тактично намекаешь, что нашим чувствам друг к другу расти уже некуда? – Света от испуга даже забыла, что намекать, да еще тактично, это резкое создание отродясь не умело.

– Не в том смысле. Вот прикинь: сначала вы разъединились, упали на спины, отдышались. И потолок над вами высокий-высокий, белый-белый, гладкий-гладкий.

Свете померещилось, что голос собеседницы каким-то чудом научился улыбаться. Но чудес не бывает, и он вновь зазвучал ровно:

– Время идет. Вам по-прежнему хорошо. А потолок отчего-то становится ниже, мутнее, там трещинка, тут трещинка. Они совсем тонкие, едва видимые, завораживают: интересно, пересекутся, образуют какой-то узор или разбредутся в разные стороны. Фантазия работает. Но однажды ты начинаешь пялиться вверх еще до секса и думаешь: «Если немедленно ремонт не затею, умру».

– Только я или он тоже? – обомлела девушка.

– Бывает, что оба, – безжалостно врезала подруга.

Но не так просто добить фанатичку: ей всегда есть куда спрятаться от мира. И Света въедливо поинтересовалась:

– Ты где про потолок вычитала?

– Нигде. Самой в голову пришло. Когда большие трещины разглядывала. Не далее как вчера.

– Романы сочинять не пробовала?

– Зачем мне лишняя морока? Дело нудное – раз. Из жизни выдирает на месяцы – два. Гонорары мизерные, и тех не платят – три. Нет, доктор, я не ваша пациентка. Мне и в турагентстве хорошо. Кстати, захотите с твоим сменить обстановку, милости прошу. Умело подобранный круиз на пару лет ремонт отодвигает гарантированно. Не вешай нос, у всех одно и то же. Пока.

«Действительно, зачем это нужно? – подумала младший редактор. – У нее образное мышление, которое есть у всех, просто мало кто его развивает. И привыкание, и охлаждение она сравнила с потолком для доходчивости, а не для красоты. Или для красоты? Чтобы не жаловаться на банальную неудовлетворенность».

Под эти мысли она съела кусок ржаного хлеба с кабачковой икрой и включила ноутбук:

– Не подведи, Лизок. Тут менеджеры по путешествиям совсем распустились. Обнаглели. Поносят литераторов. А что их клиентки в самолете листать будут, а? На пляже? Глянцевый журнал с истощенными куклами, рекламирующими пластических хирургов? В духе: «Если вас устраивает собственная грудь и ягодицы, уничтожьте их диетами и вставьте в те же места силикон того же размера»? Нормальные поостерегутся. Еще есть пляж. Разве допустимо лишать кобелей возможности познакомиться фразой: «Девушка, что вы читаете?» А читательница небрежно, эротично округлив губки, сдувает песок с листа. Приподнимает ангельскую головку. И так лениво скользит взглядом по волосатым кривым ногам, по плавкам, все выше, выше. Доходит до морды и томно отвечает: «Я верю, он меня тоже любил» Елизаветы Алексеевой». Или как не дать охотнице за олигархами книжку приемлемого веса? Да если она, ища губную помаду, будто невзначай вынет ее из сумочки и положит на край ресторанного столика, окружающие сразу заметят – грамотная.

Света хотела развеселить саму себя, но получалось не очень. Роль, предназначенная ее беллетристке, оказывалась унизительной. Загадала: если Алексеева вернет ей неспособность осмысливать завязку романа, то все будет хорошо. Елизавета справилась блестяще. Первая строка гласила: «Она мыла деревянные полы, облачившись в выцветший раздельный купальник». Врезала от души и попала точнехонько под дых редактору и в лоб читательницам. Редактор – профессионал, раздышится. Дамам хуже. Только устроились на мягком с книжкой и шоколадкой, как автор им сурово: не жрите, заразы, иначе бикини вам не носить. Читателям она тоже ясно куда метила, но промазала. Уже лет сто пятьдесят сильная половина человечества не балдеет от подоткнутых юбок уборщицы. И не менее полувека ее не возбуждает женское линялое белье. Пусть в этом выражается обабивание суровых мужиков, но почему-то невмоготу было их презирать.

Мощная в слове Алексеева и не подумала объяснять причины выбора рабочей одежды. Сами решайте, то ли героиня ненормальная, то ли все с себя постирала, и тогда заявленный уровень нищеты тревожил. Впрочем, как и уровень занятости, если у девушки неделями руки не доходили до грязного тряпья. О ее нечистоплотности размышлять не хотелось. «Может, роман о том, как любовь привьет ей навыки гигиены? – мелькнуло в голове Светы. – Противно».

Однако дальше все пошло хорошо: солнечные блики в теплых лужицах на крепких досках, босые ступни, по ним шлепающие… Сила отраженного водой света рвалась через пятки в гибкое девичье тело. Поднималась с заходом во все органы и ткани вверх к рукам. И те начинали выжимать тряпку нечеловечески сильно, то есть досуха… Искательница серии «Новый настоящий роман» простила Алексеевой дурацкий купальник. Прицепилась к начальной фразе. А это – сатира на мужские опусы, где герои каких только женщин не хотят. Вот вам! Никто никого не соблазнял! Просто ловил солнечных зайчиков босыми ногами, вбирал их и творил чистоту.

Тут повествование, ни дать ни взять, игриво вильнуло бедрами – героиня опять обрела способность мыслить. И вспомнила, как учительница биологии и анатомии говорила девочкам, что мытье полов внаклонку укрепляет мышцы промежности. Это идеальное упражнение для желающих не только легко рожать, но и (косой взгляд на замерших мальчишек) всегда получать сексуальное удовлетворение. Да, да, не ждать милости от (крохотная заминка, выбор слова)… мужа, а контролировать процесс…

Света заценила яркий образ педагога. Она так хотела заинтересовать детей предметом и одновременно научить жизни, что не испугалась какого-нибудь юного ханжи с диктофоном. Мало ли родителей ворвалось бы к директору с криком: «Только послушайте, как наших невинных ангелочков развращают!»

Девушка ждала, что укрепленные мышцы вот-вот понадобятся героине. Но та по воле Елизаветы убрала ведро и тряпку и начала гладить. Раскаленный утюг испортил весь эротический настрой – опасная он вещь даже для «любителей погорячее». Белизна хрусткого материала явно противопоставлялась черным наущениям распущенной биологички в течение двух пододеяльников, двух простыней, четырех полотенец и халата. «Где наволочки? – вскинулась обиженная учительская дочь. – Почему игнорируются наволочки?» Она готова была выключить ноутбук в знак протеста против такого осуждения нестандартных методов обучения в российской школе. Но коварная Алексеева заставляла свою странную домработницу так по-человечески, так по-женски изводиться: есть ли на убогой земле приспособление, чтобы разгладить морщины боли на девичьей памяти, как отстирать ее, испачканную сальными лапами неверного возлюбленного…

Девушка решила потерпеть до конца длинного, однако не безразмерного же халата. Ворчала: «И что нас всех тянет на ремонт потолка и на глажку? Неужели не тесно? Нет, чтобы дорогу в тайге проложить, город возвести, на Марс слетать, изобрести лекарство от какой-нибудь «чумы двадцать первого века». Или противоположный пол на мелочах не останавливается, потому что никогда ими не занимался? Ведь и у иностранных писательниц гораздо меньше бытовых деталей – они живут, часто выбираясь из дома, а не складируют прабабкин хлам».

Света почти уговорила себя, что во всем виновато поработившее женщин мужичье. И тут непредсказуемая Алексеева кинула свое детище в бикини на постирушку. Стирало оно, родимое, почему-то тоже вручную, низко наклоняясь над корытом, пристроенным на унитаз. Елизавета вновь напомнила, что героиня почти обнажена, и поместила ее среди сантехники, – непростой для читательского восприятия даже в меру испорченности ход. Что означало старое корыто, предположить было жутко. И никаких солнечных бликов, одни тусклые отсветы малосильной лампочки на кафеле. Но и в этих невыносимых условиях героиня мужественно и сосредоточенно оттирала грязь водой. С футболок и нижнего белья! Предел смыслов. Наступил драматический момент, когда физиология вступила в борьбу с духовностью. Нет, в войну, долгую и мучительную: автор описывала каждую тряпицу – где купила, почем, что испытывала при этом и как подруги скрывали зависть.

Света мельком думала об Арине и Ксюше маленькой и держалась зубами за воздух. Наконец героиня взялась за отдельно замоченные в сиреневом тазике черно-красные трусики. Елизавета вмиг бросила ее хозяйство и переключила на милые воспоминания: «А ведь именно в них я была, когда встретила его по дороге с работы на улице. Стоял небывало морозный январь…» «Зимой? В одних прозрачных трусах? Ничего себе бабец», – удивилась младший редактор, но как-то подавленно. Было ощущение, что это она совершила подвиг генеральной уборки. Зато пробилась сквозь начало к любовной истории – до нее осталось несколько страниц. Хватит сил или пора капитулировать? Бог с ней, с Елизаветой Алексеевой. В компьютере тьма рукописей. Не может быть, чтобы во всех так трудились по дому.

Мобильный вызвонил Димину песенку. Девушка схватилась за него, как за бортик на катке.

– Привет, – сказал ее мамсик. – Чем занимаешься?

Голос был тихий, но ревнивый.

– Знаешь, толпа людей в гости напрашивалась. Будто с цепи сорвались. Я им: «Димка отсутствует по семейным обстоятельствам». А они: «Тогда к нам приходи, выпьем, что одной киснуть». Сорвалась бы, но решила поработать, – вдохновенно лгала Света. – Чем вы с братом развлекаетесь?

– Спортивный канал смотрим.

– Ты хоть не голодный, любимый?

– Нет, тут мама столько наготовила – холодильник ломится! Мы объелись, – повеселел Дима.

– Завидую. Съездить, что ли, к Ляле, она тортом приманивала.

– Поздно уже. Давай завтра вместе куда-нибудь сходим.

– Уговорил, сегодня пожертвую собой, но не надо злоупотреблять моим терпением, – рассмеялась Света.

И по тому, как Дима пожелал ей спокойной ночи, поняла, что достаточно было не жаловаться на тоску. Она рано использовала оружие – пригрозила развлечься самостоятельно. Теперь угроза потеряла в действенности. Придется осуществлять ее, чтобы взбудоражить Диму, если он повадится бегать к родителям. Но Света больше не злилась на него. Стало очевидным, чтение любовных романов – верный способ простить своему мужчине все. Иначе будешь драить полы в бикини. Одна-одинешенька. Стоп! Купальник выцветший, трусики замачивает в специальном сиреневом тазике… Может, роман о фетишистке? Нечастая гостья в дамском творчестве. Все-таки придется дать Алексеевой шанс. Но только не сегодня. Разговоры о вкусной еде подточили хрупкую нервную систему девушки. Она спешно вычистила зубы и улеглась в кровать, чтобы не засесть перед оболванивающим ящиком с тарелкой, наполненной все равно чем, лишь бы побольше.

5

Света все-таки надеялась, что утром Дима зайдет в их райский шалаш из настоящего своего дома. Часов в семь. Даже если в семь тридцать, даже если в семь сорок пять, им хватит времени, чтобы выпить кофе и налюбоваться друг на друга. Конечно, наполненный родительский холодильник был серьезным аргументом в пользу того, чтобы сварганить братишке завтрак и самому откушать. Девушка еще никогда не конкурировала с ломтем батона, толсто смазанным маслом и богато покрытым красной икрой. Но компромисс возможен. Можно прихватить что-нибудь и для нее. Ведь знает любимый, что у них шаром покати. Неужели мама с папой запрещают ему таскать продукты? В смысле, у нас ешь сколько влезет, но ничего не уноси. И заложит ли младший братец старшего, если тот ослушается? Чокнутая семейка, звери какие-то.

Дима прислал эсэмэску: родители вернулись, он с ними заболтался, идет прямо на работу, до вечера. Света неохотно подумала: «Дело житейское», повторила бутерброд с кабачковой икрой и отправилась в издательство. Все-таки Димина вахта кончилась, и им суждено было увидеться часов через одиннадцать. В редакторской, в шкафу для писчебумажных мелочей она нашла солидный, на ее взгляд, блокнот и новую ручку. Сначала хотела с синим гелевым стержнем, но потом решила, черный будет лучше. Погладила бумагу длинным, кое-как самостоятельно наманикюренным ногтем. И медленно вывела красивым округлым почерком: «Новый настоящий роман». Редактор – Светлана Лыкова. 1. «Я верю, он тоже меня любил». Автор – Елизавета Алексеева». Усмехнулась и добавила характеристику – «домохозяйка». Она не собиралась выдавать желаемое за действительное. У каждой беллетристки свои читательницы. Каков поп, таков и приход. Нет, какова попадья, таковы и поп, и приход. Все-таки Света выстраивала женскую серию.

Затем она вернулась к фанатичной прачке, оставленной вчера с трусами в руках. Хорошая штука книга – за ночь вода в тазу не остыла, героиня не посинела от холода в бикини – вспоминала себе, как лютой зимой столкнулась с молодым человеком напротив дверей теплого кафе. Поднаторевшая в чтении Света быстро добралась до эпилога. То, что ей и надо было, – история знакомства, близости и расставания мужчины и женщины, то есть нормальной любви. Не без труда перешедшая к сути дела Алексеева была искренна, яростна и, главное, купалась в том же ликующем духе – я все могу. Горе рвется из меня не пьяной бравадой перед девчонками, не нудными жалобами маме, не ложью новому парню, но трезвыми, честными и связными предложениями. У Светы на языке, правда, вертелись обороты, вроде «доверить мысли бумаге» и «письменно выразить чувства», да ведь нет в мире совершенства. Редакторской возни предстояло много, но девушка трудностей не боялась. Ее больше страшило их отсутствие. До зрелости, когда впервые хочется покоя, недолгого конечно, было еще далеко.

Молодость, непуганые амбиции и жажда геройских свершений были и причиной очередной головокружительной удачи – она нарвалась на второй «свой» роман. Точнее, машинально открыла файл некой Жанны Аранской. В любой другой день передохнула бы от текстов, настолько Елизавета утомила. Но Нинель Николаевна и Павел Вадимович солидарно отсутствовали, телефон благородно молчал. И, чтобы преодолеть искушение удрать пораньше (вдруг Дима уже собирается к ней), младший редактор занимала себя чем авторы послали. Поговорка: «Не везет в игре – повезет в любви» справедлива только для людей не старше тридцати пяти лет. Судьба часто предлагает им выбор – либо деньги, либо нежные чувства. Будто примеривается, чего забавнее будет лишить навсегда. С матерыми особями ей все ясно. Их предназначение не дерзать, а приспосабливаться.

Света фортуну еще интересовала. Поэтому и был задействован обратный вариант: «Не везет в любви – повезет в игре». Стоило ей поцапаться с Димой, как в виде компенсации нашелся роман «Доверчивая идиотка на выданье». При чем тут азартные игры? А чем еще можно считать книгоиздание в двадцать первом веке? Как минимум лотереей.

Синопсис обещал повесть о том, что расплата за все неминуема. Но Жанна без ложной скромности заявляла: авторский вклад в мировую литературу ничем не измерить. Кто до нее брался точно определить, куда платить – мимо кассы или в ее окошко? После-то косяком попрут, эпигоны… Света чуть было не простилась с ней, не заглядывая в текст. Еще не хватало автора с девизом: «Не смейте меня оскорблять, я не истеричка! Я – настоящая психопатка».

Судя по названию и содержанию, роман был идиотским. Но нахальная сочинительница зацепила младшего редактора первым же абзацем. Ее героиня вспоминала, как летом пятилетней девочкой скучала по родителям в деревне, пока они отдыхали от нее на юге. В субботу почти каждый двор наполнялся городскими родственниками, желавшими покормить комаров, нарвать в огороде зелени и знатно выпить под шашлыки. Однажды ребенок безмятежно играл возле печки в куклы. Вдруг в сенях раздался шум. И следом за ним в комнату ворвался молодой лохматый загорелый пьяный дяденька в одних шортах. Не только футболки, шлепанцев каких-нибудь на нем не оказалось. За ним подтянулись двое собутыльников, еле державшихся на ногах. И бабушка с дедушкой, которым тогда, в голове не укладывается, было по сорок пять. Героиню напугало, что у бабушки из горсти тонко и медленно сочилось пшено. Вероятно, она кормила во дворе кур. И набег приезжей пьяни был таким опасным, что рука не высыпала птице зерна, а сжалась в кулак. Да еще дед осуждающе бормотал: «Как тебя разобрало-то, Валентин». И друзья громко звали: «Валька, идем отсюда, а то все без нас дожрут». От ужаса малышка чуть не заревела.

Но Валька ее опередил. Хрипло рыдая, изливая из красных глаз почему-то не розовые, а прозрачные слезы, он бросился на колени перед замершим стоя с игрушечным чайником ребенком и возопил:

– Ой, вот ты какая! Большая уже!

Его крики сделались неразборчивыми: что-то о женской подлости, о том, что она могла бы быть его дочерью и что ему все равно, кто ее отец, главное, он вечно будет любить мать… Потом он начал крепко, до реберного треска, обнимать ее и долго, противно, мокро целовать в губы. Она заголосила, как машина скорой помощи. Валька, кажется, слегка протрезвел. Отстранился, полез в раздутые карманы шортов. Вытаскивал множество конфет в блестящих фантиках и совал девочке. Но та прятала руки за спину и орала – шоколад устилал пол.

Его, наконец, оттащили и изгнали, а ей объяснили, что когда-то Валентин, соседский пацан, ухаживал за ее мамой. Жить без нее не мог. Но ушел в армию, а мама, не будь дура, рванула в город и поступила в институт. И вот до сих пор мужик по ней сохнет и в разум не входит, хоть гуляет в ботинках по асфальту, а не месит сапогами деревенскую грязь.

Она сказала, что утром видела дядю Валю на речке с тетеньками. Все они хохотали и играли в догонялки.

– Точно, он в этот раз целую банду привез. Ну, так что ж ему теперь делать, раз наша его не дождалась, – оправдал взрослые игры дед. – Пойду косу доточу.

Бабушка мигом замела пшено в совок и убежала в огород. А потрясенное дитя сгребло конфеты под стол и залезло под него же, от греха подальше. В головенке бродили слепые и глухие зачатки каких-то мыслей. Оно не заметило, как уснуло.

Малышку разбудил дед, когда осторожно извлекал из убежища. За окном был поздний вечер. Бабушка причитала, что они искали внучку, всю деревню обегали, но отогнуть скатерть не догадались. И вдруг воскликнула:

– Господи, ты все конфеты съела! До последней! А Валька их, наверно, килограмм высыпал. С животом плохо будет. Только этого не хватало. И ведь не подумала бабу с дедом угостить. Как не стыдно! Будто мы городские сладости каждый день видим. Будто у нас деньги на шоколадки есть. Ведь года в три обещала, что вырастешь и купишь деду пальто, а мне большую шаль. Теперь видно, чего от тебя ждать. Мы-то с тобой последним делимся.

Девочка таращилась на гору разноцветных бумажек и не могла вспомнить, что произошло между ней и конфетами. Но ее наполнял такой жгучий стыд, какого она потом и за гораздо более некрасивые сознательные поступки не испытывала…

Света гордилась Жанной, которая сообщила, что ей двадцать три года. В такие лета еще стесняются своей невольной причастности к мерзостям, творимым взрослыми. Исповедальная проза, ни дать ни взять. Валентин отвратителен, но и бабуля с дедулей – персонажи еще те. Не убили его на пороге, когда невменяемый и лютый рвался в дом. Не вышвырнули, когда начал лапать и обсасывать ребенка. И так попрекнули несмышленую, что на всю жизнь запомнила. Однако это не было пределом авторской храбрости. Далее Аранская детально разобрала поведение бывшего воздыхателя мамы. Он, потеряв над собой контроль от водки, начал демонстрировать загнивающий отцовский инстинкт – приласкать ребенка безнадежно любимой женщины, усадить на колени и тому подобное. А потом без малейшей паузы выдала суть педофилии – экономическую. Нынешние мужчины ленивы и слабы, они не желают зарабатывать на половозрелую бабу и выслушивать ее нелицеприятные отзывы о них. Дети обходятся гораздо дешевле, не сравнивают их потенцию ни с чьей, не гонят на работу, вот и вся недолга. Затем досталось матери, которая когда-то путалась с гадом и алкашом, сама слиняла, а дочь испытала шок, какого миллионы детей не испытывали, потому что их не бросали в гребаной деревне, а брали с собой на море. И наконец, бабка с дедом были охарактеризованы как законченные подонки – жадные, завистливые, невежественные. Они, ни много ни мало, посмели обвинить ребенка в нищете советской и российской глубинки. И убили детскую непосредственность, выкосили самооценку, которой уже не дано было подняться выше места среза, а оставалось лишь засохнуть на корню.

Дипломированный филолог-русист пробормотала: «Ну, ни хрена себе». А Жанну несло дальше. С одной стороны, с годами она убедилась в том, что здоровый мозг «работает» с неприятными воспоминаниями, ослабляя их. Теперь она была скорее зла на тех взрослых и чувствовала отвращение не к каждому из них, а ко всем пьяным в хлам, независимо от пола и возраста. С другой стороны, кто знает, каковы отдаленные последствия того случая. Встретишь хорошего, доброго, любящего мужчину – свою безоблачную судьбу. И вынуждена будешь с ним расстаться, потому что тебе противны станут его ласки и невыносим вид на коленях перед собой. И ведь не догадаешься, что он неуловимо похож на, казалось бы, прочно забытого Вальку. Или будешь орать на мужа, чтобы надел тапочки и ни-ког-да без них на глаза тебе не попадался. И с чистой совестью поклянешься: твоя ярость вызвана беспокойством о его здоровье. Но никогда не отдашь себе отчета в том, что когда-то какой-то мудак ворвался в комнату босиком и напугал тебя до полусмерти.

В отличие от нерешительной Елизаветы Жанна перешла к основному сюжету без задержек: «Время шло. Как-то она уныло отпраздновала Новый год в компании сверстников, которые почему-то воображали себя ее друзьями. Этим мечтателям все еще удавалось обманывать докторов, будто они психически здоровы. Но скорее всего, врачи давно поставили им истинный диагноз. Просто не хотели оформлять инвалидность по душевным расстройствам такой куче народу. Обслуживают себя в быту, не кидаются на окружающих, и на том спасибо. С таким настроением и багажом детских горестей в подсознании она и встретила его в кофейне…» Правда, тут крутая беллетристка решила похвастаться даром стихосложения. И заставила героиню быстро припомнить зарифмованное утром. Младший редактор испугалась, что начнутся мистические дела – предчувствия, видения. Но, презрев все условности, Аранская непосредственно вставила в роман свое то ли лучшее, то ли единственное на сегодняшний день:

Мой белый пес проносится сквозь волю

Прогулки поздней.

И вновь домой – терпеть собачью долю

И рабства козни.

И изнывать до будущей прогулки,

Наевшись вдосталь.

И вспоминать кривые переулки

Под заумь тоста.

Под шум застолья дружеского слишком

Он рыкнет глухо,

И оглядит с тоской мое пальтишко,

И вздернет ухо.

А люд уйдет по улицам пустынным

В мехах и коже.

Да будет путь ваш глажено-простынным,

Храни вас Боже.

Мой белый пес посмотрит исподлобья,

Не смея верить,

Что я, его убогое подобье,

Направлюсь к двери.

Что позову в ночной простор бескрайний,

Всевластье снега.

И там сотрутся призрачные грани —

Мы будем бегать.

Мы будем прыгать, чтобы провалиться

В снежинок орды.

И Бог, смеясь, запомнит наши лица

И наши морды.

Света только раз вздрогнула – на глажено-простынном пути. Ау, Елизавета Алексеева! Потом ничего, даже растрогалась. Оставалось надеяться, что у героини есть собака и ей предначертана какая-то роль во взаимоотношениях любовников. Девушка ничего плохого не видела в засилье живности на страницах романов. Тут у нее была собственная теория. Звериный мозг – это резерв природы на случай гибели людей. Псины навсегда вошли в нашу жизнь, потому что избавляют от одиночества. С ними общаются, с ними идеально дружат. Так что у этого человечества в предках ходили обезьяны, у следующего – обязательно будут ходить собаки. Естественно, про них пишут те, кому дана сильная интуиция.

Света придвинула раскрытый блокнот и начертала: «2. «Доверчивая идиотка на выданье». Автор – Жанна Аранская – «интеллектуалка». Вторая строчка преобразила листок. Возникло ощущение, что серия уже материализовалась. Девушка удовлетворенно кивнула рукописной странице и вернулась к откровениям начинающего автора.

Она успела получить массу информации о высших учебных заведениях родины. Проглотила уничижительные отзывы о преподавательском корпусе как части нелепого Российского государства. Немало всякого почерпнула из главы про обмен взглядами и улыбками на разных этапах отношений мужчины и женщины. Узнала, что по мере сближения влюбленные испытывают непреодолимое желание обновить гардероб. Усвоила, что выбор позы в сексе неслучаен. И не поняла, как Жанна ухитрилась толково описать зарождение любви в двоих конкретных людях, безостановочно ругая действительность и понося свой тупой народ. Света назвала бы ее стиль журналистикой на грани приличий. Но грань эту то ли циничная дурочка, то ли наивная умница не переходила. У ясной Алексеевой случались трогательные попытки выразить невыразимое: «Она не соображала, куда и зачем бросилась. И вдруг с разбега налетела на упругую горячую преграду сгустившегося воздуха, который не втягивался в легкие. И обожглась. И задохнулась. И остановилась». Героиня Аранской натыкалась только на прохожих, мебель и стены, потому что часто глушила зеленую тоску белым вином. Зато оказалась чувствительна к мелочам: «Она, не глядя, взяла с тарелки фрукт. Это был персик со свезенной кожицей, до омерзения похожий на только что ободранную коленку». В общем, старались девочки, и младшему редактору это было приятно.

За час до конца рабочего дня Света была полным сосудом. Избыток сведений разве что из носа не изливался. Во всяком случае, кое-какие предвестники насморка вынудили ее сохранить и закрыть рукопись «своего» автора. После близкого контакта с носовым платком девушке стало легче, хотя голова была тяжелой. «Я, кажется, простудилась», – догадалась она. Как было не поблагодарить эрудированную Жанну, которая, заикнувшись о каком-то недомогании героя, долго рекомендовала читателям употреблять противогриппозные лекарства «при первых симптомах заболевания», иначе – гибель в корчах. Младший редактор послушно бросила в стакан с водой громадную таблетку шипучего аспирина и жахнула залпом. Через десять минут ей уже хотелось сделать какое-нибудь добро людям.

Она тут же отослала Нинель Николаевне роман, идеально подходящий ее «серии со странностями». Жили-были двое прекрасных юных любовников и не ценили своего счастья. Расстались, окольцевались, притерпелись. И вдруг каким-то роковым образом их начало выносить друг на друга. Они сталкивались в школе – дети учились в параллельных классах, в египетских отелях летом и в автобусе, везущем туристов в Чехию, под Рождество. Горемыки маниакально стукались лбами в офисных коридорах, барах, ресторанах, театрах и даже на народных гуляньях. Каждая встреча пробуждала разные чувства – от ненависти до страсти. Иногда они, не совладав с нервами, дебоширили в общественных, преимущественно заграничных местах. Чаще боролись с искушением изменить вторым половинам. Один раз забыли о морали и нравственности и так оторвались. Но потом выяснилось, что каждому в его постели снился один сон. Заканчивался этот бред начинающей климактерички сценой сцен: они, не так давно похоронив законных супругов, движутся с боковых кладбищенских аллей на главную, где неизбежно снова окажутся лицом к лицу. А на дворе стоит золотая осень.

Света упорно делала вид, будто до нее еще не дошло, что требования коллег были шуткой. Посмеялись над новенькой? Отлично. Получите! Хотите – читайте, нет так нет, ваши заботы. А она молча разгребает самотек и никого не обделяет текстами. Павлу Вадимовичу отдавала все мужские рукописи: их было немного, с женским «девятым валом» не сравнить. И авторы не стремились подражать гениям. Слегка злорадствуя, девушка еще раз высморкалась и аккуратно уложила в сумку блокнот и ручку. Но мало кому после спокойного рабочего дня удается выскочить из кабинета раньше, чем телефон поиздевается напоследок. Раздался звонок. Добросовестная труженица сняла трубку:

– Издательство.

– Э… Видите ли… Здравствуйте, – сказал молодой, но глуховатый женский голос.

– Добрый вечер, – намекнула Света.

– Э… Видите ли, – не вняла медлительная собеседница. – Видите ли, на сайте указано, что срок рассмотрения рукописи – три недели…

– И что с заинтересовавшими издательство авторами мы обязательно свяжемся.

– То есть если не связались, мне…

– Не унывать, а посылать еще куда-нибудь. У издателей разнообразные пристрастия. И где-то ждут именно ваше произведение.

Света неожиданно сообразила, что ни с кем не разговаривала вслух много-много часов. Такого еще никогда не случалось. Ее затошнило от отвращения к собственной участи. Этой паузы просительнице хватило, чтобы завестись снова:

– Погодите, девушка! Будьте добры, посмотрите там где-нибудь у себя в списках. Я ведь даже не знаю, дошел ли мой роман по электронной почте. А одна знакомая, она в Интернете печатается, говорит, надо было позвонить, когда отправила. А я не знала, честное слово…

– Кто вы? Как называется роман?

– Я? Лиза. То есть Елизавета Алексеева. «Я верю, он тоже меня любил». В смысле это – название.

– О! На ловца и зверь бежит! – возопила Света, хотя сразу заподозрила, что про неведение хитрушка врала. – Я его только что прочитала. Очень неплох.

– И?.. – длинно выдохнула Алексеева. Но в легких еще оставался кислород, и она повторила рискованный номер: – И-и-и?

Света опомнилась. Ей стоило больших усилий не начать торопливо вилять. В отличие от Елизаветы она стиснула зубы, пару раз глубоко вдохнула через хлюпающий нос и твердо разборчиво произнесла:

– И теперь должна показать ваш роман другим сотрудникам. Мы принимаем коллективные решения. Есть еще маркетинговый отдел, есть начальство. – Она вспомнила постных юристку с экономисткой, свирепо утопающего в роскоши Егора Александровича Пирогова и чуть не заплакала. – В любом случае я свяжусь с вами по почте. Обязательно.

– Значит, я могу надеяться? – промямлила Елизавета Алексеева, для которой все, сказанное после «очень неплох», звучало расстрельным приговором. Она узнавала слова, но никак не могла взять в толк: за что высшая мера?

– Не можете, а должны, – поправила госпожа младший редактор неожиданно для себя окрепшим голосом и положила трубку слабой рукой.

Подобное безобразие знакомо всякой «творческой личности». Стоит сосредоточиться на чем-то нематериальном, уйти в себя и прекратить подавать признаки общественной жизни, как внешний мир начинает с тобой когда тонко, когда грубо заигрывать. Возвращает к реальности и тычет мордой в действительность, провались она. Мистическая ситуация, когда Жанна посоветовала хлопнуть растворимого аспирина и Света тут же ощутила шевеление вирусов в крови, одарила радостью. Ее и под пыткой не назовешь простым совпадением. А звонок Алексеевой, казавшийся поначалу вторым актом милого чуда, хотелось объявить этим самым совпадением, будучи недосягаемой для заплечных дел мастера. Потому что разговор с автором напомнил девушке, что она никто. Автоответчик. Любое другое техническое приспособление. Секретарша, которой золотая медаль и красный диплом обеспечили право играть с телефонной трубкой и бегло просматривать рукописи, выбирая те, что могут быть достойны внимания редакторов. Да она вообще ничто. Не ей окрылять беллетристок, суля им даже мелочь надежды.

Повезло, что не было Нинель Николаевны и Павла Вадимовича, когда она разошлась. Оказалось, счастье – это не только возбуждающая борьба двух любящих намыленных тел за место под душем, но и отсутствие начальства, когда ты превысила должностные полномочия. Оба старших редактора окопались гораздо выше Светы в издательской иерархии. А кроме них и нет никого. И похоже, не будет. Да, Пирогов торжественно благословил ее на ловлю новых романов в самотеке. На открытие авторских имен. Но только один из многочисленных кретинов Аранской понял бы это как разрешение действовать в обход редактора отдела женской прозы.

Бесстрашная девушка трусила. Предположим, сунется она к Нинель Николаевне со своими амбициями и идеями. И услышит про недостаток опыта. Самое обидное, никогда не узнаешь, на самом деле «ее» романы были плохи или матерая Нинель просто выжигает вокруг себя лес, чтобы замечать конкуренток на дальних подступах. «Павел Вадимович строит мне глазки. Не ответить ли ему тем же, не заручиться ли союзником в битве с профессионалкой? Такая специалистка в дамской беллетристике найдет где трудиться до пенсии. Это меня в нормальное издательство возьмут лет через десять. Нет, если она отнесется благожелательно, то кто ее тронет. А если не сможет доказать, что запрещает мою серию в интересах дела, тогда – война», – мучила себя отличница, которой негде стало преуспевать. Она готова была поклясться, что Нинель Николаевна ей симпатична. Помнила, как выслушала жалобы мамы на рьяную молодую учительницу, которая повадилась критиковать ее, и возмутилась: ничтожество, бездарность, на кого замахивается, уволить к черту. Мама, кстати, в праведном гневе убедила директрису, что этой сопливой интриганке в их коллективе не место. Но стоило девушке представить, что ей из вредности не разрешат даже попробовать, как ярость затмевала разум. Самый тяжкий грех – не дать человеку шанс вовремя, когда он чувствует, что горы свернет. Пусть провалится, но тогда сам будет виноват и только тогда станет умнее. И хватит твердить молодым, что владелец рискует своими деньгами. У нормального бизнесмена должны быть отложены суммы на десять проигрышей ради одного выигрыша. «Нинель Николаевна и не пыталась меня разыгрывать, – истерила Света. – Она ясновидящая. Это мы с ней странно встретились и странно разойдемся. Занесло меня сюда беспричинно, а унесет из-за отсутствия перспектив».

Воительница давно заперла дверь и семенила – разношенные босоножки почему-то натерли пальцы – к метро. Она не замечала лета. В мегаполисе вообще только одно время года, определяемое множеством нецензурных слов. Постепенно злость утихла. Но этот океан уже понял, что способен на шторм не по своей воле. Света велела себе подготовиться к бою – изучить все, что редактировала Нинель Николаевна. Потом аргументированно доказать: «Новый настоящий роман» будет востребован не старыми перечницами, а ее ровесницами, которым еще читать и читать до своих первых операций на глазах. И дочерям рекомендовать. Более того, надо создать фокус-группу из приятельниц и дать им рукописи Елизаветы и Жанны. Они ответят на вопросы анкеты, она сделает выводы. И обязательно нужен еще один автор. С тремя способными российскими бабами можно начинать что угодно.

Сотовый вынудил ее остановиться напротив входа в метро. Лера Могулева. Как ее только не «обзывали» с такой фамилией. Монголова, Гоголева, видимо по аналогии с яичным напитком, Мокеева… А непосредственная начальница, Фирдаус Искандеровна, каждое утро вежливо приветствовала: «Здравствуйте, Могулаева». Подруга, единомышленница. Самая первая, самая близкая. Как-то они забежали в супермаркет после шашлыков за городом – джинсы, футболки, кеды. Волосы растрепанные, ногти ободранные, лица нераскрашенные. Пристроились к кассе. А впереди стояла их ровесница-антипод – отмытая, причесанная, наряженная. И чем-то они ухоженному созданию не понравились до того, что оно решилось демонстрировать недовольство их соседством. Разворачивалось на сто восемьдесят градусов и буравило презрительным взглядом, громко требовало не задевать его корзиной, в общем, самоутверждалось. Наверное, часов пять трудилась, бедняжка, чтобы сносно выглядеть. И ее оскорбляло, что кто-то явился в гастроном без столь же тщательной подготовки. Они могли бы гордо игнорировать девицу, но вдруг подруга начала хохотать. Чем больше сдерживалась, тем непристойнее и громче оказывались вылетавшие изо рта звуки, то хрюканье, то ржание. Наконец, задыхаясь, проорала: «Она тут выкаблучивается, а у моей собаки комбинезон из такой же ткани, как у нее платье». Света пригляделась, так и есть. Маленькая очередь, развлекавшаяся напряженным противостоянием трех фиф, захихикала. Девица позеленела и, сжав в правой руке сдачу, левой мощно двинула вперед груженую тележку. Раздался вопль едва не сбитой насмерть бабуси. Народ веселился. Но подруга и не думала раскланиваться, как ни в чем не бывало заговорила со Светой о хлебе и молоке. Непосредственный и скромный она человек. Легка на помине.

– Как живешь? Скорее бы уж наши медовые месяцы кончились, виделись бы почаще.

Они в одно время ушли к мальчикам в съемные квартиры и условились не отвлекать друг друга с полгода. Вчетвером встречались, но болтать без мужчин обо всем, в том числе и о них, почти отвыкли.

– Живу бедненько, но чистенько, – отчиталась Света. – А ты?

– Обо мне после. Остановимся на бедности.

– Да уж, мимо не пройдешь. Я возле метро. Доберусь до Интернета, пообщаемся по скайпу бесплатно.

– Не волнуйся ты, за мои разговоры фирма платит, а для тебя входящий – шаром-даром.

– Тогда сразу поною, а то трясет всю. У меня такие грязные мысли только что возникли по поводу нашего редактора, которая мне ничего не сделала. Я – аморальное существо. И когда успела так низко пасть…

И Света рассказала ей все. Та засмеялась и приступила к исполнению долга растолковать близкому человеку, что он не хуже, чем остальные, и не лучше, чем она сама:

– Ты не забыла, сколько тебе лет? Мы в том возрасте, когда не тайна, что сослуживца можно заложить боссу из-за любой ерунды, оклеветать, расчетливо напортачить и подставить, убить, в конце концов. Разумеется, эти варианты прокрутятся в башке, если конкурент мешает. Если теоретически может быть помехой – тоже. Ты еще веришь, что есть идеальные люди, которым ничего такого в голову не приходит? Заглянуть бы тебе в мысли Нинель про тебя! Девять из десяти, что собственные про нее показались бы не грязными, а образцово чистыми. Мы же люди, мы обречены думать всякое. А делать или не делать – наш выбор. Даже неловко вдалбливать прописные истины тебе. Не вздумай заморачиваться. Я однажды вообще резала живого начальника на куски и бросала их с девятого этажа. Потом оказалось, что все наши галлюцинировали в таком ключе – кто кожу с него сдирал, кто четвертовал. И ничего, жив, здоров, сволочь. Еще богаче стал, еще наглее и отвратительнее.

Могулева была всезнайкой вроде Аранской. Говорила: «Не утомляйте меня описанием торопливых, поверхностных и неряшливых чувств современников. Лучше что-нибудь интересное тонко вклиньте». Вот кто принял бы на ура все авторские отступления. Установив героиню в ванной и дав ей в руку таблетку, Жанна сообщала о противозачаточных так много, что читать про любовь было уже трудно – хотелось бежать в аптеку со списком из романа. Света оценила самоотверженную речь своей адвокатессы, но та не дала ей рассыпаться в благодарностях, вспомнив, зачем звонит:

– Вернемся к «бедненько». У тебя есть гораздо более серьезные проблемы, чем редакторы в занюханном издательстве. Устройся работать в любое место, с кем-то будешь соперничать. Ты не из-за того из-за чего надо паникуешь. Говорить неприятно, но твой дурит тебя, как я не знаю кого. Мы с моим вчера были в гостях у его друзей. И познакомились с девицей, которая работает там же, где и Димка. Представления не имею кем, но явно не шоферит и не слесарит. И знаешь, сколько получает? Девяносто тысяч! А он? Девять? Девятнадцать? Коммерческий директор! Она говорит, они обедают каждый день в ресторане. Так что все его песни о становлении фирмы и бесплатном труде днем и ночью – вранье.

– Родителям отдает? – вырвалось у Светы.

– В наше-то время? Да и они у него не голодающие пенсионеры. Нет, милая, просто бросит тебе немного, чтобы его же завтраками кормила, а остальное – на личный счет. Я так понимаю, что вы живете в основном на твою мизерную зарплату?

– Да, но не забудь, что он платит за жилье. Слушай, может, человек нам на квартиру собирает? – лихорадочно искала приемлемое объяснение девушка. – На свадьбу копит?

– Почему бы не сказать тебе об этом? Не попросить терпеть? Хочет в больничной палате, когда ты загнешься, сюрприз сделать? «Дорогая, постарайся выздороветь, и тогда я транспортирую тебя отсюда не на кладбище, а в элитные апартаменты с заходом в ЗАГС»?

– А вдруг эта девица сама врет?

– Осенило с отчаяния, называется. Зачем ей? Это ты у нас в одних джинсах круглый год. А она прикинута будь здоров. И брюлики модные новые в ушах.

– Папа долларовый миллионер, – боролась за шанс не упасть в обморок Света.

– Не исключено. Только, сама понимаешь, дети богачей не работают за копейки в дешевых лавочках. И не вешаются на любого козла, чуть только его коза отвернется или зазевается. А она явно озабочена поисками мужа.

– Как ее зовут?!

Подруга сбавила азартный тон:

– Пока не скажу, извини. Нет, остынешь, будут тебе имя, фамилия и отчество, клянусь. А то явишься домой и устроишь скандал с мордобоем. Сейчас успокойся, проанализируй все. Спроси у Димки, как фирма развивается, когда там начнут платить по-человечески. Уснет – поройся в карманах. Только с чувством и расстановкой. А то у меня знакомая во внутренний пиджака лазила и неизменно извлекала тертый бумажник с шестьюстами рублями. Эта постоянная сумма ее и напрягла. Однажды додумалась в заднем брючном пошарить – нашла кредитки и три тысячи долларов. Представляешь? Мой свои материальные тайны скрывает между паспортом и обложкой. Тоже контролирую, пока молча. Я к тому, что нечего быть слишком щепетильной в наше время. Пошлость оказалась совсем не тем, что мы ею называли.

«Не хочу я лазить, шарить и контролировать», – хотела закричать Света, но гортань была раздавлена новостями, как и все остальное в теле. И только покалывало изнутри то тут, то там, будто под кожу налили сильногазированной минералки. Да еще чесались глаза.

– Эй, ты жива? – окликнула подруга. – Сдвинься от края тротуара, покрепче обхвати фонарный столб и успокойся. Легче?

– Да. Неприятно, конечно. Но разобраться надо. Спасибо тебе.

– Не за что. Мы говорили о выборе, что делать, чего не делать. Думаешь, мне в радость носить плохие вести? Но смотреть, как ты выдыхаешься, знать, что тебя обманывают, и не предупредить? Это немыслимо для порядочного человека.

– Я все понимаю. Спасибо, – повторила девушка и мысленно удивилась: «Я выдыхаюсь? Это заметно? А самой кажется, что счастлива и перспективы дивные».

– Ладно, отдышись, возьми себя в руки…

Она еще какими-то бодрыми словами напутствовала, но Света уже отключилась. Бывают же такие дни. Она вспомнила, как в романе Елизаветы Алексеевой случайная попутчица исповедовалась героине: «Жизнь – зебра? Тогда моя черная полоса длится так долго, что я уже и намека на белую за спиной не вижу, когда оборачиваюсь. И впереди темно. В природе встречаются зебры-уроды? Мутанты? У меня явно такая лошадка». И жалкий енот-полоскун в человеческом обличье поучал: «Зебра – это не в смысле животного, а в смысле пешеходного перехода. Во-первых, асфальт серый, а не радикально черный. Во-вторых, мы несем ведро с белой краской и кисточкой и сами рисуем полосы». «Ясно, меня уже лет десять назад машина раздавила, а я и не заметила», – прозрела собеседница.

Слова «машина раздавила» вернули Свету на улицу. «Не дождетесь», – суровым шепотом пообещала она, не зная, кто и чего именно.

6

Едва в издательстве Света начала читать откровения Жанны, как внутри ее мягким теплом расстелилась гордость. Какой верный подход к серии женских романов она избрала. Тепло начало казаться жаром сауны: она видит перспективы молодых авторов. В метро девушка уже не исключала, что так ощущался подъем температуры. Думала: «Люди, пожалейте врачей. Разве можно быть счастливым, зная физиологические причины всех реакций своего и чужого организма? Вы истончены, вас постоянно знобит, а эскулап скалится: «Железа не хватает, ешьте яблоки». Нет, каждую причину нужно изобрести и раскрасить фантазией. А с чего это я призываю народ сочувствовать докторам? С того, что боюсь, как бы завтра не пришлось тащиться в поликлинику, где очереди и хамство. И попробуй раскрась фантазией это». Действие аспирина кончалось, голова тяжелела, нос опять забился и вынуждал дышать ртом, но девушка упорствовала в потребности размышлять. Вернее, как все городские невротики, не умела опустошать голову от мысленного хлама.

Продолжила, хотя от медиков отцепилась. Итак, она поставила на дебютанток или начинающих. Если бы ее не расстроили звонки Елизаветы и подруги, этот насыщенный текстами романов день в одиночестве мог потом вспоминаться как замечательный. Память умело скомкала бы и запихнула в свой темный чулан недовольство мамсиком Димой и болезнь. Зато отсутствие Нинель Николаевны и Павла Вадимовича высветила бы и разложила на виду. Это было благословение личного начинания чутким космосом, прозрачный намек на свободу действий. Конечно, истории встреч, близости и прощания с мальчиками были почти одинаковы. Зато авторы – во всем разные. Научатся выдумывать, дадут волю темпераменту, и, заставь их потом описать то, в чем обе участвовали на глазах друг у друга и редактора, создастся впечатление, будто они пребывали в разных местах, компаниях, временах и измерениях. У Аранской была явная склонность не только умничать, но и нагнетать страсти. Чего стоила глава о расставании героини с предшественником героя. Ужас, мороз по коже! «Меня лихорадит», – сообразила девушка и с усилием вырвала себя из уже намотанного круга. Не будет она все объяснять научно.

Пусть уж ее лихорадит от описания того, как брошенная молодая женщина спускается в подземку, как толпа часа пик заносит ее в вагон. Она задается трагическими вопросами – почему он переспал с ней ночь, такую же, как множество других их ночей, а на рассвете велел убраться из его жизни, ничего не объяснив. И куда ей идти, в небытие? Может, броситься под поезд, чтобы ни о чем не спрашивать себя завтра, послезавтра, всегда? Но на платформе стоят усталые люди, дети. Им за что ужасное зрелище и отмена движения? Ей-то через минуту уже все равно будет, но пока она видит их лица и представляет, каково это – наблюдать самоубийство. Разумеется, Жанна попутно блеснула знаниями о корнях суицида и мировой истории метрополитена. Но концовка впечатляла. Героиня стояла дома возле зеркала, намереваясь облачиться в ночную рубашку (перечисление всех форм женской груди с кратким описанием, ну Аранская). Она помнила, как ее втянуло в человеческое месиво на Кольцевой, и ничего больше. Даже испугалась собственного отражения – не узнала, богатой будет. Но этот страх вернул ей разум. И вот она разглядывала себя и недоумевала, откуда такие синяки на плечах, на боку, на руках? Что с ней делали сограждане в общественном транспорте? Толкали локтями, пинали, то есть, в сущности, избивали? Наверное, она не соображала, куда двинуться, чтобы они протиснулись к выходу. И чем они лучше мерзавца, который жестоко выставил ее за дверь? И сколько же их, мерзавцев? Поставив своего бойфренда в ряд, отказав ему в исключительности, героиня немного успокоилась…

«Придумывать они ничего не умеют? Все с натуры, все на продажу читателю? – кипела Света в той же переполненной адской топке. – Умеют, заразы, еще как. Я такое узнала о Диме, что, может, лучше бы он меня выгнал. У меня голова кружится, сопли текут, щеки полыхают и ноги ватные. Но я же чувствую – кулак, угол сумки, молнию – все, чем меня утюжат пассажиры. Какие они пассажиры, они животные. Если этот ишак не втянет брюхо, а эта жирафиха не сойдет с моих натертых пальцев, я буду снайперски плеваться в них микробами. Нет, забыться тут невозможно. Жанна просто любительница эффектов, далеко пойдет. Кстати, во всех смыслах, если мои вкусы категорически не совпадают со вкусами Нинель Николаевны. Не надо упоминать это имя всуе. А чье упоминать? Есть в мире хоть одно имя, которое вызывает лечебные, а не гробящие ассоциации?..»

Как только измочаленная девушка поднялась на воздух, имя нашлось – Дима. Спору нет, ее подруга – добрый, хороший человек. Но именно таких легко обмануть всяким прохиндейкам. Охотницы за мужьями всегда лгут, раздувая собственную значимость. Они бесстыдно противоречивы. Любая начинает с того, что представляется высокооплачиваемым специалистом. Если гримаса нового знакомого означает пренебрежение, следует клятвенное утверждение, будто по натуре она жена и мать. Снова не то? Ага, предпочитает чистую интеллигентную работу, чтобы хватало времени на семью. Нет? Да, что ж тебе, зануда, от женщины надо? Объяснил. Невероятный вариант, но, ей-богу, это самое она и есть.

Света решила, что девицу уволили из фирмы за профнепригодность. Или сама сбежала, не желая трудиться почти бесплатно. И стала она проституткой. Или содержанкой. Впрочем, все эти виды деятельности прекрасно сочетаются. Была же у них с подругой сокурсница, которая жила на полном обеспечении бойфренда в его роскошной квартире. Он пахал бизнес-ниву по двенадцать и больше часов. Она притворялась изнеженной лентяйкой, которая спит до часу дня. Затем в полусне что-то волшебное творит с телом и лицом и оживает только к ночному шампанскому в ресторане. А сама преподавала литературу в двух школах за кутарки[1] и обслуживала нескольких мужиков за большие деньги. Что поделаешь, разностороннее дарование, богатая самореализация. Но это явно не про убогую, которая ищет мужа в полузнакомых компаниях и рассказывает сказки о зарплате в девяносто тысяч, чтобы не возникало вопросов, откуда у нее бриллианты. Менеджером заслужила! Хорошим менеджером, изучавшим Камасутру! «Все беды человечества от вранья, – думала Света. – Ну назови ты организацию перевозок упакованной дряни в грязных машинах по колдобинам логистикой, ну пририсуй себе к окладу хоть ноль, хоть два, все равно грузовик останется грузовиком, а ты дурой. И вроде правильно, но рано или поздно транспортная фирма начнет приносить владельцу большой доход, лгунья сходит с кем-то в ЗАГС и сама поверит, будто до замужества делала отличную карьеру. И, главное, никогда не узнает, что своим безответственным трепом оставила на чьей-то дружбе царапину неловкости, в чьей-то любви щербинку недоверия. Не жирно ли ей будет? У меня лучшая подруга на свете. У меня самый честный, самый умный, самый красивый, самый добрый, самый щедрый, самый нежный мальчик на земле».

До дома оставалось протащиться еще квартал. Света зябла, но по лбу, как насекомые, ползали увесистые капли терпкого пота. Смахнуть их она брезговала. Но, слава российскому филологическому образованию, девушка продолжала шевелить мозгами. В ресторане директора питаются! Не все, а только генеральный, владелец, Олег. Так у него богатый папа. Он, и работая по блажи дворником, завтракать, обедать и ужинать поедет в кабак на Тверскую. А технический директор Виталик, который лично принимает у автослесарей каждую машину, ходит в таких джинсах, что от него бомжи шарахаются. И коммерческий директор Дима является из офиса совсем голодным, что ни молодым обменом веществ, ни беготней то за заказчиками, то от них этого не объяснишь. А ужины и завтраки его ждут очень скромные. Даже если он скрытый безумец и задался целью уморить голодом женщину, то себя, много зарабатывая, пожалел бы. Защитнице любви еще не доводилось видеть сумасшедших, которые планомерно действовали бы себе во вред. Таких, и только таких держат в психушках. Кстати, невооруженным глазом видно, кто что ест. Олег вальяжный, франтоватый и полноватый, а Виталька с Димкой юркие, ободранные и тощие. Кроме того, и Олег, и Виталик бывали у них, угощались за их столом, знали их вещи. В этом кошмаре можно дорассуждаться до того, что все трое в сговоре и проводят над ней какой-то чудовищный эксперимент. И Дима каждое утро бежит не в офис, а к маме. Переодевается там в дорогой костюм, завязывает на шее французский галстук и в служебной иномарке катит на работу. А вечером делает то же в обратном порядке. Разве это не может быть правдой? Нет, скорее паранойей.

Свете опротивела эта тема. Как все стройняшки поневоле, она долго внушала себе, что легче не заходить в магазины и держать холодильник пустым из-за отсутствия денег, чем бороться с искушением возле залежей жратвы, когда сумку распирает толстый кошелек. А когда в ладонь просится карточка, еще хуже: неосязаемые траты самые разорительные. Наконец поверила. И ей не хотелось подвергать эту веру былым сомнениям. Оставалось заняться подругой Могулевой. Она всегда мечтала выйти замуж и сменить фамилию. Говорила, что больше не в силах отвечать на вопрос, кто такой Лева и что она ради него может, с виду нормальным половозрелым мужикам и бабам. Надо же, ей организация позволяет безлимитные телефонные разговоры. А в издательстве рабочие мобильники есть только у владельца и юриста. Считается, что даже экономист перебьется.

Им необходимо было чаще видеться. Мужчины мужчинами, налаживание быта своим чередом, но зачем друзей терять. Света успела поблагодарить Леру за заботу, но не сказать, насколько шокирована. Не вероломством Димы, а заскоком подруги. Неужели она действительно опустилась до того, что шарит по карманам своего парня? Одна надежда, ляпнула, чтобы облегчить униженной женщине рывок из порядочности в сволочизм. Мол, если тебе никуда не деться от проверки сведений обыском, то я с тобой. Она всегда презирала баб, которые удерживали мужиков любыми способами – делали вид, что забыли про измены и рукоприкладство, терпели хамство и детей этому учили. Высмеивала тех, кто разыскивал своих гуляк по барам и тащил домой на горбу, ехал на окраину города после классического анонимного звонка: «Ваш муж сейчас ублажает любовницу по адресу…» Говорила, что ржа подозрительности деформирует личность, разъедая душу. И, если нет доверия, партнера надо бросать немедленно. Твердила о самоуважении как основе основ. «Та» подруга рассказала бы мужчине о встрече с избыточно получающей девицей, выслушала его комментарии и доверилась своему шестому чувству – искренен он или нет. Что с ней творится? Как она выразилась: «Пошлость оказалась не тем, что мы ею называли»? А чем? Неужели желанием употреблять слово «пошлость»?

Света вошла в квартиру. И сразу же из прихожей увидела кухонный стол с букетом ромашек, огромной пиццей и бутылкой вина, а рядом счастливо улыбающегося Диму. Она заплакала. Ненавидела себя за эту демонстрацию своих мук, но остановиться не могла. Любимый человек испугался, потом кое-как выяснил, что у нее температура, растворил в кипятке какую-то гадость, напоил, закутал в плед, уложил на диван. Но она вскочила и принялась искать маску по ящикам. Нашла, закрыла половину лица и смело бросилась к Диме. Он сорвал с нее одноразовую бумажную гарантию избежать заражения и начал целовать как бешеный. Света сопротивлялась, хрипя, что он заболеет и она себе этого не простит. Но парень клялся в готовности хворать с ней, сколько оба выдержат. Горячие, попеременно теряющие сознание, они будут любить друг друга вот на этой простыне (быстро расстелил), вот на этой подушке (точно бросил в изголовье), вот под этим пледом (она сдернула с себя шерстяной клетчатый утеплитель). Им будет казаться, что еще одно движение, и они умрут, но как будет хотеться испустить дух вместе, чтобы смешался и стал единым.

Учитывая то, что девушка нафантазировала об извращенном эксперименте над собой, после таких Диминых слов надо было выползать из дома на лестничную клетку, царапать ногтями соседскую дверь и звать на помощь. Но она увлеклась идеей совместной гибели в оргазме настолько, что не заметила, как они оба разделись.

Потом Дима грел пиццу и откупоривал бутылку. Влюбленные ели, запивали, снова падали на диван. У Светы создалось впечатление, будто он что-то с ней празднует. Свой беспрепятственный уход на ночь? Свое возвращение? А этот ласковый мальчик действительно пас брата или отдыхал от нее? С кем? Где? Через минуту она забывала о своих подозрениях. Но они успевали превратить наслаждение в удовольствие, радость в веселье, четкую надежду в расплывчатую мечту, а благодатное отсутствие суетных мыслей в тупость. И наконец, уткнувшись в плечо спящего Димы, закрыв глаза, она вспомнила, как они впервые поругались. Он не принес картошки, за которой она попросила его сходить. Обычное дело – надо бульон заправлять, а в корзинке для главного овоща пусто. Человек вроде бы понял про срочность, но шлялся по магазинам два часа, разыскивая батарейки для своих часов. Уязвленная Света кричала, что он эгоист, что его любовь – всего лишь слова, а когда надо делом доказать… Дима слушал молча и вдруг заплакал настоящими крупными частыми слезами. Перепуганная скандалистка бросилась в кухню и вернулась с миской недоваренного, так и не дождавшегося картошки борща. Зато в него вывалилась целая банка сметаны – рука дрогнула. Она умоляла парня есть, тыча в сжатые губы обжигающей ложкой. Но он отворачивался. Света пала на колени, старалась его обнять. Он вырывался. Она просила прощения. Клялась в любви. Дима не скоро вытер лицо салфеткой. И растерянно, вряд ли понимая, какую бурду жует и глотает, отобедал. Теперь, когда время приглушило обиды, даже Свете казалось, что то варево было слишком жестокой местью за забывчивость. Но тогда Дима сказал: «Вкусно». Потом: «Спасибо». И опять всплакнул.

Девушка нащупала на тумбочке разовые платочки и хорошенько высморкалась. О, как легко стало. Оказывается, чтобы успокоиться, надо было не страдать, а прочистить забитый нос. «Мужчины и правда все странные. И все разные. Димка отказался есть со мной из одной сковородки нашу первую яичницу. Извинился и попросил для себя тарелку. А ведь мы уже целовались. Зато сорокапятилетний уникум подружки настаивал на том, чтобы она чистила зубы его щеткой, когда они еще только за руки держались». Света улыбнулась завихам противоположного пола. И через секунду уже спала.

Утром она проглотила капсулу, сулившую избавление от насморка и головной боли часов на двенадцать. И по дороге в издательство думала о Жанне Аранской. Была в ее жажде делиться с читательницами всем, что сама узнала, какая-то общественная значимость. Например, люди беспокоятся из-за того, что полстраны сидит на алкоголе и наркотиках. И никто не вопит от ужаса: остальные давно впали в зависимость от ударных доз парацетамола. А они разрушают печень хлеще, чем водка. Народ употребляет быстрорастворимые действенные порошки и таблетки килограммами, едва заподозрив, что переохладился. И дней через десять снова недомогает. Возникает ощущение, что симптомы гриппа – это похмелье или ломка, когда в крови заканчивается главная составляющая парацетамола – аспирин. И ни один доктор с некоторых пор не заикнется, что при респираторно-вирусных инфекциях жар сбивать нельзя. И работать, и ходить по улице тоже. Нужно вылежать пластом без лекарств несколько дней. Нажимать на теплое питье. Вот тогда естественный иммунитет не даст заболеть долго. Но молодые воспринимают больничные как одну из легенд советского периода. Кто рискнет уходить на них по первому требованию организма, когда на дворе лютует ущербный российский капитализм. А лет через десять начнутся последствия. Вероятно, на этот случай лекарства от болезней печени рекламируются не менее настойчиво, чем от «простуды». «Выхода и выбора нет, Жанна, – иду отвечать на звонки и читать твой роман. С полным осознанием того, что сама буду виновата в старческих болячках», – думала Света, которую немного знобило. И никаких сил не было. Тем не менее она шла – упрямый скромный пример непостижимости человека.

Вскоре проклятая капсула, растворившись в желудке, настолько ее взбодрила, что Света обрела способность к здравомыслию. То есть прекратила укорять себя ерундой, о которой через день не вспомнишь, и сосредоточилась на работе, за которую деньги платят. В качестве необходимого шага к примирению с собой она одобрила давешнее решение завести речь о серии с Нинель Николаевной. Если старший редактор будет спорить, идти к Пирогову. Но в любом случае открывать рот следовало лишь тогда, когда она подготовит замечания авторам и отзывы приятельниц-читательниц. Нельзя отвлекаться воспоминаниями о дрожащем от нетерпения голосе Елизаветы Алексеевой. Долго ждала сочинительница и еще подождет. Ее текст везде был обречен – ни синопсиса, ни личных данных. А ужасающее начало с мытьем полов, глажкой и стиркой? Не начни Света с середины романа, она тоже удалила бы его из компьютера через пять минут, чтобы места не занимал. И подтвердила бы вчера худшие Елизаветины опасения, что издательству ее шедевр до лампочки.

Еще раз перебрав в уме вкусы и интересы знакомых молодых дам – не называть же их «мои девчонки», все-таки будут соучаствовать в виде фокус-группы в большом деле, – Света разволновалась. «Домохозяйки» и «интеллектуалки» при условии, что Жанна выдала «новый настоящий роман», маловато. Ей не хватало автора смелого и бесшабашного. Чтобы не умела, принципиально не желала оглядываться назад. Дескать, сама я многое прочитала, а теперь расскажу вам свою историю. Заранее не благодарю. Трепещите. Сколько времени займут нудные поиски третьей беллетристки, от девушки не зависело. Но на короткий срок надежд было мало. Света оценила длительность забега как марафон. И взбунтовалась: «Романы ведь какие-никакие, а будто тряпки перебираешь, силясь найти нужную. И чувства те же – интерес, азарт, раздражение, тоска. Уволюсь. Двину в мамину школу преподавать литературу. Буду из года в год талдычить то, чему меня саму научили, и оправдывать свое существование хоть одним ребенком, которого увлекла. Но я не подвижница. Я хочу участвовать в «создании портрета современности». Нет, уже не хочу. Что остается? Уволюсь. Выйду за богатого занятого дяденьку и страстно предамся шопингу. Если учесть, что редакторство, учительство и скупка шмоток вызывают одни и те же эмоции, это не худшая карьера».

Честно говоря, для Светы жить означало утверждать в мире собственное, а не чужое представление о себе. Добиться того, чего хочешь, а не получить, что дадут, – это счастье. Она была не прочь нищенствовать на старте. Но в желанном результате не сомневалась. И вдруг обычное повышение температуры, короткое отсутствие самоконтроля выявили, что она не исключает провала. А сегодня стало ясно, и путь отступления уже намечен. В школу, где правила взрослой игры знакомы с детства. Или к обеспеченному мужчине, чтобы ничем, кроме семьи, не заниматься. Во всех этих открытиях настолько не было ее желания и воли, что девушка растерялась. Получается, не все неудачники сами во всем виноваты? «Как не стыдно? Крохотное издательство, люди на глазах, весь материал в твоем распоряжении, и ты сдаешься? Это – твой предел, вечная отличница? Устала? А ведь еще не трудилась по-настоящему», – зло подумала девушка. И ворвалась в редакторскую.

– …я стала чувствовать возраст. Здравствуй, Света. Какая-то ты взбаламученная. Так вот, с недавних пор выводит из себя, когда продавщица сковородок, девочка неразумная, объясняет мне, какая из них лучше. Когда в магазине меня учат выбирать подушку или распознавать натуральную кожу. Причем я их ни о чем не спрашиваю, а они несут чушь – знания их почерпнуты из рекламных листовок. Так и хочется рявкнуть: «Посмотри, кто перед тобой, сколько мне лет. Я сама могу дать кому угодно консультацию любой сложности по всем аспектам материального бытия», – говорила Нинель Николаевна Павлу Вадимовичу.

– Милая моя, не видят они, сколько тебе лет, поэтому и обслуживают как молодую хозяйку, – галантничал он.

– Не льсти, я не только про вещи, но и про себя все знаю, – махнула рукой Нинель Николаевна. – Мама в ее пятьдесят меня просто изводила бесконечным «скоро я умру… Мне недолго осталось… Впереди ничего, кроме болезней и скуки». Я еле сдерживалась, чтобы не грубить. Теперь понимаю – она адаптировалась, примирялась с неизбежным. Через сколько-то месяцев вооружилась набившим оскомину: «Жизнь только начинается». И с тех пор о смерти ни звука. А меня всего лишь немного задевает, что яйца важно поучают курицу.

«Болтают о такой ерунде, такой малости», – осуждающе подумала Света. Она все еще нервничала и решила погрузиться в самотек. Отвлечется, придет в себя, тогда займется романом Жанны Аранской. Пока же ее бесило даже название. «Доверчивая идиотка на выданье» – претенциозно и глупо. Мерзко заверещал старый телефон. Свете привиделся роскошный аппарат с журчащим, нежно лепечущим звуком в кабинете Пирогова, и она мысленно обругала издателя дурными словами. Очередная беспокойная девица интересовалась, дошла ли ее рукопись. Младший редактор заглянула в компьютер и сказала, что все в порядке. Авторша была расположена к мирной беседе на тему «Как долго ждать ответа», но имела дело с зачерствевшим в муках существом, которое фыркнуло: «Недели три». И положило трубку. Потом встрепенулось и загадало: «А если это моя третья? Посмотрю наудачу синопсис». Но не повезло. «Элементы фэнтези, детектива и триллера в истории непростой любви двух красавиц, жительниц маленького волжского городка друг к другу» подробно изучать не хотелось. Правда, интересно было, городишко обеспечивал лесбиянкам детектив и триллер, а те пробавлялись фэнтези. Или они его третировали, а он уповал на инопланетян. Но этот зуд любознательности можно было вытерпеть.

Свете не удалось скрыть от многомудрой Нинель Николаевны свое загадочное творческое настроение. Она недовольно хмыкала над текстами и ерзала на стуле, как дитя, которому велели рисовать, но запретили подкладывать ногу под ягодицу и чесать карандашом голову. Девушка не замечала своей довольно шумной возни за компьютером. Павел Вадимович, кажется, тоже. Но у него была привычка время от времени отводить глаза от монитора, смотреть на Нинель Николаевну и, если удавалось поймать ее взгляд, кивать. На сей раз редактор отдела женской прозы сама нетерпеливо глядела на него в ожидании контакта. А дождавшись, незаметно показала головой на Свету. Павел Вадимович полюбовался, прислушался и расплылся в улыбке. В таком блаженном состоянии его и застал вопрос:

– Как думаете, господа, литературный редактор – профессия еще агонизирующая или уже мертвая?

Больше терпеть «старшие товарищи» не могли и засмеялись.

– Это у вас нервное? Ее уже кремировали, а я поздравить с юбилеем явилась? – заинтересовалась Света.

– Живем в переломный момент. Сейчас очень много умирающих профессий – техника развивается. От каких-то и названий не осталось, у других названия прежние, но содержание иное, – уклончиво начал Павел Вадимович. – Возьмем в качестве примера золотаря, по-нынешнему ассенизатора…

Девушка истерически расхохоталась, чем вернула коллегам предельную строгость.

– Так, держите себя в руках, – обратилась к обоим Нинель Николаевна, потому что одна покатывалась со смеху, а второй был испуган и явно не мог решить, в МЧС или скорую помощь звонить. – Мне доказывали, что много читать вредно, я не соглашалась, но сейчас готова. Берегись переутомления, Света. Задействую чувство юмора. Серьезно же говоря, редакторство – дело перспективное. После социалистической революции «гнилую интеллигенцию» за кусок хлеба усадили править тексты малограмотных рабочих и крестьян – наступила пора их самовыражения. Постепенно авторы выучили русский язык, начитались классиков и отточили форму своих шедевров. Тогда редакторам вменили в обязанность блюсти идейно правильное содержание. Времена упадка. Казалось, подняться с брюха невозможно. И вдруг последняя капиталистическая революция оживила наше странное занятие. Опять, извините, попер автор от станка и сохи. У него снова с грамотой беда, он снова не образован, не культурен, но, как у людей водится, молчать о своих переживаниях не намерен.

– Мрачная картина, – вздохнула девушка.

– Нет, – возразил Павел Вадимович. – Компьютеризация Европы и Америки не чета нашей. Их телевидение качественней и богаче. А навыков книгопечатания не утратили. И писатели у них есть, и редакторы, и издатели. Да, прибыли упали, но живут. Спрос все так же рождает предложение.

«Прибыль, – зафиксировала в голове возмутительница кабинетного спокойствия. – Надо включить в читательскую анкету фокус-группы пункт: «Сколько вы готовы заплатить за эту книгу в мягкой обложке?» Имей старшие редакторы представление о градусе ее целеустремленности, наверняка завидовали бы. Но им суждено было ознакомиться всего лишь с мечтой:

– Надо залучить в литературу наследников богачей. Гонорары им не нужны, а уровень образования…

– Ниже не бывает, – закончил редактор отдела мужской прозы.

– Как, у этих тоже? – изумилась Света.

Даже Нинель Николаевна недоуменно подняла аккуратные светлые брови.

– Да. Сами посудите. Няня – филиппинка. Школа в Англии. Университет там же, специальность – ведение бизнеса. Когда и зачем им читать русские книги? «Война и мир» самостоятельно лет в десять – двенадцать, представляете? А потом времени уже не будет категорически. Что они знают об истории России? О ее современности? Географии, наконец? Если и станут литераторами, то английскими. На этих, Света, не рассчитывай. Здешние мытарства, кроме своих нищих, описывать некому. И вообще ты предлагаешь регресс. Литература уже была хобби аристократов с имениями.

– Вселенная тоже расширяется, а потом сжимается для нового большого взрыва.

– Устарели данные. Отныне только расширяется с все возрастающей скоростью. В итоге все планеты замерзнут. Им тоже в куче теплее.

Загубив надежду на безболезненное решение проблемы гонораров и отказав космосу в циклическом существовании, Павел Вадимович уставился в текст, надо думать, обреченного россиянина. Нинель Николаевна и Света тоже уткнулись в компьютеры. Девушка благополучно дочитала роман Жанны. Долго ли, умеючи. Поразмыслить над ним не успела – рабочий день в кои-то веки незаметно иссяк. Старшие редакторы ушли первыми. Света замешкалась минут на пять. Она не стала ждать переполненного лифта, решила спуститься по лестнице. На площадке курили ее недавние собеседники. Она активно, он пассивно – веяние времени. Не отступить и не навострить горящие уши был в состоянии лишь неодушевленный предмет.

– Что творится с нашей юной сменой? – задумчиво процедила сквозь дымок Нинель Николаевна.

– Ничего особенного. Самотек затянул. Поначалу всем чудится: вот-вот нарвешься на гения, откроешь великое имя, – быстро ответил Павел Вадимович.

– Ты был столь наивен? Хотя да, в вашем журнале журналов только гениев и искали. А мне не чудилось.

– Нина, Нина, стойкая реалистка. По-моему, девочка пылко разыскивает уникального автора. Или что-то похожее на Франсуазу Саган. Кто знает, что нынешние филологи считают драгоценным камнем в породе. Мечтает собственноручно огранить, отшлифовать, оправить и выгодно продать. Не догадывается, что «выгодно продать» – отдельная профессия. Когда догадается, все сразу пройдет.

Они, по обыкновению, рассмеялись, но звучал смех непривычно горько.

Света зарделась и предпочла душегубку лифта удобному спуску. В голове играли в догонялки слова «всем чудится» и «мне не чудилось». Она каким-то немыслимым образом знала все, что за ними скрывалось всеми людьми и каждым человеком, но никогда не смогла бы даже приблизительно это выразить. Подумала: «Не такое ли всеохватное состояние называют просветлением? Боже, если это оно, то не стоит рьяно практиковать аскезу и годами медитировать. Ничего же особенного». Пустота, в которой все равнозначно, царила в ней секунду. Из этого безликого бесконечного множества что-то должно было выделиться, разрастись и пересилить остальное. И оно не замедлило – чувство крайней униженности. Старшие редакторы знали все про ее поиски. Откуда? Судя по тону, они то ли жалели ее, убогую, то ли высмеивали, глупую. С какой стати? У них-то по паре серий есть. Адское ощущение, будто Нинель Николаевна и Павел Вадимович подсмотрели ее сокровенное, подслушали тайное и посплетничали об этом не с ней, было невыносимо. И самое страшное, люди не дали ей повода возмутиться. Они не подсматривали, не подслушивали и не сплетничали, но непостижимо для Светиного ума видели, слышали и делились впечатлениями. О том, что они вдвое старше, занимаются той же работой и опередили ее во всем на двадцать пять лет, Света не подумала.

«Что нынешние филологи считают драгоценным камнем в породе»! Да то же, что и вы, давешние! Но мир на глазах рушится, чтобы воссоздаться из хаоса заново, человечество не соображает, как приспособиться, а в такую пору откровения даются не литераторам. Но они фиксируют сегодняшнюю личность на память для других, будущих человеков. И что такого, если я очень, очень, очень хочу участвовать в выборе лучших портретов, – оправдывала свое существование девушка. – А вам плевать на все, ретрограды замшелые. В пору расцвета журнала журналов, в огромном ГУЛАГе только и чувствовали. А на воле погрязли в рутине, горизонт утратили, измельчали. И еще смеете пренебрежительно отзываться обо мне…» Нинель Николаевну и Павла Вадимовича позабавила бы эта трактовка их болтовни на лестнице. Но Света, незаметно ретировавшись, отвечала им про себя часа два, когда они уже и забыли, о чем трепались. Вот если бы люди говорили все сразу, вслух, искренно и тактично, насколько интереснее им было бы друг с другом. Но у всех самомнения, самолюбия… Лучше думать и молчать. Только одиноко надумавшись и намолчавшись, можно вытворить черт знает что… И это – жизнь?

7

И это жизнь, и многое другое тоже. Она таким прибоем накатила, столько тины и всякой мелкой гадости в душе оставила, что недели четыре Свете было не до поиска «своих» авторов. Ей все были чужими. Что делать, повадилась философствовать на тему бытия, окунайся в быт. Иначе и разницы между ними не узнаешь. А узнав, не воскликнешь: «Ну и на фиг мне это нужно было?»

В издательстве Нинель Николаевна и Павел Вадимович стали едва ли не предупредительными, вероятно не желая забивать гвозди в гроб ее мечты об открытии новой Франсуазы. Так Свете казалось. Она даже обижаться на них перестала. На самом деле тогда в курилке старшие редакторы безответственно прикалывались. Юмор состоял как раз в том, что опытные циники были не в состоянии поверить, будто молодому филологу в третьем тысячелетии нашей эры интересно копаться в любительских, преимущественно дамских романах. И, горько отсмеявшись, они живо поспорили, что через месяц или через два девушка возненавидит самотек и уволится.

Света добросовестно отвечала на звонки и возилась в электронной почте. Рукописи попадались сплошь унылые. Научный факт – в процессе творчества сочинитель облегчает свою хроническую депрессию. Но всему есть предел: какие-то стадии нужно лечить не компьютерной клавиатурой, а внутримышечными или даже внутривенными инъекциями. Это еще можно было навесить на резиновую совесть российских государственных чиновников – довели людей до неспособности улыбаться даже в вымышленной действительности. Но как быть с недалекостью беллетристок? Создавалось дикое впечатление, что любовные романы тайно пишут монашки, которые никогда не приближались к объекту вожделения ближе чем на километр и ничегошеньки о нем не знают. Они вообще не определились, плоть и кровь он или мираж, наделенный точной, но сильно уменьшенной копией безбрежной и обалденно прекрасной души героини.

Как ни муторно было Свете в те дни, но отличница всегда и везде отличница. Она не поленилась зайти на сайт довольно молодой известной сочинительницы. Испытанный девушкой шок недвусмысленно поклялся остаться в ней до скончания времен. Писательница выложила свои фотографии, сделанные на книжной ярмарке, дескать, участвовала, любуйтесь. Читательницы и сестры по перу глянули и начали обсуждать. «Ой, какое у тебя платьице милое (оно же элегантное, прикольное, классное)». Три раза: «У меня почти такое же было лет десять назад». И один раз: «Точно такое же в шкафу висит». Некоторые ликовали: «Ты такая красавица, так хорошо накрашена». Кое-кто проникал острым взглядом под толстый слой косметики: «Бледненькая, круги под глазами». Львиная доля комментариев оскорбленно гласила, что их авторы сами пишут и никак не могут издаться. Словом, это был тот же кулинарный форум, только вместо расстегая – удачливая гадюка, переборщившая со штукатуркой на самодовольной физиономии и облаченная в тряпье низкого качества. Как женщинам удалось создать именно такой образ горячей лавой комплиментов, Света не поняла. И ни единого вопроса о ярмарке, о книгах, о других писателях. Действительно, впору было увольняться.

Если убогая обстановка редакторской еще способствовала машинальному чтению и даже вялому любопытству к чужим сайтам, которое и было жестоко наказано, то занять себя чем-нибудь путным дома Свете не удавалось. Родители снова отозвали Диму. На сей раз понадобился надзиратель над работягами, занятыми внутренней отделкой не первый год строившегося дачного коттеджа.

– Но почему ты должен там ночевать? – скулила девушка, уже не рискуя упоминать об одиноком взрослом брате.

– Всего пару ночей. Сантехнику привезли. Они пашут допоздна, – объяснял Дима. – Ты же знаешь, сколько времени занимает дорога. Тебе обязательно нужно, чтобы я спал здесь полтора часа и несся на работу?

– Возьми меня с собой. Лето же, я хоть воздухом подышу.

– Я же ношусь с этажа на этаж не приседая и матерюсь не умолкая. Что тебе делать в строительном хламе среди полуголых нацменов? Там из удобств пока лампочки на шнурах и узкий топчан под лестницей. Когда построимся, обязательно будем с тобой ездить. И не на день, а на неделю.

– Но я без тебя скучаю, – всхлипывала Света.

– Я тоже, любимая. Но надо, надо, надо…

Только аврал кончился и Димин папа дозволил сыну личную жизнь, Лера Могулева вскипела инициативой. Она опять позвонила по служебному мобильному. Вероятно, дела у расточительной фирмы шли в гору. «Скоро тоже начнет покупать бриллианты на зарплату, – кольнуло Свету. – Или ее Гера разбогател, а она стесняется хвастаться, зная, что мой всегда на бобах?» Что так, что эдак, было неприятно. Когда-то девушка пыталась устроиться в фирму, управляющую сетью иностранных ресторанов. Семь мальчиков и пять девочек, претендующих на должность референта, явились в изысканный офис. Сначала их всех позвали в конференц-зал и усадили заполнять анкеты. Свету всегда учили раньше давать, чем брать. Поэтому две ее ровесницы и вызвали такое отвращение. Ничего особенного в них не было – малы ростом, выкрашены в блондинок, просто одеты. Но они настырно засыпали сотрудницу вопросами. Медицинскую страховку оформляют? И стоматология входит? Проездной дают? На какие виды транспорта? Ноутбук будет? А какой марки? Сотовый? Тариф? Но пиком, как решила Света, наглости было утверждение: «Надо полагать, в обеденный перерыв мы будем есть в каком-то ресторане сети бесплатно».

И тут же: «А в выходные для своих предусмотрена скидка?» Света думала, обеих выгонят за нескрываемую склонность к иждивенчеству. Но когда какой-то начальник в каком-то кабинете просмотрел бумаги, на собеседование оставили всех мальчиков и только этих девочек. Она сообразила, что кипучую заинтересованность в работе нужно проявлять именно так. Одно мучило, если бы с проездным и льготной едой сорвалось, встали бы девицы, разорвали бы пополам анкеты, ушли бы искать более крутую организацию? Что-то подсказывало, нет, сидели бы и ждали решения своей участи, как все. А Света очутилась в издательстве: ноутбук и телефон свои и зарплаты на их содержание хватает только при диетическом питании. Она много читала про Америку тридцатых – коррупция, преступность, голодная молодежь, нищие старики, безработица – сердце заходится, как похоже на нашу жизнь. Но оно совсем останавливается, если вспомнишь, что это тридцатые годы прошлого века.

А изведшаяся без новостей подруга бодро сообщала:

– Напрашиваюсь в гости. Мы с Геркой притащим большой мясной рулет и небольшой тортик. Оторвемся. Я тут сказала Ане, Кате и Вере, что собираюсь к вам с Димкой. Они прямо завизжали от радости. Тоже придут с бойфрендами, куда без них, выросли девочки. На Аньке – спиртное, у нее друг богатый и пьет, как верблюд, забредший в оазис. Вот пусть себя и обеспечит, а мы примажемся. На Катьке – сыр и колбаса. Верка в последний момент начала крутить хвостом, но, если не передумает, захватит пиццу. Так что кромсай овощи на салат, и все.

«Ей не терпится узнать, что я обнаружила в карманах», – подумала Света. И тихо попросила:

– Слушай, а назад отмотать нельзя? Давайте лучше вчетвером посидим – вы с Герой и мы с Димой. Я не против Ани, Кати, Веры, но парни у них скучные.

– Подумаешь, зато не жмоты. Чем больше сознательного народа, тем тебе дешевле. И опять же, чем многолюднее, тем легче незаметно сбежать на кухню и поболтать. А когда мы собираемся вчетвером, Герка с Димкой постоянно с нами, не отвяжешься.

С этой ее чертой Света мирилась через силу. Лера с детства была умелицей совмещать все возможное. Кажется, тогда это называлось организаторскими способностями. Принцип несложен. Если уж общаться на чьей-нибудь территории, то надо собрать как можно больше друзей и знакомых. Распределить, кто, что несет. Причем бремя друзей облегчалось за счет знакомых, а с хозяев довольно было салатов и уборки до и после вечеринки. К себе она компанию приглашала очень редко. Чаще «девчонки по одной на часок забегали». С годами Света притерпелась. В конце концов, доводы в пользу ее начинаний были железными.

Одна беда: девушка не умела кормить гостей за их же деньги. Ей легче было позвать хоть сто человек и разориться, но в удобное время, то есть после зарплаты. А эта видимость материального благополучия должна была случиться только дней через десять. Пришлось считать рубли и бегать по дешевым магазинам. Но в назначенный вечер на столе были оливье, селедка под шубой, жареная курица и бутылка чилийского вина.

– Молодец, – одобрила подруга. – Как всегда приготовила.

Света тоже себя похвалила, когда увидела извлеченный из пакета рулет весом не более чем в полкило и двухсотграммовую коробку конфет вместо торта. Едва сдержалась, чтобы не ответить: «Молодец. Как всегда принесла». Зато остальные не подвели. Анин парень вошел, шатаясь под тяжестью дребезжавшей бутылками сумки. Сама она, лукаво улыбаясь, несла ведерки с мороженым. Катя не стала размениваться на благородные нарезки, а вывалила на столешницу пару палок колбасы и четверть головки сыра. А Вера, решившая не игнорировать мероприятие, испекла три солидные пиццы. Основы были из покупного замороженного слоеного теста, но начинки – домашнего щедрого изготовления.

Людей в однокомнатной квартире оказалось слишком много. Свете так и не удалось посекретничать с Лерой. Да и не о чем было. Та, еще нарезая сыр толстыми ломтями, шепнула:

– По глазам вижу, что ты ничего не проверила.

– Делай куски тоньше, – попросила Света. – А то они не выдерживают сравнения с эстетически безупречной магазинной нарезкой.

– Так и задумано. Чтобы видно было, все свои. Мы-то и так это чувствуем, а мужикам надо привыкнуть. И еще бонус – пусть откусят, так уж откусят, есть что жевать. А то из-за эстетики глотаем воздух с запахом. А вкуса не ощущаем. Значит, ты не проверила.

– Извини, разочарую. Никак не могу улучить момент, чтобы сразу обшарить карманы, отодрать подошвы от кроссовок, вспороть козырьки бейсболок и подкладки всех курток, а потом снова приклеить и зашить, – вздохнула Света.

– Зачем?

– Вдруг тайники там.

– Да ну тебя, шутница. Такое дело серьезное…

Но похоже, она чего-то такого ожидала. Поэтому отвернулась и легко вонзила нож в колбасу. Застолье было лучшей наградой за разочарование.

В таком составе они встречались не в первый раз. Все уже перемыли друг другу кости: каждая девушка с каждой девушкой и со своим другом. Сулящих катастрофу недостатков, как и раздражающих ярких достоинств, никто ни за кем не заметил, а если и заметил, то не признался. Компанию можно было считать устойчивой, вечеринки предсказуемыми, но не без изюминок, их обсуждения наутро по телефону забавными. Дима называл эти три пары «Светины друзья». «Мои подруги со своими мужчинами, – поправляла Света. – Женщины – основной элемент». Но он, похоже, разницы не видел.

Сначала все шло как обычно – пили, ели.

– Мальчики, не вздумайте говорить о работе и политике, – сказала Аня.

Будто они когда-нибудь этим грешили – не то поколение. Но благодаря подкинутым Интернетом темам общались живо. И почему-то еще живей опрокидывали рюмки. С первым тостом по собственной инициативе выступил жених Веры. Этот красивый, избалованный девками молодой юрист любил привлекать к себе внимание. Казалось, что он опробует на друзьях невесты предназначенные для другой компании фразы, что-то меняя в зависимости от реакции.

– Длинно, будто на солидном банкете. И очень много слов-паразитов, ты не находишь, филолог и редактор? – недовольно шепнула Вера Свете.

– Англичане считают гладкую речь дурным тоном. Она неискренняя, отрепетированная, заранее просчитана для манипулирования слушателями и так далее, – ответила хозяйка, еле шевеля губами и прячась за Диму от испытывающего взгляда тостующего. – А мучительная работа во время спича – паузы, повторы, попытки точнее выразиться – это хорошо. Раз так старается, значит, уважает. Лордам он понравился бы.

– Они правы. Но мы в России. Призваны глаголить, а не бекать и мекать.

– Ну, если призваны, дрессируй дальше. Ораторские навыки можно выработать. – Свету насмешила серьезность Веры. Она улыбнулась, вынырнула из-за Димы и по сердитому взгляду юриста поняла, что ошиблась мимикой. Поспешно опустила уголки губ и ловила нить выступления до самого его конца. Но пропущенного не наверстала.

Парень так долго задавал какой-то невнятный тон вечеринке, что, еще глотая по первой, все уже хотели выпить следующую без дирижера. В итоге, когда Дима предложил танцевать, все были разгорячены больше обычного. И вскоре Света заметила, что по комнате самозабвенно прыгают лишь он, подруга и ее Гера. Остальные курсировали между столом и балконом и продолжали напиваться. Девушка решила на время присоединиться к бродягам. Оказалось, те вели близкие к интеллектуальным разговоры. То есть всякий старался переумничать всех. Света обрадовалась и тоже влезла с какими-то замечаниями по поводу современного искусства. И тут Верин жених мрачно и громко не согласился с ней:

– Ты пьяная и дура!

«Сам такой», – хотела ответить она, ничего, кроме легкого недовольства, не испытывая. Во-первых, что за детский сад, хозяйку дурой обзывать. Во-вторых, степень ее опьянения была явно послабее, чем его. Но два взгляда заставили девушку онеметь. Собственный, мгновенно искоса брошенный на Диму, – уловил, как на ее тираду откликнулся мужчина? Кажется, нет (облегчение), но поручиться нельзя (испуг). И еще Верин: она посмотрела на обидчика с каким-то неподдельным ужасом и прошептала: «Ты что говоришь!»

– Пьяная и дура, – упрямо рявкнул он.

– Прости, Светик, – извинилась Вера и уволокла своего красавца в кухню.

Все это было внове. Света и не догадывалась, насколько ей важно, чтобы Дима слышал о ней от окружающих только хорошее. Особенно от мужчин. А ведь еще пару часов назад девушка могла бы поклясться в безразличии: он ее любит, и ничьему мнению не дано затенить его уверенности в том, что она лучшая и достойнейшая. Но гораздо сильнее подействовал ужас в глазах сокурсницы. Он означал вовсе не потрясение оттого, что ее идеальный жених дурно воспитан. А оттого, что отказал в уме именно Свете, голова которой среди подруг котировалась высоко. Она всегда прекрасно училась, много знала и умела. Ее можно было упрекнуть в прямолинейности, сентиментальности, в чем угодно, только не в глупости. И еще в том взгляде читалось легкое сомнение: вдруг они ее действительно перехваливали?

«Что происходит? – думала Света. – Откуда взялись эти мужики? Они так запросто рушат годами складывавшиеся отношения. И отчего-то мне кажется, что ни одна из подруг не станет доказывать своему голубчику его неправоту. Дура Светка? Ладно, у всех одним комплексом меньше. Пьянь? Будет о чем посплетничать – спивающаяся неудачница есть в любом кругу. И чем больше надежд на нее когда-то возлагали, тем радостней ее жалеть. А ведь я действительно дура. Потому что защищала бы их всех, спорила бы с Димой, реши он вдруг сказать о них гадость. То есть уже защищала каждую, уже спорила». А ее мужчина все отплясывал, громко смеясь от удовольствия. В начале вечера Света им любовалась. Теперь же ей стало одиноко. Так хотелось ему пожаловаться. Но он считал всех присутствующих ее друзьями. И после своей удивительной реакции на хамство нетрезвого гостя она уже не была уверена в том, что расскажет о досадном происшествии.

Раздался какой-то необычный шум, в маленькой квартирке захлопали двери. Танцоры замерли, а потом бросились в прихожую. Света – за ними. Там уже вовсю разбирались. В хлам пьяная Катя висела на шее Вериного грубияна и, рыдая, уверяла, что хочет его. Катин друг отрывал ее от предмета неожиданной страсти, а потом выскочил на лестницу. Вера тревожно смотрела на жениха. Тот поверх своей беспокойной ноши вялыми жестами изображал недоумение. А мог бы сказать коронное: «Она пьяная и дура». Но девица, сломавшаяся на его обаянии, шарме и недюжинном уме, была им пощажена. Оскорбленный любовник вернулся и заявил, что либо Катя уезжает с ним, либо нет. Хрупкая Вера преуспела в том, в чем он спасовал: взяла Катю за шиворот и рывком, ухитрившись развернуть, установила лицом к лицу с готовым снова броситься вон парнем. Утратившая опору истеричка завопила, что никуда с «этим уродливым животным» не поедет. И попыталась вернуться в исходное положение на красивой шее, которое оказалось занятым ловкой Верой. Девчонки окружили Катю и вытолкали ее из дома следом за «животным», которое угрожающе рычало и скалилось.

Все поскучнели и тоже засобирались. Последней ушла стойкая подруга Могулева. Пока Дима с Герой обсуждали, что налить себе на посошок, она исчезла в кухне. Через несколько минут вышла оттуда с набитым пакетом и отчиталась:

– Пиццу забрала, колбасу, сыр, те, что целыми кусками, бутылку текилы и бутылку вина. У тебя полно нарезанного осталось. И море спиртного. Так мало пили, и так всех забрало. В общем, повезло вам, неделю в гастроном можно не ходить. Герка, хватит к рюмке прикладываться, держи сумку. Ребята столько не съедят, а мы поможем, друзья как-никак.

Свету передернуло от ее бесцеремонности.

– Ты забери свой рулет, его даже не разворачивали, и конфеты, их не открывали, – ехидно процедила она.

– Я забрала, забрала, не беспокойся.

Света не впервые задалась вопросом, сумеет ли объяснить маме, почему рано или поздно отошлет выбранное ею дочери в подруги чудовище на три буквы. Лениво подумала: «Но какова выживаемость и жизнестойкость. Каков принцип: дай минимум, возьми максимум. Каково понимание дружбы. «Герка, держи сумку»… Он-то тут при чем? Но с ней не пропадет. И ведь отошью ее, на всех углах будет кричать, что я жадная сволочь. Что существую под девизом: «Чем в таз, лучше в нас». Я, а не она!»

Наконец окончательно протрезвевшая Света и выпивший не меньше других Дима остались одни.

– Вот это эксцесс! – воскликнул он. – Оказывается, и твоим примерным девочкам ничто женское не чуждо.

– Такого еще никогда не было, – смущенно призналась она. – Ты отдохни, телевизор посмотри, что ли. А я быстро уберу наш хлев.

Дима не стал возражать. После другого исхода гостей это покоробило бы сторонницу равноправия. Но ей было так неловко за подругу, так хотелось собраться с мыслями, что она только обрадовалась. И, возясь с посудой, не сосредоточилась на своих неприятностях, но ломала голову над тем, что будет с отношениями Кати и Веры. Бессознательная выходка одной сигналила о том, что у них с другом не все гладко. Другая вызывала больше жалости. Родители Веры были знамениты и богаты. Она всегда боялась, как бы настырные воздыхатели не перепутали ее с отцовским кошельком или материнской славой. И угораздило же эту не слишком красивую девочку потерять голову от обладателя превосходной внешности. Тут уж окружающим все было ясно, хотя на самом деле он ее любил. Света неустанно ей доказывала с глазу на глаз: когда на мужчину с юности бросаются одинаково раскрашенные длинноногие манекенщицы, он, перепробовав всех, жаждет избавления от кошмара – женщину с приятным, несовершенным чертами, но собственным лицом. Вера кивала, однако не успокаивалась. Говорила: «Слава богу, девчонки, на вас я могу положиться. В любой другой компании к нему лезут так откровенно, что хочется всех застрелить». И вот, пожалуйста, Катю бес попутал. Света даже губку в раковину выронила от открывшихся мрачных перспектив. Только Вера со своим юристом подали заявление в ЗАГС. У остальных именно с этими парнями неизвестно чем кончится. А они перессорятся навсегда и разбегутся. Надо как-нибудь помирить девчонок.

Хоть скрепляй кровью договор: «Во имя многолетней почти безоблачной женской дружбы обязуемся не напиваться, не посягать на мужчин, явившихся с любой из нас. Даем честное слово обеспечить вышеперечисленное, усиленно занимаясь аутотренингом и другими приемами самосовершенствования…» Чушь несусветная. Но она была заманчиво похожа на выход.

8

Способность забывать о личных тупиках и искать, и пробивать, если необходимо, выход для других была Светиной натурой. Природа слишком щедро ее одарила, чтобы усомниться в том, что с собой и своими проблемами она справится. А остальные, которым вечно всего не хватало, могли пропасть. Не самая полезная для себя, единственной и неповторимой, черта, но до сих пор она чаще выручала, чем мешала.

Однако времена меняются. Судьба упряма. Не услышишь первый звонок, пропустишь второй, не обратишь внимания на третий, она даст и четвертый, и пятый, и шестой. Пока не усвоишь, что антракт юной свободы между детским рабством и взрослой поденщиной кончился. Понять бы еще, чей спектакль люди принуждены то смотреть, то играть, и дальше можно было бы жить с толком. Разглагольствования о судьбе и авторах действа – удел тех, кто уже ничего не может изменить в себе и вокруг. Да и смысла в переменах не видит. Свете рассуждать про неземное было еще рано. Еще постоянно что-то случалось вокруг нее и с ней. Она еще не успела наговориться о скандале с девчонками, как ей пришлось вернуться к теме «что творится со мной и Димой».

Эта бесперебойная отличница была приучена ценить время. Редкий человек, не из тех, кто ищет себе занятие дольше, чем занимается. Она, скорее, хваталась за лишнее, разбрасывалась, но еще не догадывалась об этом: все казалось интересным, все обязано было пригодиться, если не сегодня, то завтра. Как все целеустремленные люди, Света готова была откладывать удовольствие на «после достижения». В силу молодости поводом для того, чтобы расслабиться, служил не главный успех. Огромный, заслуженный, прекрасный, он пока маячил вдалеке. Удачи на этапах тоже размашисто праздновались. Она была скора на диагнозы и остра на язык, но не любила выяснять отношения, легко прощала и тяжело расставалась. Оптимистичная, веселая девушка, которую не так-то просто было завести в болото мелочности. Но Диминым друзьям это удавалось все чаще.

Он снял квартиру в пятнадцати минутах неспешной ходьбы от офиса. И раз в неделю или две возвращался поздно, часов в десять, в компании Олега и Виталика. Те жили в разных концах города, ездили на машинах, но, вероятно не доспорив о чем-то серьезном на работе, шли к Диме с неизменной бутылкой хорошей водки. А далеко за полночь вызывали два такси и разъезжались. Свете казалось, что в такие дни все трое уже были под газами. Но ее любимый возмущался:

– Что за стереотипы? Видишь троих мужчин, и тебе сразу мерещится пьянка. А ведь соображать на такое количество перестали еще до нашего рождения. Сама посуди, если мы устали и приняли у Олега в кабинете по чуть-чуть, то зачем нам сюда тащиться? Добавлять? Еще по сто пятьдесят? Это же абсурд!

В действительности всякого, кто знает, что основой мужской дружбы является жертвенность без рассуждений, чаще всего провозглашенная после какой-нибудь мальчишеской драки и не выдерживающая даже бытовых экзаменов, эти восклицания не обманули бы. «Простые честные отношения» мужчин исполнены витиеватостей, недомолвок и символов. Но они абсолютно верят в то, что друг понимает все запутанное, невыразимое и зашифрованное без слов. Такую роскошь женщины себе позволить не могут. Так вот Олег и Виталик искренно спасали Диму. Он не слишком умел притворяться трезвым после той самой рюмки в кабинете с особого устатку, не хотел ссориться с только что обретенной и люто ненавидящей корпоративы любого рода девушкой, но и отказать друзьям не мог. И они придумали заваливаться все вместе с бутылкой, пить при Свете и корректно удаляться. Забавно и трогательно: они чувствовали себя героями, совершающими обычный подвиг, а Дима был им до слез благодарен.

Света в этих тонкостях еще не разбиралась, поэтому принимала объяснения любимого за чистую монету. Но что-то много ей всякого стало мерещиться после нескольких визитов двух директоров к третьему. Например, что у Олега с Виталиком есть тайны, касающиеся их общего дела. А Диму в них не посвящают. Или, что выпив у них, эти двое едут не по домам, но куда-то еще. Она говорила ему о своих ощущениях, приводила смутные доводы, которые, честно говоря, по мере озвучивания начинали и ей казаться бредом. Диму они смешили:

– Мы взрослые самостоятельные люди, кто куда хочет, кому куда надо, туда и едет. Зачем обсуждать свои телодвижения? А Виталик у нас прозрачный, как медуза, – все видно. Так же рывками дергается и жалится изредка. Ну любит он прильнуть к начальству и изобразить доверительность. Слабость такая. Нас с Олегом не раздражает.

– Еще бы Олега раздражало, начальство-то он.

– Не скажи, эти проявления особого расположения утомляют.

Защищал он друзей так, будто Света рвалась их убить, если ей не докажут, что они порядочные ребята. И она махнула рукой. Со стороны, конечно, виднее. Но только фасад. Остальное – изнутри.

Другое вытерпеть было трудно. Этот сваливающийся на ее непокрытую голову снег, прежде чем растаять в ночи за порогом, должен был закусить свою водку. Фантазия у Светы была недюжинной, проблем из кухни она не делала и поначалу легко варганила блюда из того, что было в холодильнике. Жарила черный хлеб, натерев корочку чесноком. Пекла за двадцать минут пирог с луком, как хитрая на выдумку голь, заменив в рецепте дорогую сметану дешевым кефиром. Да мало ли на что способна молодая хозяйка ради своего парня. Но постепенно ей это стало надоедать.

– Вы не могли бы прихватывать с собой какую-нибудь замороженную пиццу? – спрашивала она Диму.

– Неудобно, – отвечал он. – Я должен всех тормозить супермаркетом? Время – деньги. И мы на разносолы не претендуем.

– А их у нас и не водится. Но хоть позвонить за пару часов ты мне в состоянии?

– Мы всегда в последний момент решаем. Если тебя это напрягает…

– Что ты, нет, я с удовольствием, – отползала Света. – Это замечательно, что вы дружите, в гости ходите.

Она и не заикалась, что они мешают ей читать рукописи. Сидишь с ними, разговаривают о своих перевозках. Стоит выйти и пристроить ноутбук на край кухонного стола, бегут следом, цветисто извиняются за то, что были невнимательны к такой очаровашке, тащат в комнату и там через пять минут снова обсуждают маршруты и грузоподъемность. А потом еще надо посуду вымыть – Дима после ухода ребят сразу засыпал.

Чувствовалось, что Олег – владелец фирмы, хоть и демократичен, не расположен сближаться с женскими приложениями своих друзей. Виталик был привязчивее. Однажды его развезло, он пришел в кухню за свежим сладким чаем, неуклюже уселся на табурет и сказал, что рад за Димку – повезло с девушкой. Света решила выспросить, на каком любимый счету.

– Так себе работничек, – заявил Виталик, – туповат. Прокалывается часто. Но мы помним, кто у него дядя. Мэрия! Когда-нибудь пригодится. Поэтому и держим.

Один подвиг в жизни Света точно совершила, не обварив его кипятком и не размозжив темя чугунной сковородой. А после того как Дима погрузил храпящего Виталика в такси, устроила настоящий скандал. Требовала, чтобы ноги мерзавца в доме больше не было. И грязного копыта второго подонка по имени Олег тоже. Если они сейчас к Диме так относятся, то что будет потом? Пусть провалятся со своей фирмой, со своей видимостью зарплаты. Пусть поищут себе другого коммерческого директора. Тот будет очень сообразительным и обворует их по полной программе. И вообще, почему этот скот говорит «мы», а не «генеральный держит»? Он партнер, а Дима нет? Так не нужно это от нее скрывать, она не должность его любит.

Ее добрый мальчик только смеялся:

– Завидует бедняга. Олег – богатый наследник, у меня – дядя, а у него только диплом инженера, комната в коммуналке, правда, соседи не живут, и мать пенсионерка. Страшнее всего ему бывает, когда он думает, что Олегу надоест играть в самостоятельность, в малый бизнес, и он уйдет к отцу в большой. Мне родственник обеспечит теплое прибыльное место. Кто и где тогда друг наш Виталик? Душа его кричит. Но завтра он ничего не вспомнит.

– Но что у пьяного на языке, то у трезвого на уме.

– И здорово, что он язык не сдерживает. Не беспокойся, Виталик нож в спину не воткнет. Отличный надежный мужик.

– И ты ему ничего не скажешь?

– Нет, разумеется.

– И Олегу?

– Нет. Олегом, кстати, он тоже недоволен. Стоит перебрать, начинает критиковать в глаза и за глаза. Особенность характера. Но, случись что, глотку за него перегрызет. И за меня.

– Скорее ему и тебе, – не поверила Света, но Диминой уверенностью заразилась.

А Виталик как ни в чем не бывало поддерживал знакомство. Нашел себе смазливую третьекурсницу-вечерницу, жившую в пригороде. Почти каждый день у нее было два часа до последней электрички. И Виталик проводил их со своей чаровницей у Димы и Светы. Это было уже серьезным испытанием для их бюджета. Расточительной тратой времени. Парни включали спортивный канал и развлекались от души, что вынуждало девушек беседовать между собой. И все бы ничего, но глупость студентки была парализующей. Она не читала книг. Не смотрела телевизор. Не ходила в кино и театр. Причем не забросила это дело, начав работать и учиться, а вообще никогда им не занималась. Видимо, росла во дворе. Света пересказывала ей содержание романов, будто они томились на нарах. Девчонка слушала с интересом, изредка откликаясь замечанием вроде «У моей сестры точно так же было, но она всем показала, где раки зимуют».

– За что мы должны страдать? – вопрошала измученная Света.

– Не за что, а почему. Потому что к Витальке они не успевают, он живет далеко, у черта на куличках. Никуда не успевают. Но нам же не трудно их приютить.

– А почему он от нас довозит ее только до метро? Пробки к этому времени рассасываются.

Мог бы если не домой, то хоть до трех вокзалов…

– Это их проблемы.

Девушке ситуация не нравилась, хотя до человеконенавистничества еще не дошло. Но Дима не нервничал, и вновь она не решилась требовать отлучения странной парочки от дома. А потом расписание занятий изменилось, и Виталик нашел какой-то другой вариант свиданий.

– Мог бы нас поблагодарить, – ворчала Света.

– За что? Мы же друзья, – отмахивался Дима.

Только их любовь и все еще неутоленная страсть не давали ей раскиснуть. Стоило незваным гостям убраться, как Света о них забывала. Но раз за разом в ней накапливалось мутное впечатление, будто Диму по кусочку от нее отрывают. И тут попытались отхватить чуть ли не всего. Он пришел с работы часов в семь какой-то взвинченный, долго плескался под душем, отказывался от ужина, будто ждал чего-то. И дождался. На пороге возникла компания – Олег, Виталик и две молодые женщины – все пьяноватые, но вменяемые и обаятельно беззаботные. Такое состояние вызывает либо желание быстренько в нем уравняться с остальными, либо допоить их до поросячьего визга и спровоцировать какое-нибудь безобразие, чтобы не завидовать. Но равнодушным не оставляет.

– Исполнилось четыре года с того дня, как мы пашем на успех нашего безнадежного предприятия, – громогласно сообщил Виталик, как обычно более пьяный и развязный, чем все. – Вспомнили, когда Димка уже бежал со всех ног к тебе, Светочка. О, с тех пор, как вы вместе, его не удержишь. Мы обмыли дату влегкую под лимон и постановили явиться к нашему коммерческому на дом. Поздравить. Он тоже приложил к делу мозги, руки, связи, все приложил, что было. Ребята, давайте с нами за успех. Он близок. Пахнет новенькими купюрами. Ура! Кстати, это Лида, наш главбух, это Дина – юрист. А это Света… Ты чем занимаешься, я не помню…

– Книги редактирую, – зло подсказала она.

– А это Света – редактор, – засмеялся Виталик. – Экзотическая профессия. Не то что у вас, девочки.

– Спрос рождает предложение, – открыто улыбнулась высокая, статная и яркая до аляповатости брюнетка Лида. – Но книги мы тоже читаем, в отличие от тебя, Виталик.

– Про любовь, – уточнила маленькая бледненькая шатенка Дина и зачем-то подмигнула Свете.

– Тогда заходите, – сказала та, понимая, что и шутка, и сопроводившая ее улыбка вымученны.

В холодильнике еще были жалкие остатки продуктов с неудачной вечеринки и бутылки с разным уровнем спиртного в них. Света недавно принесла из магазина два килограмма картошки.

Это был единственный раз, когда едоки не были в тягость. Правда, выходило, что Светины друзья кормят Диминых, но тут ничего нельзя было изменить. А когда хозяйка вдруг с ненавистью подумала про подругу: «Вот дрянь, не могла хоть раз нарезки забрать, целое оставить», сама испугалась. Держаться можно было только на юморе, а он корчился где-то под гнетом злости и никак не мог вывернуться и броситься ей на помощь. «Не дергаюсь, мое дело накрыть на стол, принять сослуживцев Димы по-человечески, ему с ними еще работать», – подумала девушка. Но именно в этот вечер она должна была подготовить отчет владельцу издательства о том, насколько ей удалось ввести самотек в берега. Если бы ее предупредили, она сделала бы все в редакторской. Но кто же анонсирует набеги. «У Олега, как и у Пирогова, экономистка с юристкой плюс два директора – аналог наших старших редакторов. И наверняка хоть одна на всю контору секретарша – это я. Правда, там еще машины, водилы, автослесари, грузчики, но все равно совпадение интересное. Особенно в том, что касается моего места под солнцем», – пыталась отвлечься от жратвы Света. Но автослесарь – не тот клин, которым выбивают из головы нежелание раскладывать на тарелки залежалые ломтики менее подсохшими сторонами вверх.

Но вскоре картошка жарилась, низкий столик в комнате выглядел приятно заставленным, Дима успел шепотом сказать, что он был «не в курсе идей «этих ненормальных», и поблагодарить любимую за стойкость. А она тихо ответила: «Плохо, что не в курсе. Не позволяй ставить себя в угол, наворачивать на глаза платок и заставлять водить». Он почти отшатнулся.

Рюмка за рюмкой, слово за слово… Виталик рассказывал, что сегодня у него опять ночует друг. Завел себе бабу, гадюку гадюкой, снял квартиру. И теперь, стоит с ней поссориться, уходит к нему и живет до мировой день, два, неделю. А ругаются они часто, поэтому его навязанное соседство уже поперек горла.

– Ничего себе отношения, – сказала Лида. – Он платит за жилье, и он же уходит, а она остается. Надо эту наглую тварь гнать или совсем, или в воспитательных целях. Сразу притихнет.

Все горячо ее поддержали. Над мягкотелым увальнем долго и изобретательно насмехались. Свете это надоело, пришлось выступить:

– А что, если ей некуда идти? Если он ее любит и не хочет потерять? Надеется, что острые углы характеров пообтешутся? Благородный же человек. Мужчина.

Они замолчали и уставились на нее с осуждением. Наконец худосочная Дина вскипела:

– Точно! Настолько благородный, такой мужчина, что Виталику житья не дает.

Оставалось только внятно произнести: «А Виталик нам с Димой житья не давал, когда таскал сюда свою третьекурсницу. И вы не даете. Пошли вон». Разумеется, она сказала:

– Тогда пусть Виталик и объяснит другу, что тот ему в тягость. А не нам жалуется.

Тишина встала столбом, взгляды остекленели в растерянности, даже у ее привычного мальчика. «Не вписываюсь катастрофически, – подумала Света – Неадекватно реагирую на низкопробный житейский анекдот».

– Испугались? – весело спросила она. – То-то. Мама учительница, дочку иногда заносит в скучную мораль, наследственность такая.

Люди истерически захохотали. Света заметила, что Дима расслабился, но почему-то не обрадовалась. И опять треп под рюмки. Лида с Диной пошли в туалет, потом скрылись в кухне и надолго там застряли. Мужчины все подсчитывали, сколько грузовиков в фирме будет через пять лет. Признаки разделения на кучки по интересам были налицо. Света решила: можно ставить чайник. Тонкий намек гостям, что пора и честь знать. Недавно на вывеске она прочитала: «Охранное предприятие «Честь». И скривилась: как претенциозно и глупо использовать это слово в названии организации, торгующей мускулами и смелостью за деньги. Да еще ясно, кто и против кого его услугами пользуется. Вообще, есть слова, которые немыслимо делать названиями. Их вслух лишний раз произносить нескромно. Со своими друзьями она могла этими соображениями поделиться. Они бывали всякими, но только не интеллектуально примитивными. А Димины в этом смысле отставали. «Мой крест – всегда под них подлаживаться ради карьеры своего мужчины? – терзалась Света. – Его женщина не должна быть белой вороной, это минус, это не способствует продвижению. Да я же умру со скуки». О том, что идет варить кофе, она сообщила не очень ласковым голосом.

За косяком девушка замешкалась и услышала, как Дина говорит Лиде:

– Я экспериментировала не без приятности и определила напор воды…

Хозяйка вошла, кивнула. Гостьи сидели на табуретах, потягивали вино и курили. Дина усмехнулась и продолжила:

– И угол, под которым воду из душа идеально направлять на клитор. Теперь у меня оргазм, стоит добраться до ванной. Представляешь, Света?

«Если подмигнет еще раз, как при знакомстве, скажу, что не обсуждаю с бабьем такие темы, и выгоню к чертовой матери», – решила та. Но густо накрашенные веки не дрогнули, и девушка сделала вид, будто не знает, что озабоченная юристка говорила о себе:

– То, что плетет твоя подружка, несерьезно. У нас в восьмом классе одна девочка так же бредила, слово в слово, но ей уже тогда никто не верил.

– А зря-а, – протянула непрошибаемая Дина. И «отомстила»: – Ты тут сама по хозяйству, да? Мы пошли к директорам беседовать на общие темы.

– Идите, – разрешила Света. А когда их голоса раздались из комнаты, четко добавила, куда именно.

Это было ее пределом. Мысли, которые она давно и остервенело запихивала в бессознательное, как грязное белье в слишком маленькую корзину, вывалились. Что происходит? Почему бы этому дружному руководящему составу не осесть в ресторане, маленьком баре, самом непрезентабельном кафе и не позвать туда Диму со Светой? С какой стати они завалились в ближайшую к офису квартиру без приглашения? За кого они действительно своего коммерческого держат? Неужели тупы настолько, что не соображают: владелец, который пару раз отхлебнул из бокала и закусил одной мандариновой долькой, который уже давно гипнотизирует циферблат своих дорогущих часов, показал, чего стоит их труд на его благо. Вот такого базара в тесной квартиренке. Свирепой морды хозяйки. Пойла из откупоренных бутылок. Не лучших подсохших нарезок. Кстати, только Дима знал, что в доме хоть это есть, только он мог подрядиться устроить «продолжение банкета», начавшегося с торопливой выпивки под лимон в кабинете Олега, но, скорее всего, Виталика. И бабы непристойные. Они вправе трепаться о чем угодно. Но смотря где. По официальной версии, Дима быстро ушел домой к любимой Свете, а остальные вспомнили про некруглую дату фирмы и бросились вдогонку его поздравлять. Их приняли, заскучать никто еще не успел. Тем не менее озабоченные стервы уединились, чтобы обсудить методы самоудовлетворения. Потому что за стеной не мужчины, а начальники? Или надоевшие в ходе регулярного исполнения дополнительных служебных обязанностей так себе кобели? Ладно, если женщины делятся такими рецептами, они не слишком опасны. Но схватить бы Лиду за шиворот, как недавно Вера Катю, и вытрясти из нее реальные цифры Диминой зарплаты. С одной стороны, все свидетельствует о бедности фирмы. Или призвано свидетельствовать. Перед Светой, не иначе. Потому что остальные участвуют в оформлении сделок и знают свою прибыль. С другой – Лида и Дина щеголяют в бриллиантах, одеты и обуты недешево. Кто из них был на вечеринке с ее подругой? Тоска по оргазму причисляет обеих к стае искательниц мужей. А чем не муж Дима? И Виталик сойдет на крайний случай.

Чтобы не привязать гостей к стульям, не разогреть хорошенько утюг и не начать основательный допрос, Света начала доставать из шкафчика чашки. Вышла в комнату спросить, кто хочет кофе, но ее опередила Лида:

– Ты не знаешь, где Олег?

– Удрал по-английски, – радостно сказала девушка.

И оказалась права. Она не помнила, как они допивали и доедали: сконцентрировалась на том, что не будет разбираться с Димой, пока не успокоится. Он даже выходил проводить троицу до метро. Отсутствовал так долго, что Света успела навести порядок. А когда вернулся, бросился на нее жадно и жарко. Ей расхотелось выяснять, кто у них в фирме кто и почему все так. Однако пришлось ставить будильник на четыре утра. К шести тридцати отчет о самотечных мытарствах был готов.

Настроения этот самоотверженный труд возле разметавшегося Димы не улучшил. У них были медовые полгода. Они не заметили, как их зима превратилась в весну и лето. Не видели города – с работы в квартиру и на диван. Не разумели, что происходит в стране и мире, – телевизор не включали, бегло просматривали ленты новостей в Интернете и сразу все забывали. Про родных почти не думали, и такое сиротство не тяготило. Оба отощали. Одичали. Впору было добавлять «опустились», но не совсем: ванну принимали так часто, как никогда раньше, а Дима еще и брился дважды в день – у Светы была нежная кожа. И вдруг в жизнь вторглись люди. То есть они постоянно были рядом, но влюбленные их не видели и не слышали. Оказалось, со всеми происходило неладное, пока Света с Димой упивались сильными ощущениями, высокими чувствами, ярчайшими красками и великолепнейшими звуками, доступными только им. Хорошая тихая девочка Катя повадилась вслух принародно материть своего парня и виснуть на чужом. Гордая Вера научилась притворяться, будто нет ничего сверхъестественного в том, что ее жених мотается с такой Катей из прихожей на лестницу и обратно, как с наградой за свой выдающийся экстерьер. Подруга стала обшаривать карманы любовника. Димины же друзья вконец утратили смешанные качества рыцарей и десантников, о которых он взахлеб рассказывал Свете.

И перед уходом из дома она не решилась с ним поговорить. Диалог был слишком предсказуем:

– Моей сестре шестнадцать лет, но мама и отчим не боятся оставлять ее одну на ночь.

– А мои родители не хотят, чтобы нервный и чуткий брат страдал от одиночества.

– Мои друзья не являются без звонка, стадом и с пустыми руками.

– А мои приходят, когда душа запросит. Угостят – спасибо, нет – не рассердятся, так посидят.

И вообще, они все эти прекрасные месяцы нежно бубнили, что хотят только друг друга и никого и ничего кроме, потому что все будет меньше и хуже, чем есть. А теперь получалось, без изысканных манер окружающих их счастье невозможно. Без тортика, провались он, означающего не разберешь что. То ли «не хочу быть вам обязанным даже угощением», то ли «жрите и чувствуйте себя людьми за мой счет, нищета бездарная». Еще так недавно Света обижалась, когда к ней приходили со своим. И вот, как говорит бабушка, дожилась за мужиком. Чушь. Не о счастье речь. О чем-то другом. И это надо было сформулировать, иначе они просто разругались бы с таким чувством, что у них есть только желание, но не повод обижаться. На кого? На всех, кто мешал Свете жить так, как она хочет. Чем? Тем, что не уважили. Димина мама не распалась бы на составляющие элементы, позвонив ей. Не надо было «отпрашивать» старшего, только чуть-чуть рассказать о фобии младшего. Намекнуть, что присутствие девушки его смутит. И она на собственном горбу приволокла бы Диму под отчий кров хоть на месяц, вздумай он отказываться. Олегу или Виталику ничего не стоило взяться за телефон. Не надо было просить разрешения заглянуть. Достаточно соврать: «Хотим навестить вас. Не вздумай тратить время и готовить, мы не бутербродов ради, просто соскучились». И Света взяла бы кредит в банке под любые проценты, чтобы накормить их по-царски, и развлекала бы с удовольствием. Обычный коренной русский характер. Но почему-то именно в России не знают, что с ним делать.

9

Мысленно репетировать свои претензии к Диме было тягостно, но Светина голова, казалось, ни на что больше годна не была. И судьба вновь вспомнила про свои штучки – чем хуже дома, тем лучше на работе. Хандрила как-то младший редактор за компьютером, отгородившись от Нинель Николаевны и Павла Вадимовича мрачным и грозным энергетическим полем. Вряд ли они его чувствовали, но на девушку не смотрели – тоже готовили отчеты Пирогову. Света свой уже отдала. Егор Александрович молча кивнул, дескать, идите, я разберусь. Многолетняя привычка волноваться, дожидаясь отметки за контрольную, слегка утихомирила терзания из-за визитов друзей. Она не написала и устно не заикнулась владельцу издательства о романах Елизаветы Алексеевой и Жанны Аранской. Не успела ни рецензии написать, ни дать почитать подругам и собрать их отзывы. Надо было, наконец, заняться делом. Что такое серия женских романов по сравнению с космосом? Пылинка. Но и что такое едва знакомые ей хамы и хамки по сравнению с серией? Полпылинки. И, главное, что такое космос по сравнению со Светой? Кому он нужен, кому интересен, кроме человека.

Но растерянность ее объяснялась не только потерей времени. Девушка училась всегда, везде и на всем. И теперь не была уверена, что обновленным скандалом Кате и Вере, бредящим койкой Лиде и Дине так уж интересны кастрюли и тазы героини Алексеевой. А сдвиги в психике хрупких умничающих чудаков Аранской им вообще до лампочки. В таких состояниях нужен другой автор. Без третьего взгляда на любовь не обойтись, как ни лги себе, что двух достаточно. Света уже поняла: искать можно долго. Самотек изобилен, но мутен, вслепую шаришь. Не попросить ли свою сокурсницу на досуге, коим после замужества являлась вся ее жизнь, что-нибудь написать? На филфаке она баловалась детективами. И даже в них требовала, чтобы женщины высморкали романтические сопли на паркет гостиной, утерли мелодраматические слезы занавеской из натурального шелка и взялись за оружие. Да не за травматику мужей, не за эффектные киношные пистолеты. Даешь автоматы на грудь без силикона, гранатометы на вовсе не хрупкие плечи! Тогда побазарим с настоящими заказчиками голодных обмороков и пластических операций, какие фигуры им по вкусу. Ну, мужики, кладу палец на курок и считаю до трех. Отвечать!

Но глупой лихая знакомая не была. И положительным героем назначала мужчину, который в смертной эйфории орал: «Все равно люблю высоких и тонких! С бедрами и бюстом! Ага, побледнела, сука, дрогнул калаш? Блондинок!!! Да здравствуют девяносто – шестьдесят – девяносто!» Она была против настоящей любви, а не того, что за нее принимают при виде богатого лоботряса или бедного гения. «Сначала кайф, – признавала бунтовщица. – Но потом-то ломка – зависимость от мужчины, бесконечные попытки добиться от него наслаждения. А толерантность растет: нужно, чтобы он посвящал тебе больше времени, все свое время. О, это гораздо хуже, чем алкоголь и наркотики. Их можно купить за деньги. Но это безумие накатило без твоего участия и схлынуло само. И велика милость природы, если твой и его отливы совпали. Насилие, в сущности. Унижение. Все, что не поддается контролю, унижает». Раньше Света морщилась: доколе будет длиться это противостояние украшенных и изуродованных любовью? Может, не в ней дело, а в женщинах? Чем только они не оправдывают свое неумение отдаваться и потребительское отношение к мужчине. Объяви любовь разрушительным наркотиком, презирай зависимость, а под этой коркой гной – не дано. Но, может, посмотреть, как это будет выглядеть в романе?

Света нетерпеливо взглянула на старших редакторов. Третий час корпят, будто школьники. Нинель Николаевне пора было курить, Павлу Вадимовичу ей сопутствовать. Освободите кабинет, трудяги, дайте спокойно позвонить не близкому по духу, но нужному человеку. Попробуй при них, засмеют. Чтобы редактор искал писателя в наше время? И еще спросят, она на свои деньги будет издавать заказанную книгу? А это уже не смешно. Девушка открыла следующее письмо. Автор явно подходила к издательским крысам, гордясь навыками дрессуры. Название было напечатано очень крупным шрифтом – «Меня не достоин». Заметили. Заценили – хлестко и емко. Опускаем взгляд на жирные буквы – «синопсис». Готовность номер один. Теперь можно и представиться – раскованно и мило. А то или не будут читать автобиографию, или фамилия не понравится, так до краткого изложения содержания не дойдут. Хитра, умна? Тогда извольте: «Приветствую, господа! Меня зовут Клара Славина. Посылаю вам мой первый роман. Мне двадцать девять лет. Вообще-то мое полное имя Кларисса. Помните «Миссис Дэллоуэй» Вирджинии Вулф?» «Да, в почве родимой словесности с английскими удобрениями томятся литературные корни, – усмехнулась Света. – На какие еще вопросы я должна ответить, чтобы сообразить, с кем имею дело?» Напрасно иронизировала. Кларисса мимоходом спросила, читала ли она «Я сказала правду» Керстин Гир, не надоела ли ей с годами старуха Агата и от кого ее больше воротит – от Джейн Остин или Дафны дю Морье? Ошалевшая Света вспомнила, как еще школьницей показывала знакомому мамы, газетному редактору, «женскую страницу» модного издания, которое, впрочем, до третьего своего номера не дотянуло:

– Взгляните, на какие темы сейчас молодые женщины пишут! Остро, современно, лихо, иронично! Новый стиль. И лексика не черствая и заплесневелая, а свежая, рассыпчатая.

Он уткнулся взглядом в стол, отодвинул лист указательным пальцем и интеллигентно взмолился:

– Светочка, простите, можно я это читать не буду?

– За этим, как вы пренебрежительно выражаетесь, – будущее, – рассердилась она. – Язык менялся, меняется и будет меняться. Неужели вам не интересно заглянуть в завтра? Отстанете от времени.

– Пусть. Но можно я не буду?

Что с ним, лысым осколком прошлого, сделаешь? Позволила.

В отличие от него ее никто не пытался неволить. Но читать дальше она тоже расхотела. Настроение было паршивое, девушка грызла карандаш и думала: «Какое развязное существо». Но в выпендреже Славиной было что-то наивное и даже трогательное: детский протест против имени Клара, яростное желание убедить «господ» из издательства в своей эрудиции, запомниться не очень стандартными взглядами на женские писания и при этом откровенно коммерческое название дебютного романа. «А вдруг опять повезло? – вскинулась Света. – Неужели эта забавная девчонка – то? Забавная или развязная? Горе сделало меня терпимой». И словно услышала слова мамы: «Всем бы такого горя, да побольше».

Но маме под пятьдесят, а ей двадцать пять, и еще никогда не было так больно. Хотя она только на секунду предположила, что они с Димой могут и не договориться по некоторым ранящим вопросам. Столкнувшись в памяти с навсегда обосновавшейся там мамой-завучем, Света благонравно убрала в ящик карандаш, который уже не грызла, а жевала, и вернулась к исполнению редакторского долга. Что ж, здравствуй, Кларисса. Взглянем, как ты пишешь. Упрямица не знала, что добывает для себя третью, последнюю каплю яда. Но надоумь ее кто-нибудь, все равно не поверила бы.

А рукопись обещала, что все, наконец, будет хорошо. Встреча, близость, расставание героев – тематика серии «Новый настоящий роман». Кларисса непосредственно храбрилась и закомплексованно трусила уже в синопсисе. Текст полнился энергией ее неимоверного желания рассказать о своей любви. Света и не заметила, как очутилась в первой главе. «Он подвалил к ней в баре – молодой, крепкий, притягательно веселый, почти трезвый парень. Небрежно (форма) и заинтересованно (суть) обратился то ли с вопросом, то ли с утверждением: «Танцуешь». – «Еще как», – обрадовала она его. Он скромно положил большие руки ей на талию. Но когда вполне пристойно двинулся, бедром она почувствовала, что медленный танец – его конек». Света чуть не застонала: так разочароваться сразу же. Еще одна ненормальная, на которую мгновенно встает у любого встречного-поперечного и даже у кобелей знакомых. Их хотели все. Их ненавидели все. Женщины за то, что так желанны. Мужчины за то, что неприступны. В грязной ауре массового вожделения они смиренно ждали любви и без нее, чудесной, никому не давали. С ними было страшно и противно общаться. Одну такую выгнали с работы за очень неблаговидный проступок. А она до сих пор убеждена, что начальник жаждал близости с ней, но не мог изменять супруге, долларовой миллионерше. И, чтобы не свихнуться, уволил причину мук. Другая, гуляя со Светой по парку, указала на неказистого типа: «Кипит страстью. А я холодна». Бедный мужик заприметил ее шагов за десять, исказился лицом, развернулся, ломанулся через кусты и побежал по бесконечным газонам куда-то на закат. «Видишь! Застеснялся и удалился, чтобы скрыть от тебя позор эрекции. Собой не владеет», – объяснила маньячка.

Света, думая, что прощается с рукописью, уперлась взглядом в следующую строку Клариссы. «Он немного смутился и вопросительно посмотрел ей в глаза. Она не была щепетильной. С кем он так возбудился в предыдущих танцах, сколько их было? Главное, кому это достанется…» Света тихонько охнула. Если речь идет о маньячке, то иного рода. Вот так сразу быка за рога? Тьфу ты, после такого начала все звучит двусмысленно, даже «В лесу родилась елочка». Она воровато огляделась. Нинель Николаевны и Павла Вадимовича в комнате не было. Все-таки устроили перекур, а она и не заметила. Девушка быстро достала из сумки блокнот и подрагивающей от волнения рукой записала под номером три: «Роман «Меня не достоин». Автор – Кларисса Славина – веселая бля…» Не закончив последнее слово, вымарала характеристику не автора, но стиля. Нахмурилась в раздумье. Первая – домохозяйка. Вторая – интеллектуалка. А третья? Она в самом начале романа заявила, что ей нужна не любовь вообще, а реальный мужчина. И похоже, отвлекаться от него на быт и рассуждения не намерена. И уже твердо Света вывела «женщина». Спрятала блокнот и принялась читать.

Если бы Кларисса подробно и откровенно написала про «случай из практики», а роман местами тянул на записки начинающего врача-сексопатолога, младший редактор отказалась бы от него. Автора постоянно уносило в подробные воспоминания о бывших любовниках. Каждого она сравнивала с новым парнем из бара. Сравнения оказывались в его пользу. Наверное, из-за того, что все прежние были одинаковыми тупыми скрягами и занудами, а этот еще не успел проявить дурных качеств. Скрывал. Ведь не с ангелом же она рассталась к концу повествования. Начинающая беллетристка истово украшала главы списками мужских подношений. А в живописании выбивания подарков часто звучали трагические ноты. Но в итоге перечень вещиц был краток и однообразен. И способов раскрутки было всего два. Сравнение упрямого козла с другим, более щедрым мужчиной. Рыдания и дурное настроение, пока очередной гад не купит выпрашиваемое или не бросит героиню. «Мало познавательного, – то ли иронизировала, то ли жалела Света. – Какие-то воспоминания неудачницы. Где победы? Как их достичь?»

Вроде умно и полемично написала: женщина обязана стоить мужчине дорого, чтобы жалко было терять хотя бы вложенные в нее бабки. На это младший редактор откликнулась душой. У ее сестры была персидская кошка. Умерла почему-то рано. Но успела разок стать матерью. И нежная дочка гуманистов и бессребреников со стажем заломила за котят такую цену, что родители потребовали объяснений. Она дала, и в них был смысл. Во-первых, чем больше человек заплатил за животное, тем труднее выгнать его на улицу. Как представит, что увозит за город и бросает на обочине не зверька, который теоретически может и выжить, но тяжелый рулончик купюр, так и сжалится над питомцем. Во-вторых, ей нужны приличные джинсы и кроссовки. «Надо еще, чтобы любитель кошек такой рулончик заводчику выложил», – рассмеялся отчим. «Моя проблема», – заверила сестра. Все, кто звонил по объявлению, явились и раскошелились. Но это было уже личным достижением отпрыска учительницы и врача. Таким образом, Света была подготовлена к восприятию информации на тему «лишь бы всем, кого купили, было хорошо». И что вытворила Кларисса? Окрылила: сейчас полно мужиков, которые, бросая женщину, забирают не только ювелирные украшения, но и одежду и обувь. Один пытался унести туфли героини. И хватило наглости рот открыть:

– Они стоят двадцать тысяч, перебьешься.

– Не ври, свинья, их уценили вдвое. Ты за них десять тысяч заплатил, я же с тобой была, примеряла, – возмутилась она.

– Да, уценили. Не важно, сколько заплатил, важно, сколько стоили…

Куда это годится? Не роман о любви, а плач по шмоткам. Девушка уже в который раз приготовилась заняться следующим автором. На пороге возникли старшие редакторы. Под глазами у обоих синели круги от хронического мониторного утомления, но держались они бодро.

– Не выискала ли ты нечто обреченное продаваться на ура? – спросил Павел Вадимович.

– Уточните, – попросила Света.

– Аксенов писал, что в Америке издательство заплатило никому не известной девице миллион долларов. Аванс. За синопсис и название «Промельк чулка», – отозвалась Нинель Николаевна. – К самому роману автор еще не приступала.

– Чулка? У меня тут сияние ляжки и блеск задницы на десять условных печатных листов.

– Мы не в пуританских Штатах, может и сойти, – ухмыльнулся ответственный за мужскую прозу.

– Нинель Николаевна, вам переслать? – с вызовом спросила девушка.

– Благодарю, не стоит, – торопливо открестилась та. – Эротики такого объема не бывает, только порнография.

«Опять шутки шутят, прикалываться изволят, – сердилась младший редактор. – Все, Клара-Кларисса, я тебя простила, прощай». Но прежде чем щелкнуть мышью, она дочитала последний абзац на странице: «Теперь надо рассказать, как она дошла до жизни такой. Почему, встретив настоящую любовь, уже не сумела поверить в то, что она настоящая, и развратила, и испортила кроткого возлюбленного. Откашляемся в зябком и дождливом столичном межсезонье, чтобы воспеть и проклясть губительное неверие». За вывертами дебютантки Славиной уследить было невозможно. «Давно пора было рвануть от херни к чувству, – подумала Света и испытала что-то вроде удовольствия. – Если дальше нормальный текст, разберем все на куски и выстроим заново».

Но тут Клариссу опять увлекло в сторону. Она всерьез задумалась, не доверить ли читателям секрет. Лет в восемь ее героиня и девчонка-соседка, когда родителей не было дома, хлестали друг друга ремнем по голым попам. А потом сыпали песок себе на гениталии. И испытывали при этом странные ощущения… «Тоже мне секрет. А еще пыталась доказать, что начитанна, – раздражилась Света. – Давно у мальчиков и девочек нет никаких тайн созревания. Физиология. Во взрослении еще осталась индивидуальность, потому что семьи разные. Как ей нравится быть смелой. Наверное, воображает, что оголять душу – уже не подвиг. А вот то, что ниже талии, – это да. Заездила она меня, не могу больше. Лучше бы гладила, как Алексеева, или научно-популярные статьи изучала, как Аранская». И, словно испугавшись разрыва, Кларисса оставила исповедальный тон, забыла жаргонную лексику и начала писать по-человечески. «Это она так откашливалась, – дошло до Светы. – Теперь будет воспевать и проклинать. Что ж, Клара, дерзай».

Однако в призывах ободрения Славина не нуждалась. Стоило ее героине сползти с ложа под балдахином, оставив на нем мужиков с их подарками и транспарантом: «Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда», надеть трусы, лифчик, кофту, юбку и босоножки, как она превратилась во вменяемую юную леди. Ну, пусть относительно первой части романа вменяемую. Все равно прогресс.

Был еще только один момент, когда Света боялась, что Клара, зажмурившись от смущения и перекрестившись, отважится рассказать человечеству в ненужных ему анатомических и других подробностях, как лишилась девственности. И собьется с только что обретенного ритма. Но у беллетристки духу не хватило. Она словно забыла, что когда-то была непорочна. И это врезало по редакторским и женским нервам сильнее, чем десятитысячное откровение о первой близости. Если такая активистка из всего набора секс-терминов не употребила единственный – дефлорация, то что же с ней тогда делали? «Не надо сдергивать лишних покровов», – бормотала довольная младший редактор Лыкова. Но строптивица не удержалась. Правда, в неприличном виде представила родную тетку. Та участвовала в телепередаче провинциального канала про изготовление сладостей. И, когда неопытная ведущая задала мужчине-кондитеру вопрос «И давно вы этим самым занимаетесь?», прыснула. В их семье «этим самым» называли не взбивание крема, а секс. Услышав громкое хихиканье, ведущая и кондитер недоуменно на нее уставились. Тетка покраснела и чуть не заплакала. Камера безжалостно фиксировала ее состояние. Если верить Клариссе, именно тогда у экрана она, маленькая девочка, поклялась, что никогда ничего не будет стесняться. «Все-таки реальные факты в дебютных повествованиях узнаваемы сразу: такого не выдумаешь», – подумала Света.

Утвердившись за счет весьма симпатичной в своей неискушенности родственницы и вспомнив клятву, гордая писательница решила ее исполнить. И, не заморачиваясь изяществом прыжка на другую тему, с красной строки начала:

«Они прощались со своей учительницей русского языка и литературы, пять занятых женщин, которые сочли необходимым бросить все дела по такому грустному случаю. Что-то хрустнуло внутри, когда узнали о похоронах. И вот стояли – по две желтых хризантемы в руках у каждой, а ведь не сговаривались, даже неловко, был же порыв штук десять роз купить. Жадность проклятая… Двадцать пять лет назад она была классным руководителем их буйного выпускного одиннадцатого «А». Десять лет тихо выживала на пенсии. И умерла.

В маленькой квартире было так пусто, что дешевый гроб представлялся единственной мебелью. Хотя вроде еще что-то редко лепилось к стенкам. Одноклассницы трудно узнавали в высохшей старушке, повязанной белым хлопчатобумажным платком, с погребальной ленточкой на лбу грозную полную красавицу Аллу Ивановну. Человек пять родственников сновали вокруг бесплотными тенями. В сторонке плакали историчка, химичка и завуч, Гурий Моисеевич, – тоже пенсионеры, тоже одряхлевшие до неузнаваемости. Вот и все. На улице перед подъездом надо было говорить. И Гурий Моисеевич произнес речь. Он явно существовал в какой-то своей реальности. Назвал покойницу великим учителем. Хранителем бессмертной русской литературы. Подвижником. И торжественно закончил: «Лишь таких людей провожают в последний путь скорбящие коллеги и благодарные ученики!» Неизвестно, что испытывали отставные педагоги, но ученицам было стыдно. Хотелось бежать по домам всех, кого она выучила за тридцать пять лет, и насильно тащить сюда. Но расстроенные одноклассницы и на кладбище не поехали. Оправдались перед собой тем, что надо уступить места в автобусе пожилым соседкам, которые вдруг исполнились решимости быть вместе с Аллочкой до ее могилы. Однако разбегаться на ближайшем углу было как-то нехорошо. И та, что жила ближе всех, сказала: «Помянем у меня». Купили красного полусладкого вина и беляшей с мясом, как в школе…»

Света видела такие похороны старых учительниц и чуть не зарыдала от жалости. Но редакторского опыта девушка уже набралась. Потому что в голове крутился юлой и, чудилось, даже жужжал вопрос: «Зачем в романе о молодой любви появились женщины, которым за сорок?» Их было недостаточно для траурной церемонии, но слишком много для эпизода. Кларисса же на десяти следующих листах увлеченно разбиралась в прежних и нынешних взаимоотношениях одноклассниц, будто без этого нельзя было дать им выпить, закусить и разойтись. И наконец изволила объяснить. Героиня навестила подругу, они дули легкую колу и смотрели новый фильм – библиотечный день, занятий нет, самое время повышать культурный уровень. И вдруг после полудня явилась мать подруги с четырьмя довольно ухоженными хмурыми тетками. Те поздоровались и обещали «не мешать счастливым лентяйкам, тем более что заглянули на часок». Но поскольку расположились за стенкой, а межкомнатные проемы были арочными, девушки вынужденно их слышали. Когда сообразили, что бабы пьют за упокой души какой-то Аллы Ивановны, вникать в киношные проблемы расхотелось. Выключили компьютер. «Они действительно быстро уйдут. У мамы в четыре совещание, которое можно пропустить только из-за собственной кончины», – шепнула подруга и улеглась на тахту с глянцевым журналом, заткнув уши наушниками. Героине Клары не возбранялось сделать то же, устроившись в кресле. Но она просто закрыла глаза и расслабилась.

Сначала звуки чужого разговора долетали как неясный пляжный гомон. Но вскоре реплики обрели четкость. Она не знала, какой голос кому принадлежит. Собеседницы казались загадочными. Это были общие воспоминания бывших школьниц, которые давным-давно жили сами по себе. И теперь норовили сбиться с прошлой дороги и разбрестись по пяти нынешним. Но им удалось невероятное – объединили пять прошлых. Кто-то вздохнул и тихо сказал:

– Знаете, девчонки, я такая нервная стала – любые похороны выбивают из колеи на месяц. А почему сегодня дома не окопалась? Потому что Алла Ивановна спасла от прыжка в окно с девятого этажа. Лет в шестнадцать отчим стал зажимать меня во всех углах и грубо лапать. Мама его обожала до безумия, я не могла ей признаться. Отбивалась. Но этот скот все наглел. И накануне самоубийства я решилась поговорить с классной. Просто было так несправедливо, что остался единственный выход – головой об тротуар. И она не только дала мне совет, как его отвадить. Еще и от мамы все скрыла, как обещала. Представляете, недавно я разозлилась на сводную сестру и крикнула: «Твой папочка – мерзавец с шаловливыми ручонками». А она мне: «Тоже удивила! Он и меня щупал как ненормальный». И мне вдруг настолько легче стало! Понимаю, что это дурно, но ничего не могу с собой поделать.

В комнате повисло было недоуменное молчание, дескать, зачем уж так откровенничать, мы все теперь чужие. И вдруг прорвало еще одну:

– Ладно, раз выпили, раз начали, я тоже поучаствую. Ко мне отчим вязался серьезно. Я все рассказала маме. Она немедленно выставила его за дверь. Год прокуковала одна, второй. А на третий заявила, что я все выдумала. Оклеветала доброго человека – мстила ей за развод с отцом. До сих пор не могу переубедить.

– А меня родной дядя совращал, когда я на каникулы в Тверь приезжала, – не выдержала третья. – Тоже тетке пожаловалась. Стыдно было, но думала, что надо предупредить, объяснить, за кем замужем. Она на меня: «Проститутка, шалава, вертишь жирным задом перед мужиком!» А мне было девять лет. Да, толстушка, вы же помните. Но соблазнять кого-то? Я представления не имела, что это такое.

– Меня вообще двоюродный брат изнасиловал. Кто больше? – нервно хохотнула четвертая, словно признавалась не по своей воле.

Последняя, кажется хозяйка, встрепенулась после минутной паузы:

– Ну что вы на меня так смотрите? Ко мне никто не приставал, никто не насиловал. Зато лет в пять я столкнулась с настоящим извращенцем. Мы с девочкой моего возраста как-то незаметно забрели из своего двора в соседний. Был март, вечерело. Какой-то милый дяденька обещал показать нам попугайчика. Отвел за гаражи и разрешил его потрогать где-то под своей курткой – выпускать нельзя было, чтобы не замерз. Подружка сподобилась первой и воскликнула: «Какой теплый и гладкий. А где же перышки?» – «Он еще не оперился, совсем юный», – хрюкнул мужик. Мне тоже очень хотелось погладить птенца. Не довелось, из-за угла выскочил папаша девочки. Оказывается, нас давно искали родители. Едва услышав про попугайчика, он схватил орнитолога за шкирку, рявкнул, чтобы мы бежали к себе, и хрипло заявил, что сейчас дядин попугайчик улетит от него навсегда в теплые края.

Мы так обрадовались! Но через несколько минут обо всем забыли – мамы выпороли обеих. Годы прошли, и молодая сослуживица осмелилась меня учить: «Зачем вы таскаете дочку на работу, выгуливаете, как собачку? Оставляйте дома, пускайте с детьми на улицу, пусть привыкает к самостоятельности. Моя мама работала по восемнадцать часов, я была предоставлена сама себе и очень закалила характер». Я ей мирно ответила: «Вспомни, сколько раз ты чудом избегала неприятностей? Тебе было хорошо одной? Говори честно». Понурилась, будто ее ударили, но не соврала: «Не раз запросто могла погибнуть – в траншею с ледяной водой окуналась, под автобус угодила, девчонок однажды привела, они чуть квартиру не спалили… Плохо мне было»…

Света затрясла головой, словно избавлялась от наваждения. По Клариссе выходило, что девочки, на которых не посягали родственники-мужчины и отчимы, неполноценны. В природе встречаются очень редко. И она, горе-редактор, из таких белых ворон. Поэтому ей было неприятно читать, как взрослые женщины, матери, а то и бабушки исповедуются друг другу. Хоть бы одна не решилась, даже если подвергалась. Неведомая цепная реакция с выделением омерзительно пахнущего бурого дыма. И такое надо оставлять в современном романе? Нет уж, Клара, придется расстаться с сомнительной главой. Ибо ни к характеристике основных персонажей, ни к развитию сюжета диалог выпивших баб отношения не имеет. Она недооценила автора. Славина непринужденно вернулась к подслушивавшей героине. Та не сокрушалась о чьих-то душевных ранах, свои ковыряла. Мало того что ее в шестилетнем возрасте развращал неродной прадедушка. Так еще прабабушка, застукав мужа, люто возненавидела не его, пакостника, а девочку. Когда одна овдовела, а другая повзрослела, им довелось жить вдвоем под одной крышей. Жизнь была еще та! Уютно пригревшись в кресле, героиня думала: «Меня всегда потрясала какая-то нечеловеческая ненависть моей бабушки к этому типу, ее отчиму. Я спрашивала: «Почему?» Она говорила: «Потому что мне кажется, в Великую Отечественную он сам себе отрубил три пальца на правой руке, чтобы не возвращаться на фронт». Но это недоказуемо, а медалей у него полно. И ненависть моей мамы к нему была не меньшей. Тоже из-за войны? Чушь. Неужели он со всеми нами «играл»? И они молчали? Не рвали отношений? Не предупреждали дочерей об опасности?..»

Это был предел. Света больше не могла захлебываться в сточной канаве. Там тоже случается обнаружить нечто годное к использованию. Даже полезное. Но ведь его надобно сначала отмыть, продезинфицировать, высушить. А это занятие для людей не совсем нормальных. Ладно, пусть экстравагантных. Пусть доведенных жизнью до крайности. Хотя однажды девушка слышала иную трактовку. Знакомая рекомендовала всем читать триллер про педофила, изобиловавший натуралистическими деталями. Когда ответом ей служило кручение указательного пальца у виска, она неестественно хмурилась и томно мурлыкала: «Зато повозбуждаетесь». И ведь многие опускали глаза, негласно признавая, что да, вероятна и такая реакция. Ее стыдятся, потому и не берут в руки некоторые книги и диски с фильмами. Света пропустила два листа. А на следующем Кларисса уже бойко повествовала, как ее героиня выучилась в университете. Она так успевала по всем предметам, что еще на третьем курсе ей гарантировали работу в солидной компании. Получив диплом, она сразу трудоустроилась. Как много было планов. Как порхала в мечтах она, лучшая из лучших, от должности к должности. Вспомнить противно. На деле таких блестящих студентов набралось с десяток. Молодняк не щадили – впрягли в тележки, нагрузили их доверху и благодушно наблюдали, как ослики кусали и лягали друг друга, чтобы первым добраться до единственной морковки. Героиня боролась, часто оказываясь расторопнее, дальновиднее, умнее, хитрее и, что греха таить, подлее многих. Через три года ее и еще одного бывшего бриллиантового перевели из осликов в люди. Остальных назначили полноценными ослами.

Но она уже сообразила: никакой карьерной лестницы нет. Каждое повышение открывало дверь в комнату чуть большего размера. Там шипела кучка саботажников, алкавшая твоего места. Их надлежало усмирить, организовать и вместе сделать ремонт – косметический или капитальный. А затем поддерживать чистоту, не мусоря самой и не давая команде гадить по углам. Рано или поздно являлась какая-нибудь высокая комиссия. Если ей все нравилось, тебя одну выпускали в еще более просторную комнату. Или выгоняли через отдельную дверь. И снова ненавидящие взгляды, сопротивление коллектива и ремонт. Даже поняв это, она еще какое-то время стремилась в тронный зал. Думала, сумеет там встать так, чтобы царь хоть краем глаза изредка находил. Но было все очевиднее, что в граничащие с этим залом помещения направляют с другой стороны.

А работать приходилось все больше – часов десять, иногда двенадцать. Зарплата тоже увеличивалась. Но по сравнению со специалистами ее уровня в Европе и тем паче в Америке получала она немного. Убедить в этом отечественную нищету не представлялось возможным: лопатой гребет, стерва, раз до тридцати позволила себе двухкомнатную вторичку и машину. Она знала, что на лучшее надо копить долго, если не влезать в банковскую кабалу. А зачем? В доме принимают гостей и растят детей. Героиня же возвращалась с работы в одиннадцать вечера и в семь утра уезжала. И в воскресенье только отсыпалась за неделю. У нее были великолепные перспективы в фирме – разгрести хлам еще в одной комнате и застрять там надолго. «Но почему?» – нервно спрашивала она одну из руководящих дам, которая к ней благоволила, считая умницей с железным характером. «Так ты стоишь на черте, где тебя еще нетрудно полноценно заменить. Вдруг или замуж выскочишь, или без мужа родишь, – объясняла та. – У меня карьера пошла по-настоящему, когда детям исполнилось восемь и десять». – «Тем более мне необходимо знать свое место в резерве на выдвижение. Может, если буду при деле, и без ребенка обойдусь. Ну его, все равно вырастет и уйдет. Мне хочется поскорее выбраться из рутины. Чтобы жизнь подбрасывала задачи, а не клерки с их вечной склонностью напортачить и отползти», – горячилась она. И выслушала ответ, еле протиснувшийся сквозь смех женщины, которая начала в семидесятом году прошлого века и успела все: «Многие зарекались. А лет в тридцать в мозгах что-то щелкает, разум отключается, и аборт поздно делать».

Получалось, для карьеры полезнее вовремя стать мамой. Два месяца в декретном отпуске, два – в послеродовом, и начальство удовлетворено: второго ребенка женщина с интеллектом в своем уме рожать не будет. Любовника, которого можно не ставить в известность о том, что не глотаешь противозачаточные, найти легче, чем законного супруга. Но как отдать дитя с пеленок во власть нянек и гувернанток? Долго ли окончательно превратиться в зарабатывающую машину? И что будет, если эта машина вдруг сломается? Ни заболеть, ни умереть нельзя с чистой совестью. Какая-то вина ни за что. Денег много, но тебя дитятко сутками не видит – плохо. Трясешься над ним с утра до ночи, но кормишь и одеваешь кое-как – тоже. Героиня Клариссы вообще считала женщин, производящих на свет человека «для себя», умственно неполноценными. Ее ужасало то, к чему Толстой готовил детей: «Сначала внучка была мала, и бабка за ней ходила. Потом бабка стала стара, и внучка ходила за бабкой». Потребительская гадость. Нет, она была из тех, кто рожает мужчине. Штамп в паспорте – ерунда. Кто-то бросает жену и детей, кто-то женится, стоит появиться ребенку. Если любви, о которой все грезят, отпущено природой максимум семь лет, а потом это уже либо дружба, либо долг, то суетиться нечего. Но отец должен быть. От него, как от печки, пляшут чада. Мысль о том, что, презирая роды типа «нам, кровиночка, никто не нужен», она готова была забеременеть для успокоения начальников, взбесила бедняжку. Компромисс плавал по людскому бытию и не тонул, как то самое. И она взялась за поиски мужа, чтобы все-таки родить.

Ей довелось узнать только два типа мужчин. Властолюбивые самцы были подозрительны, обидчивы и мстительны. Для них не существовало ерунды: непосредственная улыбка, восклицание, жест казались посягательством на авторитет. Сами они всегда блюли себя в показной чистоте. И к ним необходимо было приближаться в идеальном виде и состоянии. Только это позволяло упоенно не чувствовать себя ничтожеством. Возвышенно унижало. А широкой души мужики и себе, и женщине легко позволяли естественность. Потому что ничто, кроме ощущения собственной широты, их не занимало.

Это было самое неудачное предприятие. Когда хочешь взаимной страсти, мужчины – люди. Они добрые (если не злить), щедрые (если тратят на то, что сами считают тебе полезным), веселые (если развлекать). Но с точки зрения ответственности перед женщиной и будущими детьми они животные. И не прочь разделить обязанности с государством: пусть защищает, лечит, учит, дает работу и прочее. Тех, кто хотя бы теоретически воспринимал отцовство не как маленькую должность, но пожизненное состояние, героине найти не удалось. Спать никто не отказывался. Жить за ее деньги, «пока не минуют временные трудности, клянусь, года три, не дольше», соглашались все. Многие были за «справедливый вариант» – формировать общий бюджет поровну, а оставшимся от зарплаты пусть каждый распоряжается лично. Но жениться не хотел никто. Более того, сразу оговаривали, что и под залет не станут. Вот тогда она повадилась вымогать у них сувениры. С паршивого барана хоть шерсти клок. И, раскручивая, хитря, не мытьем, так катаньем добиваясь своего, героиня получала несказанное удовольствие. Герой был небогатым, но перспективным. Она любила его. С ним надо было как-то иначе. И поначалу выходило. Но стоило возникнуть неизбежным трудностям, когда люди перестают «крахмалиться» друг перед другом, как она сорвалась. Компенсация за обиды выворачиванием бумажника стала привычкой.

Нельзя было исключать, что когда-нибудь она встретит человека и он сам позовет замуж. Но этот временной отрезок ее не устраивал. Когда рожаешь первенца после тридцати, кесарево сечение гарантирует целые мышцы и связки тебе, а не отсутствие врожденной патологии ему. Не то чтобы обязательно больной, но риск сильно повышается. Да и не надо уже рисковать: лет в тридцать пять боссы поверят, что цель твоей жизни – синий чулок, карьера и деньги. Вот тогда ты и станешь по-настоящему уязвимой. Работа – это жизнь. Ты не догадываешься, что моешься, чистишь зубы, причесываешься, одеваешься ради нее. И сексом занимаешься тоже: он хорошо расслабляет за короткое время. Даже полюбить способна только того, кто не мешает, а в идеале помогает успешно трудиться. И мелкие-то офисные неприятности кажутся лишением жизни всякого смысла. А если вдруг уволят?..

С какого-то момента изложение перестало восприниматься как бессильный скулеж. Чем беззаветнее героиня любила мужиков, чем больше разочаровывалась, тем изобретательнее и жестче трясла виновников своих страданий. Это было как-то не по-русски, поэтому слегка раздражало и напрягало. Но Кларисса отвергала жертвенность. И подавала раскручивание зарвавшегося скупого любовничка даже на электрочайник как азартное, требующее ума и вдохновения занятие.

Света честно признала – все три молодые беллетристки явно не тянули на «открытие» хотя бы года. Елизавета Алексеева на новизну взгляда не претендовала – точно обозначала словами свои чувства и глушила депрессию бытописанием. Жанне Аранской так не хотелось выглядеть банальной, что она предпочитала цитировать энциклопедии, философствовать, только бы выводов не делать. И в формулах, которые Кларисса Славина выводила из собственных примеров, ничего оригинального не было. Но она явно задирала читательниц: мужчина в моей жизни насвинячил, я, как могла, отреагировала и, как хотела, подытожила. И мне начхать на то, что вам это уже известно. Света непоколебимо верила в то, что первые романы пишутся с себя и про себя. Удивительно, что именно в Кларе, которая физически не могла обойтись без мужчины, за что и была отнесена редактором к типу настоящих женщин, хороводили неженское бесстрашие, отсутствие кокетства и самолюбования. Она даже тело героини не описала, хотя та разгуливала нагишом на протяжении почти всего романа. «Хорош критиканствовать, – подумала Света, – с ними можно начинать». Девушка мысленно повторила название своей серии. На миг усомнилась, будут ли эти романы «новыми». Вопросом, «настоящими» ли, она почему-то не задалась.

Надо было спокойно их перечитать. А когда отличнице говорят «надо», она или забывает про свои неприятности и делает, или перестает быть лучшей ученицей. Начинающий редактор Светлана Лыкова была ближе к своим авторам, чем думала. Они по неопытности описывали самих себя. Она, так и не сумевшая посягнуть на карманы Димы, выбрала Елизавету Алексееву за бесхитростное отношение к любимому человеку. Жанна Аранская была похожа на нее всегдашней готовностью умничать в компании и неприятием тупости. А Кларисса Славина так же блестяще училась и жаждала делать что-то свое лучше всех. Словом, из этих четырех девочек получился бы один классический истопник. Сначала он проявлял бы душевную нежность, уходя из грубой действительности в мерзкие запои. Но потом обязательно стал бы директором бани. Хотя почему не министром? А лучше олигархом. Россия. Капитализм. Женщины.

10

Читая романы, Нинель Николаевна и Павел Вадимович, казалось, шли по знакомой до мелочей дороге. Под ноги поглядывали изредка и не слишком внимательно. Обозревали пейзаж вокруг, как самую изменчивую составляющую пути. Света же будто сквозь чащу продиралась или в болоте вязла. Но, утерев мокрый лоб грязной рукой и чуть отдышавшись, лезла вперед. Она прочитала «Я верю, он меня тоже любил», «Доверчивая идиотка на выданье» и «Меня не достоин» еще раз. Потом в обратной последовательности. И добилась ощущения, что ее авторы по-разному пишут единственный роман. А ведь не пытайся она выучить тексты наизусть, доверься интуиции, этого не случилось бы. Потому что, в отличие от своего редактора, молодые беллетристки были ужасающе нелогичны. Это придавало их опусам некий шарм. Его-то она и перестала взволнованно чувствовать. Пунктиры трех сюжетов наложились друг на друга, и возникла одна сплошная линия. «Читательницы умрут от скуки», – испугалась девушка. Но им эта мучительная смерть не грозила. В отличие от мужчин женщины не уподобляют головы клеткам, в которые само залетает все. Они выбирают своих птиц. Кто по размеру, окраске и сладкозвучию, кто по цене, кто по принципу «в хозяйстве пригодится». Остальные пернатые скоро исчезают из вида. А когда снова попадаются на глаза, воспринимаются как нечто новенькое. И снова подвергаются отбору.

Света опрометчиво решила выяснить, насколько похоже авторы завязали хотя бы главные узлы. Все три свели мужчину и женщину в январе. Те были неимоверно счастливы весной и ранним летом. Поздним же начали ссориться и к концу осени расстались. Попробуй разберись, кто действительно выдержал такой график. Алексеева, Аранская, Славина? А кто из них перенес реальную будничную встречу в дивные, исполненные надежды на чудо сутки «с первого по тринадцатое». Или спрессовал в одиннадцать месяцев несколько лет жизни. Ничего удивительного в городских январских знакомствах нет – выходных много, денег после праздников мало, на улице стужа, вот все и набиваются в общественные места. И в осенних прощаниях тоже – депрессии обостряются от недостатка света, от мокроты и холода, подлаживаться даже под возлюбленных сил не хватает. Девушка сама познакомилась с Димой именно в такие дни. «Сколько же нам с ним еще осталось? Всего лишь до ноября? – тоскливо подумалось вдруг. И сразу: – Возьми себя в руки, ты профессионал и не должна тащить чужой мир в свою жизнь». Помогло. Но недовольство собой – с третьей попытки заметила совпадение – еще долго точило изнутри. И заставляло против воли сопоставлять и сопоставлять тексты.

Через несколько дней остервенелых сравнений младший редактор поняла, что ее авторы наряжают, кто во что горазд, кукольного мальчика. Просто Кен для Барби – то во фраке, то в шортах, то загорелый, то белокожий, но выражение лица стандартно отштамповано с улыбкой. Елизавета только и думала, будет ли он таким же милым, заботливым и веселым после близости. Жанне не терпелось, испытав удовольствие в постели, сразу заговорить с ним о душе и космосе. А Кларисса ярилась заранее на тот досадный случай, если они не подойдут друг другу по интимному темпераменту. Герои же ничего не предпринимали. И получалось, что три совершенно разные женщины сами затащили парней в койки. Ерунда какая-то. «Эгоистки чертовы, – ругалась Света. – Только о себе и могут связно рассказывать. Нет, ну один мужчина, уникум, который не торопит женщину, смотрит, как она сама дозревает, допустим. Но не три же. Их в мире-то столько нет, тем более не достигших тридцати, привлекательных и без комплексов».

Следующее открытие потрясло девушку по-настоящему. И робкая домохозяйка, и мощная интеллектуалка, и веселая шлюха, не будь дуры, обожали меха. Ладно Кларисса, героиня которой неплохо сама себя обеспечивала и пыталась выхватить из цепких рук хладеющих чувствами мужиков что-нибудь дорогое. Но Жанна с интеллектом, казалось заменявшим еду, питье, одежду, а иногда и секс, рвалась туда же, к шику. А на простушку Елизавету с ее манией драить полы в линялом раздельном купальнике Света даже обиделась. Этой-то зачем прикид из шкур? Пуховиком обойдется. Ей выстирать его в конце сезона – раз плюнуть, на химчистку тратиться не надо.

Девушка искренно не понимала, как можно горожанке двадцать первого века в средней полосе носить шубу. Она тосковала по Москве своего детства. Тогда люди, которые жили и работали возле станций метро и пользовались только им, не тратились даже на зимнее пальто. Бегали кто в демисезонном, кто вообще в плаще на толстый свитер. А на сэкономленные деньги покупали книги и билеты в театры втридорога с рук. Однажды Света предалась этим очаровательным воспоминаниям во весь голос, и мама удивилась:

– Ты что-то путаешь. Это я рассказывала тебе о паре своих друзей юности. Творческие личности, непризнанные гении, богема. Действительно, в светлых плащах из хлопка щеголяли летом и зимой. Мы ими восхищались. И проклинали себя за то, что не хватает духу на такое. Но, знаешь, сейчас я думаю, что на теплую одежду у них попросту денег не было. Что они сильно мерзли и часто простужались. Косвенные доказательства – обосновались в Калифорнии, как только, так сразу. А те люди, которых ты могла видеть ребенком неразумным в девяностых, просто обнищали без работы и зарплаты. Не совпал нежный звук с грубой картинкой, бывает. Типичные ложные воспоминания.

Света была в том возрасте, когда привязка любой ее неповторимой реакции к какому-либо типу оскорбляла. Она тогда долго решала, то ли мама думает только об отчиме и сестре, а с ней забывает даже о педагогике. То ли, наоборот, осознанно занижает ее самооценку, чтобы предотвратить махровое цветение гордыни. В итоге сочинила, будто она назвала ложные воспоминания типичными, чтобы дочка не испугалась своей психической ненормальности. Но и при таких способностях всему находить утешительные объяснения Света не могла взять в толк, на кой ее разным авторам стандартные атрибуты богатства. Обязаловка поколения, что ли?

Героине Елизаветы Алексеевой роскошный подарок сделал герой. Чуть оклемался после молодецких любовных утех и, еще задыхаясь, еще хрипя, произнес: «Закрой глаза, радость моя, ангел мой, счастье мое неземное». Она послушалась. Тут ее разгоряченного обнаженного тела коснулось нечто легкое, гладкое и прохладное. Она не выдержала и распахнула глаза: о-о-о, на ней чуть колыхалась норковая шубка… «Ну дебилизм же», – кипела младший редактор, хотя во время первого чтения эта сцена ее не напрягла.

Жанна Аранская старалась изобразить отстраненность от грубого мира, где роскошь банально приобретают за деньги. Та, кому она сама явилась прототипом, однажды летом вдруг ни с того ни с сего распахнула шкаф. Зарылась лицом в качественный соболий паланкин. И поняла, что такое истинное наслаждение. Паланкин достался ей по наследству от умершей в Америке двоюродной тетки. Та могла бы и доллары завещать, но принципиально не стала осквернять русскую душу племянницы алчно захватанными людьми бумажками. Ей шли только чистые меха. Дело в том, что героиня и ее тетка принадлежали к чешскому королевскому роду. Подтверждено документально. Родственница была американкой во втором поколении, любила животных и восхищалась безобразницами, которые портят шубы звездам несмываемой краской. Но как-то случайно забрела в меховой отдел, увидела этот паланкин, и что-то в ее гринписовском нутре дрогнуло. Соболя! Чешский королевский двор! Нет, она так и не осознала этого бурления древней элитной крови, этого трепета генов. Просто, как во сне, купила вещь, не слишком подходящую бизнес-леди, а дома устыдилась и завещала русской племяннице… Нести такое умной Жанне было простительно только в бреду. Какая средневековая заграница? Булгаковская Маргарита с каплей элитной крови навеяла? Или «Собачье сердце» в душу запало? «Очень возможно, что бабушка моя согрешила с водолазом»? Какие собольи паланкины в нищем королевстве? Какое бурление элитной крови в рожденном и воспитанном в Америке человеке? Там совсем другое бурлит. Да тетка, обнаружив себя с тем, что содрали с убитого зверя, в руках, сама вызвала бы психиатра, сама требовала бы бессрочной госпитализации. И вся эта страна в том, что доктор пошел бы ей навстречу. А уж героине получать истинное наслаждение лицом в мехах при юном красивом живом любовнике как-то… В общем, извращение это.

Кларисса, вероятно, срослась с маской юродивой. Ее героиня все сильнее унижалась перед любовниками из непомерной гордости. И когда заподозрила в желании расстаться последнего лапочку героя, начала думать не о спасении любви. Что попросить у него? Кольцо с бриллиантом? С сапфиром? Да, нечто из ювелирки. Только не шубу. Длинная, до земли, норка была сувениром от его предшественника. Она ей не шла нисколечко. Две другие от предшественников предшественника были короче (тогда она еще не умела добиваться всего), но сидели гораздо лучше. Значит, те двое ее любили, а третий нет. Не носить же его подачку. Роскошная женщина сложила шубу в пакет и выбросила в мусорный контейнер на улице. Пусть в ней рассекает по Москве старая пьяная бомжиха. Пусть этот подонок увидит ее из окна своего джипа. О, как сладка месть независимой женщины…

– Зажралась, бл…! – громко воскликнула Света, слишком четко произнеся слово, которое недавно тщательно вымарала в блокноте.

Нинель Николаевна в изумлении оторвалась от компьютера и вопросительно уставилась на нарушительницу библиотечной тишины маленькой редакторской.

– Извините, это комментарий к тексту, – пробормотала девушка.

– Ничего, ничего, мы помним, что вы с Ахматовой, Чуковской и Гинзбург филологи, – с блаженным выражением лица отозвался Павел Вадимович.

– Почему авторы сплошь затрагивают тему раскрутки возлюбленного на шубу? Это обязательный элемент любого женского произведения? Мода? Даже их насмешки над мехами без словаря переводятся одинаково: «хочу».

Света забыла, что рискует привлечь внимание к чересчур добросовестному изучению самотека. Ее делом был отбор рукописей по синопсисам, а не вдумчивое чтение с анализом.

– Молодые, наверное, – сдержанно усмехнулась Нинель Николаевна. – Я помню английский рассказ. Каюсь, автор не из любимых, имя запамятовала. Там молодая жена выпрашивает у политика шубку. Он годами делает карьеру и просит ее терпеть и ждать – ему не по рангу супруга в мехах. Наконец на старости лет достигает высокого положения и торжественно объявляет: можно, даже нужно, чтобы у моей жены была шуба, покупаем, выбирай. Она без энтузиазма говорит: «Спасибо». Он ждал счастливого визга, поцелуев, трогательных излияний – как-никак, осуществил мечту всей ее жизни. И начинает обиженно приставать: «Ты совсем не рада? Так просила, так хотела. Что случилось?» Она вяло отвечает: «Рада, конечно. Но, знаешь, теперь мне шуба не очень-то и нужна. Я привыкла без нее обходиться». А ты сама таким подарком разве не бредишь? Возраст обязывает.

– Нет. Это тот случай, когда реально даром не надо!

– Побожись, – рассмеялся Павел Вадимович. – Шучу. Серьезно же говоря, именно тебе любящий мужчина шубу и подарит. Все всегда презентуют то, что «даром не надо». Жди.

– Не жди, – посоветовала Нинель Николаевна. – Закон ненужного дара не распространяется на крупные суммы денег, жилье, дорогие автомобили и предметы роскоши. Только на неприятности и мелочи, без которых легко обойтись. Извини за любопытство, а как относятся к мехам твои ближайшие родственницы?

– Предпочитают выворачивать их наизнанку. Бабушка и мама носят дубленки. Сестра – кожаные куртки. Старшей так удобнее и теплее. Средняя – педагог. Знает, что облик должен быть строгим и неброским. Детей нельзя отвлекать собой. Девочки могут весь урок обсуждать то, в чем заметили преподавателя по дороге в школу. А младшей просто в кайф.

– Надо же, все принципиальные, но свободные. А я от хорошей норочки не отказалась бы. Раззадорила ты меня. Пойду с горя травиться никотином.

Редактор отдела мужской прозы тоже изъявил желание выйти. Света осталась одна. И вдруг перенеслась на полвека назад. Точнее, в семейное предание о той поре. Московская зима, раннее утро, остановка. Много народу, стоят в длинной чинной очереди, притопывают. Изо ртов – пар. Фонари маломощные, не чета нынешним, зато во тьме под ними уютно и спокойно. Не так давно появились новые троллейбусы – высокие, угловатые, просторные, ясноокие. Их мало. Приземистые, кругленькие, тесные, с маленькими окошками старики еще рассекают по городу. Но людям уже предательски не хочется в них залезать. Молодая женщина в черном зимнем пальто с небольшим песцовым воротником и в песцовой же круглой шапочке держит за руку дочку: отвезет в детский сад (ведомственный, семь остановок), а потом на метро до работы (уже легче, когда сама и бегом). От головы очереди к хвосту скрипит разношенными валенками тетка. На ней грубое теплое пальто с воротником, не отделанным ни мутоном, ни кроликом. Останавливается возле мамы и ни с того ни с сего говорит: «Думаешь, разоделась? А твоя паршивая шкура лезет. Вон вся материя в волосе. Не позорься, отпори. Я бы в таком виде постеснялась из дома нос высунуть». И идет дальше. Мама с дочкой недоуменно и пристально смотрят на черный драп. Да, на нем много светлых шерстинок. И тут мама начинает плакать и тихо-тихо бормотать, что собиралась второпях, ребенка надо одеть, не до себя было. Что копила на этот воротник и шапку год. Что всего вторую зиму носит. Дочке за нее стыдно. Не потому, что тетка ругала, и не из-за «материи в волосе». Просто нельзя большим при всех слезы лить и оправдываться. Девчонка зачерпывает обеими руками в варежках снег и пытается чистить пальто. Но она мала ростом, даже подпрыгивая, не достает туда, куда в основном ронял ворсинки проклятый мех. Сначала мама этого не замечает. А потом начинает кричать: «Ты что вытворяешь, а? Мне же в транспорт, а я вся в снегу. Ты зачем варежки намочила?» Дочка сама готова заплакать от обиды. Но не успевает, подходит новый троллейбус. Новый! В него они точно поместятся, а если бы старый, то еще одного надо было бы ждать. Она забывает о песцовом воротнике. Лет через десять ей предстоит вспомнить обо всем, увидев его и шапочку на маминой фотографии. И признать, что он действительно куцый. Зато шапка была хороша…

Московская зима. Девяностые. Государственные комиссионки умирают, нарождаются частные ломбарды. В одной из последних топчутся молодая женщина и маленькая девочка. Мама с дочкой. Ищут дешевый оригинальный подарок бабушке на Новый год. Продавщица мехового отдела выносит из служебного помещения что-то рыжее, воздушное, трепещущее от ее дыхания. Небрежно бросает на прилавок. Достает пустые плечики. Дочка видела шубы из мутона, мерлушки, кролика и каракуля. Но никогда такого шикарного чуда. «Зин, это что, настоящая лиса?» – громко спрашивает тетка из отдела фарфора и застывает в охотничьей стойке с мечтательными и одновременно тревожными глазами. «Была лиса лет пятнадцать назад, а теперь облезлая…» Зина настороженно косит в сторону покупателей и умолкает. «Ненавижу пушистый мех», – тихо-тихо бормочет мама. А дочке хочется плакать. Разве может такая красота быть дрянью? Но в их семье культ образования. И мама, и бабушка часто повторяют: «Будешь плохо учиться, останется одна дорога – торговый техникум и продавщицей в магазин». Наверное, так они выражают презрение не к самой работе, а к обвесу, обсчету и спекуляциям дефицитом. Но девочка все воспринимает буквально: продавщицы – это низшая каста. Даже их уложенные в парикмахерской волосы, ярко накрашенные ногти, золотые кольца на десяти пальцах и импортная одежда не сбивают ее с толку. Компенсируют ужас своей тупой деятельности, что им еще остается. И если столь презренное существо так презрительно отзывается о самом необыкновенном, самом роскошном из всего, что девочка встречала в жизни, – лисьем мехе, то грош ему цена, даром его не надо…

В первой сцене участвовали Светины бабушка и мама, во второй – мама и она сама. «Принципиальные, но свободные». Бремя принципов легко, когда под ними – детские потрясения. Такие вот меховые страсти. Больше ей о шубах думать было нечего.

А пауза в отсутствие старших редакторов была кстати. Разумом дочери завуча, которая отродясь не боялась учителей, она понимала, что ей необходим совет Нинель Николаевны. Знала, что ошиблась, начав сравнивать фрагменты романов. Картины, написанные маслом, смотрят издали. Приблизишься вплотную – и ничего, кроме отдельных мазков, не увидишь. Тоже завораживает, но фактурой, а не сюжетом. Она же будто три полотна рядом вывесила и схватилась за лупу. Так подлинность определяют. Но и безумец вряд ли захотел бы подделывать шедевры ее художниц слова. Есть ли какой-то редакторский прием, чтобы забыть об удручающем сопоставлении и вновь увидеть Алексееву, Аранскую и Славину на расстоянии по отдельности? А то Свете уже мерещилось, что фразы у всех одинаково корявы, лексика бедна. Даже грамматических ошибок было многовато.

Она была девушкой искренней и вполне могла сказать: «Нинель Николаевна, я поняла, что вы имели в виду, когда отдавали мне листок с романсовым «мы странно встретились и странно разойдемся». Я ведь представления не имела, что близкие по возрасту авторы говорят об одном и том же одними и теми же словами. И долго пребывала бы в заблуждении, что они совсем разные, не дерни меня черт закапываться в каждое предложение каждой из них. Я хочу восстановить перспективу. Мне тошно без горизонта. Это клаустрофобия в текстах. Как мне выпутаться? Как выстроить серию «Новый настоящий роман»? Я вам не конкурентка, я хочу у вас учиться, я способна много работать, не топите меня». Абсолютная вера в то, что с любым человеком можно договориться, если быть честной и изначально его уважать, не раз заставляла Свету плакать. Скажет одному правду, услышит от другого, как тот ее извратил, и ревет: никто никого не понимает, все друг друга ненавидят. А потом опять за свое. Вера – штука упрямая.

Со старшими редакторами было иначе. Они всегда уточняли неясности в разговоре. Были доброжелательно настроены и хорошо воспитаны. Но частенько безжалостная ирония владела ими и подчиняла их себе, а не наоборот. И еще бессмысленно было просить, чтобы Нинель Николаевна скрыла от Павла Вадимовича, до чего Свету довела работа. Девушка уже сообразила, что ее горести кажутся им малостью, забавными эпизодами, которые она и не вспомнит через год-другой. Так почему бы вместе не посмеяться над ними? К этому она готова не была. Усвоила, что с юмором человек может относиться только к самому себе. Остальные – жертвы его сарказма. Поднять на смех для нее было формой издевательства, и никаких других точек зрения на этот счет она принимать не желала. Почему клоуны и комики в жизни чаще всего грустные, мрачные, злые, желчные? Потому что добиваться, чтобы над тобой ржала толпа, гораздо противоестественней, чем чтобы она тебя била. А крик: «Над кем смеетесь? Над собой смеетесь!» – это видимость, а не утешение. Света узнала об этом из самого надежного источника – себя. Вступившие на путь познания обязательно станут терпимыми, когда исчерпают запас неприятия. И добрыми, когда отозлятся полностью. Чтобы успеть хоть к старости начать походить на человека, надо тратиться интенсивно и по-крупному. К примеру, ненавидеть не отдельного не вышедшего совестью типа, а причину, по которой миллионы ею не выходят. Но Света жила естественно – доставалось и причине, и следствию.

«Я тут пропадаю ни за грош, буквально, если учесть зарплату, а они сплетничают обо мне в курилке, – думала Света. – Посмеиваются над непосредственностью. А ведь я еще не давала им поводов себя осуждать». И снова она рассердилась и превратилась в неисправимую отличницу: трудись, хорошенько готовься к разговору и советуйся с обоими сразу. Упрямица беспомощно вздохнула и неожиданно почуяла дуновение свободы: «С чего это я запаниковала? Все очень просто. Не могу остановиться, все сравниваю? Надо взяться за последние главы, за сцены расставаний. Если мои сериальщицы и расплевались со своими мальчиками по общей причине, напишу всем, что желаю успехов в других издательствах, и начну сначала. Это еще тот случай, когда не время теряешь, а опыта набираешься. Бабушка такое вообще красиво называет: не мука, а наука. Кстати, противопоставление спорное. А слово «мамсик» звучит отвратительно». Она обежала круг и вернулась к Диме. Останавливаться было нельзя. «Чеши дальше, к спасению работой», – велела себе девушка и яростно заелозила мышью по коврику.

Все-таки с рекламщиками, навязчиво использующими якобы подсознательное стремление женщины одеваться и краситься так, чтобы вызывать эрекцию у всех мужчин, надо судиться. Феминистки тут недоработали. Пусть ролики этого сорта останутся на телеэкране. Но да, сопровождаются они откровениями проституток о том, как, чем и сколько необходимо трудиться над современным мужчиной, чтобы его возбудить. А то чулки, мини, вырезы, духи… Шутники, дурящие подростков. Сексуальность – фактор генетический, его не купишь, не воспитаешь. А значение непомерно раздуто торгашами. Света доказала это тем, что ей в голову не пришло сопоставлять, как героини с героями занимались любовью. Она вообще не признавала коечных разрывов. Нормальные люди, если что-то не получается, должны обращаться к специалистам, книжки читать, разговаривать обо всем, экспериментировать. А то трахаются, как в каменном веке, будто от них ничего не зависит. Нет, расстаются вчера еще боготворившие друг друга мужчина и женщина, потому что не могут поступиться личностями. Элементарных привычек менять не хотят. Только это беспокоило Свету. Она не знала, стоит ломать себя и подлаживаться или настаивать на взаимной терпимости к разному естеству. Надо ли, чтобы счет был равным – ты бросишь курить, а я – пить. Что вообще делать, когда все не так, как раньше? На чуть-чуть не так. Только любящие уподобляются принцам и принцессам и до синяков наминают себе бока на этой крохотной горошине под горой матрасов. Девушка готова была снимать слой за слоем, чтобы отыскать и выбросить причину неудобств. А потом складывать все как было. Дима же явно склонялся к иному варианту: лечь на пол, и ну их, душные перины.

Как ни странно, ближе всех младшему редактору оказалась Жанна Аранская. Она точно и скучно описывала почти ту же муть. Ее герои, слегка отстранившись друг от друга, начали хоть туалет и ванную посещать поодиночке. Дальше – больше: на улицу выбрались порознь! Увидели спешащих по своим делам людей, теснящиеся в пробках машины и испытали щемящее ощущение, будто несколько безвылазных недель любви им приснились. Сейчас вернутся домой, а там пусто. Но и это стойко выдержали. А потом стали заметны всякие разные нюансы. Оба были щедры не только на деньги, но на время, на силы. Только героиня упоенно отдавала все и любимому, и друзьям. Он – им всегда, ей – если свободен. Человек «навынос», мужчина – праздник для людей дома был мрачен и бездеятелен. Жанна с каким-то надрывом рассказывала, как в четверг попросила навесить полку. В субботу ее герой сказал, что устал, все домашние мелочи – завтра. Она доверчиво развлекалась с ним в городе. В воскресенье он спал до одиннадцати. Потом нарочито медленно мылся и завтракал. Через полчаса у него заболели голова и живот. Улегся с ноутбуком и влез в Интернет. Бедная женщина ходила на цыпочках и каждые десять минут предлагала вызвать скорую. Часов в пять вечера без приглашения нагрянули друзья. Хворый парень мигом вскочил с лежанки, выпил, поел и потрепался за компанию. Когда народ свалил, заниматься мебелью было поздно. «Недомогания седьмого дня» повторялись три недели подряд. На четвертой героиня сама кое-как просверлила дрелью отверстия и кривовато, но надежно укрепила полку. Оказалось, ничего сложного и занимает полчаса. Ей даже понравилось, что она вся из себя мастеровая. И поблагодарить ситуацию за науку не забыла: просьбы унижают, только если тебе отказывают. Если выполняют – нормально. И до самого конца романа она, ума палата, не уяснила всего трех вещей – частную, общую и глобальную. Доска на стене не была ее капризом или блажью: на полу валялись его книги. Так зачем ходить по ним и материться, если можно убрать? Она в паре лидировала, но ее по натуре ведомый друг не хотел слушаться. Почему именно с ней он вознамерился отдохнуть от команд и побыть самостоятельным? И наконец, героиня постоянно вспоминала один случай. На свадьбе подруги, под занавес веселья, откровенно недобравший молодожен звал самых близких: «Поехали ко мне. У меня трехкомнатная и холодильник забит деликатесами». Квартиру сняли, заплатив за год вперед, и продукты хорошенько утрамбовали родители жены. Поэтому «ко мне» и «у меня» коробило. С тех пор она четко делила людей по признаку отношения к чужому. Ее парень умел пользоваться им как своим. Она – нет. Тогда, вероятно, Аранская и поняла, что ей не дано отметать условности. Поэтому она никогда не будет счастлива…

Временами Жанна забывала, что по условиям игры говорит не от собственного имени, и шпарила открытым текстом. Дескать, в семнадцать лет принесла рассказ в журнал. Редактор мужчина, криво усмехнувшись, прочитал при ней. И вернул со словами: «Перо легкое, но очень по-женски». И до сих пор, уже замахнувшись на роман, она маялась, не представляя, куда деваться от этих полок, кастрюль, одеял. Как описать происходившее между влюбленными, игнорируя быт, если на Канары они не ездили, интересных гостей в свой особняк на месячишко не звали. Света могла бы горячо возразить – самое то. Только читая нудятину Жанны, она уловила, что попала в какую-то странную зависимость от Димы. Когда он вернется? Сам никогда не знает. А ей садиться за ноутбук? Конечно, она вольна, но не хочется отрываться через десять минут – нить повествования теряется. Завалятся ли его друзья? Велит ли ему мама поступить в свое распоряжение? На какой срок? Это длилось всего ничего, но уже тяжело переносилось. Да еще с рукописями, в муках найденными и поначалу весело будоражившими, было что-то не так. Девушка отдыхала в Сочи и поклялась себе есть один раз, вечером. Но разносчик так орал над ухом на пляже: «Свежее горячее хачапури», что она не выдержала. И вот уже три года, столкнувшись с каким-нибудь разочарованием, бормотала: «А оно было и не свежим, и не горячим». Так правда давалась легче. Потому что высказывание про задуманную серию, которое сейчас напрашивалось: «Роман был не новым настоящим, а старым поддельным», означало ломку крыльев. Куда она без них, большая, уязвимая на земле птица? Приятное напряжение – в жизни есть только любимый мужчина и осуществление амбициозного сложного замысла – испарялось. Девушка покрывалась изнутри серо-буро-малиновым осадком раздражения и скуки.

Она была близка к тому, чтобы возненавидеть себя. Опять о своем, о девичьем, то есть о мужчине. Решила отвлекаться, и снова не задалось. Если воля застрянет в таком состоянии, можно ставить на себе крест. Света стиснула зубы. Так что там у героини Жанны было толчком в пропасть разрыва? Герой сделал ей предложение. А в день подачи заявления взял его назад. Объяснил, что беда с ней: она зря поучает его на великих примерах, как существовать мелко. «Ничего себе масштаб личности у сибарита, – изумилась профессиональная читательница. – Девочка – интеллектуалка. И, как часто бывает, дурочка. Она всерьез ликует, если в февральский день ее рождения хоть ненадолго проглянет солнце. Божий подарок – самый лучший.

Если эта зовет к мелкашке, то что же для него крупняк?» Но героиня о себе не думала, только о своем моральном уроде. И довела до его сведения, что позволить себе роскошь не вешать полки и вообще хозяйством не заниматься имеет право лишь мужчина, у которого есть деньги. Который способен нанять умелого человека, чтобы сделал всю работу за него. А вообще-то мыть посуду им надо по очереди и генеральную уборку делать вместе. Почему она одна должна корячиться, если тоже работает и устает? Вчерашний рыцарь в долгу не остался и наговорил ей гадостей. Она яростно отбивала мячи, а в голове стучало: «Господи, только бы он не ушел, только бы любил меня хоть в четверть того, как я его люблю. Господи, что мне делать, дай мне сил, дай разума, чтобы его удержать». «Хабалка», – процедил он, швырнул на пол ключи и захлопнул дверь, чтобы больше никогда ее не открыть. А она водила пальцем по холодному оконному стеклу и думала: «Бог, вероятно, так настаивал на тренировках прощения друг друга, чтобы в итоге мы смогли простить Его…»

Героиня Елизаветы Алексеевой сама позвала своего парня в ЗАГС. Хотела в церковь, венчаться, но решила не отпугивать связью до гроба. Только его не устраивало любое свидетельство о браке. Он твердил, что семья – это ежеминутный кошмар. Не быт губит любовь, а страх за здоровье, жизнь и благополучие любимых. Невозможно всегда бояться потери. Невыносимы две боли разом – собственная и родного человека. Она умилялась и робко напоминала, что люди как-то живут. «То люди», – сухо говорил герой. И жестко хватал проблему за другой бок. Основной инстинкт – вовсе не размножение, но самосохранение для размножения. Он-то и убивает любовь, чтобы родилась новая и тоже была убита. Она не соглашалась. Любовь к женщине угасла, если так хочет природа. Но почему бы ей не вспыхнуть вновь к той же женщине? Надо просто вытерпеть какой-то срок, зная, что это – пауза, а не конец. Все так делают. И снова он высокомерно бросал: «Я не все». А ей хотелось услышать хотя бы: «Мы с тобой не все». Скольким бабам сластили пилюлю этим «мы с тобой», и чего только они не наглотались. Он смеялся: «Угасла, вспыхнуть… Чувствовать – не выключателем баловаться, дело живое – слова, поступки, взгляды, кожа на ощупь, запах…» «Нет, – твердила упрямая невеста без места, – любовь умеет защищаться и не даст уничтожить себя тупому эгоизму, если она истинная, а не самообман». Кстати, о самообманах. Герои так полромана разговаривали. И когда уже всем читательницам должно было быть ясно, что не женится он просто так, надо рискнуть залететь, любительницу уборки осенило: «Он представил ситуацию, будто я угодила в автокатастрофу. Похолодел и спросил себя: «Выдержу?» И честно ответил: «Нет, слишком мне ее жалко». Выходило, что окольцеваться он может только по грубому циничному расчету. Вот тогда несчастный случай с женой не только не огорчит, но сильно порадует его. Света дернула худенькими плечами от возмущения: как бабы могут к таким неровно дышать. И переключилась на закат солнца восторгов Клариссы Славиной.

Ее героиня, не сумев преодолеть тягу к материальным доказательствам обожания, но ради справедливости учтя незавидную зарплату любовника, решила выпросить колечко всего лишь с бриллиантовой крошкой. Она не без гордости осознала, что сама в состоянии покупать себе такие безделушки с каждой зарплаты. После выброшенной в мусорный контейнер длинной норковой шубы это было подвигом самоограничения. Но завистливая редакторша все равно тихо процедила: «Низко же ты пала, влюбившись до одури». В многозначительном безмолвии герой нежно улыбнулся и поцеловал свою скромницу в губы. Было ощущение, что на самом деле он принц, а не нищий и по пути на работу заскочит в ювелирный за дорогущим колье. Вечером она нашла на туалетном столике плоскую и немаленькую алую коробку из бархатной бумаги. В такие пакуют крупные украшения. Победно усмехнулась – есть чутье на людей, сообразила же, что не так он прост и беден. Открыла. И увидела записку: «Ты слишком меркантильна. Прощай». «Йес! Так тебе и надо», – подумала Света, которая всей душой сочувствовала молодому человеку.

Трудно поверить, но именно жесткая Клара выдала что-то в духе и стиле плача Ярославны по любимому. Стенала ее героиня в двуспальной кровати под тигрового окраса английским покрывалом, что несколько смазывало эффект, но все-таки. Дорыдалась до того, что сама готова отдать ему все свои кольца, укутать во все свои шубы и сунуть в руки необыкновенный пылесос, на который разорился один из бывших. А, ладно, гулять так гулять, пусть и итальянские замшевые высокие сапоги за пятьдесят тысяч забирает! Единственный ее! Он никогда не разговаривал о работе, только о том, как здорово быть вместе. И не шептал друзьям хвастливо и в то же время пренебрежительно: «Она у меня знаете в какой фирме деньги получает? И сколько!» А ведь были у нее и такие. Но по мере того как садился перенапрягшийся в жалобах голос, реплики брошенной женщины делались все короче. И смысл их разительно менялся. Наконец она выдавила из себя слова «предатель и трус». Ведь в первую же свою великолепную ночь поклялись не дать недомолвкам разрушить любовь. Обсуждать любую ситуацию и вместе искать выход. Ну будь же ты, сволочь, мужчиной. Скажи: «Я на мели, но ради тебя, ради наших будущих детей обязательно преуспею. И если ты намекаешь на помолвку, то не такое жалкое колечко я выложу перед тобой на столик в самом шикарном московском ресторане. У тебя, как у Лиз Тейлор, палец в суставе не будет гнуться из-за размера бриллианта. Останься со мной, и я сделаю тебя самой счастливой. Жилы из себя вытяну, горы сверну, реки поверну, пустыню озеленю, ледники растоплю, по головам пройду, через трупы перешагивать буду ежедневно, но семью обеспечу. Потерпи немного, и у тебя будет все». И это с чистой слезой в правом, нет, лучше в левом глазу, с перебоями дыхания, хрипло. И руки пусть сначала будут молитвенно сложены, а потом жадно притянут ее к себе, э-э-эх! Света сама чуть не заплакала. Как говорится, видали скотину? Женщина у него робко попросила какую-то ерунду, а он ее письменно обозвал и сбежал. Да разве она такая? Да он меркантильных сук еще в глаза не видел, щенок… «Вот, Кларисса, вот оно, художественное слово. Вложилась в него вся, и пробирает даже редактора», – мысленно обратилась к автору Света.

Девушке оставалось лишь подвести итоги. Несмотря на то что одна героиня была домовитой, вторая шибко умной, а третья разудалой, они походили друг на друга в главном. Женщины эти хотели не подцепить любого и трахаться, не добиваться того, чтобы он отдавал им зарплату до копейки, – словом, «жить с мужчиной». Им необходимо было влюбиться в него. И они умели влюбляться. По современным меркам все оказались очень терпеливыми: заикались о равноправии, когда их пылкий герой-любовник слегка уставал. И недвусмысленно давал понять, что не прочь перевести отношения в безмятежное русло, то есть он везде, где ему надо, а подруга на работе и на кухне. Изредка может к какой-нибудь однокласснице сбегать, если успеет вернуться до его прихода. За такое ограничение свободы героиня Алексеевой потребовала брака, Аранской – занятия хозяйством, когда случится время и настроение, а не в качестве рабской повинности, Славиной – выхода в ресторанный свет и денег на тряпки, пусть и самые мелкие, вроде носовых платков. Они, в сущности, хором крикнули, что тоже имеют право выдвигать какие-то условия. А мужчина своим уходом ответил: «Со мной этот номер не пройдет».

«Именно, есть они, красивые внешне и богатые внутренне. И есть он, безликий, некий мужчина. Это и звучит парадоксально. Но словно один на всех». Света начинала понимать, что ее раздражало. Дальше пошло быстрее и легче. Человеку очень тягостно вносить самого себя в список неудачников. Кажется, слепому видно и глухому слышно, что он с ними одной крови, идет общей дорогой. Следовательно, и результат будет тот же. Но индивид, так его разэтак, утверждает, что совсем-совсем другой, путь у него свой и успех неминуем. Девушка оказалась способна на великое: она признала, что их с Димой ситуация типична. Не будет у них, в отличие от других и им на зависть, вечного праздника. Безумие избыточного, небывало прекрасного секса их неторопливо, но верно покидает. И надо как-то налаживать быт. И спрашивать себя, каковы вообще перспективы отношений. А ее просьбы не бегать так резво по маминому свисту и оградить ее от набегов его друзей сродни требованиям героинь «новых настоящих романов» жениться, быть более ответственным и что-то купить. Но на главный вывод, мол, стоит мне заговорить о неприятном, как он тоже уйдет, она не осмелилась. Подумала: «Какая я умница! Разыскала, да разыскала в самотеке, истории, понятные каждой женщине, волнующие любую из нас. Тиражи у моей серии будут космическими». «Блажен, кто верует»… Но вера должна дарить умением мирно глядеть поверх житейской суеты и нести облегчение. Не тут-то было. Существование уподобилось бессоннице в огромном ночном городе. Помнишь, что по таким-то адресам живут знакомые, но они разбросаны на многие километры, и до них не на чем добраться. Телефон под рукой, но звонить так поздно, будить людей неловко. Выйти одной и мотаться до рассвета страшно. А рядом твой мужчина, и его нельзя будить. Пусть отдыхает, он тут ни при чем, надо иметь совесть. И все зудит, как неуловимый комар над ухом, вопрос: «Почему я должна терпеть это одна? Потому что люблю его и жалею? Если и он тоже, должен обрадоваться, что его растолкали и молят о помощи. И, воодушевившись, помочь. Но я знаю, что Дима будет недоволен. И медлю», – шептала Света, ворочаясь с боку на бок на довольно жестком продавленном ложе. Кроме того, Дима вольготно разметывался, ей оставалось совсем немного места на краю. И утром она чувствовала себя плохо. Наверное, это тоже пора было обсудить. Все так просто – договориться, зайти в мебельный и выбрать недорогой широкий диван. Но почему-то это была неразрешимая задача. Свете очень тяжело давалось открытие, что у нее могут быть претензии к идеальному возлюбленному. Она готова была обвинить себя в эгоизме, черствости, во всем подряд. Но и это не приносило облегчения. «Напиться, что ли, для храбрости? – вдруг пришло в разболевшуюся от терзаний и недосыпа голову лучшей ученицы. – Выскажусь и больше никогда ни за что не переберу». Ей было невдомек, как она рисковала. Ни одному хорошему человеку, который предпочтет промолчать, чем случайно обидеть близкого, еще не удалось ограничиться единственным разом. Потому что не слишком приятных тем для общения становится день ото дня больше. И потому что отличники настойчивы, усидчивы, во всяком познании доходят до конца и спиваются чаще «двоечников по жизни».

11

Однажды мама вновь подрядила Диму охранять сон брата. Они со Светой наметили вылазку в кино, но пришлось отложить. И Виталик повадился без звонка являться пару раз в неделю с бутылкой – сидел часами, неопрятно ел, отвратительно хвастался связями с шикарными наследницами громадных состояний и бесстыдно приписывал себе успехи фирмы, унижая и Олега, и Диму. Тот посмеивался, и у девушки медленно возникла уверенность, что гость не врет. Только на правду нельзя было возразить этому похабному монстру. Более того, ясными намеками он давал понять, что за годы и годы накопил больше прав на Диму, его время и жилье, чем какая-то любовница за несколько месяцев. «У человека очень сложный период», – не дождавшись вопросов от Светы, напряженно объяснил ее все еще ласковый мальчик. А она, как замороженная, даже кивнуть не могла. Он успокоился и повеселел, чем только усугубил ее тоскливое состояние. Теперь получалось, что она его обманывала. Бедный Димка решил, что умная Светка все поняла про сыновний долг и мужскую дружбу. Но она по-прежнему думала, что Виталика пора гнать, дав по высокомерной, а когда напьется – слюнявой роже. А маме объяснить, что сын давно вырос и живет не один. Если младший настолько пуглив, его лечить надо, а не записывать старшего в няньки.

Однако гаже всего была необъяснимая беспричинная маета. Будто в душе кто-то не чужой возился, она должна была точно знать кто, но не могла припомнить. А спросить не у кого. Кошмар наяву. После скандальной вечеринки девчонки попрятали своих бойфрендов и затаились сами. Подруга тоже не требовала отчета о содержимом карманов Димы. Наверное, еще не доела и не допила со своим Герой всего, что унесла. Хозяйкой она была рачительной. С детства сыр и колбасу нарезала прозрачными ломтиками. Вино буквально капала в рюмочки. И смаковала, закатив глаза. А если какой-нибудь олух, как собака, глотал всего по кусочку, залпом опрокидывал в себя наперсток спиртного и преданно-больными глазами вымаливал добавку, она укоризненно наставляла: «Зачем ты жрешь? Ешь культурно».

Света тоже никому не звонила, не до них, своих проблем по горло. Зато пахала она, как рабыня, ближе всех оказавшаяся к садисту надсмотрщику. Отослала романы и составленные в безнадежные предутренние часы анкеты хорошим надежным знакомым. Сама написала подробные рецензии. Составила и отрепетировала перед зеркалом две речи – одна предназначалась для Нинель Николаевны и Павла Вадимовича (вы же были в моем возрасте и положении, коллеги), другая – для Пирогова (хуже, чем другие, эти произведения раскупаться не должны).

Образованные женщины, матерые книгочеи, быстро осилили немудреные романы дебютанток. И немного смутили заказчицу, почти единодушно отдав предпочтение наивной и чистоплотной Елизавете Алексеевой. Исповедальные мотивы Жанны Аранской их почти не тронули, но познавательность ее текста, особенно в разгар эпидемии гриппа, отметили все. И, как ни удивительно, намекали, что если и получится что-то серьезное, то только из нее. «При большой личной везучести», – оговорился кто-то. А с Клариссой Славиной обошлись трогательно благородно. «Светик, в меня такой натурализм не входит, но я показала роман Инне (Гале, Маше и т. д.), она баба неизбалованная. Прошел на ура. Свидетельство Инны (Гали, Маши и т. д.) прилагаю». Что подразумевалось под словом «неизбалованная», девушка не уразумела. Но не совсем нормальные юные и не очень фанатки циничную Клару, похоже, ждали. Чувствовалось, что всем было интересно забивать свое мнение в компьютеры и отсылать профессиональному редактору, единственной надеже и опоре частного издательства, коей они считали Свету. Доведись ей обращаться к ним снова, эффект новизны исчезнет, и дамы безусловно отговорятся занятостью. А те, кто согласится, будут уверять, что бесплатно делают за одну наглую лентяйку ее работу. Поэтому Свете так важна была эта одноразовая фокус-группа. Чтобы не пришлось упрашивать запойных читательниц играть в одну игру дважды, нельзя было рисковать их отзывами. Необходимо дождаться удобного момента, не попасть никому под горячую руку и вновь обрести способность убеждать, чтобы вылезти с серией «Новый настоящий роман».

И тем не менее девушка готова была рискнуть, превратив свой труд и ожидания авторов в напрасные. Ей необходимо было поговорить с Нинель Николаевной о современной литературе. И если ответом на вопрос «Что ты ищешь в самотеке?» могло быть только раскрытие тайны, она выложила бы все подготовленные материалы и вывернула наизнанку душу. Света больше не в силах была оттягивать от шеи в кровь разодранными пальцами удавку сомнений. Когда-то она подслушала, как друг хирург говорил ее отчиму, что чувствует себя крысой. Ее изгрызли, ей выпустили кишки, но она не знает, что умрет в жутких муках, даже если враг оставит ее сейчас. И она все машет короткими лапками, все скалит желтые зубки. Через неделю этот человек повесился. Тогда она, ребенок, испытала лишь злорадство – мамин муж был плохим доктором, если не убедил большого человека в том, что тот не маленькая крыса. Но с годами девушка повадилась настороженно относиться к ассоциациям, которые вызывало ее состояние. Петля на шее и удушье – это, конечно, не вывалившиеся внутренности, но тоже неприятно. Еще не хватало довести себя до отчаяния, с которым невозможно справиться. Но вообще-то она до сих пор была уверена, что, шагнув с крыши, полетит не вниз, а вперед и вверх. И такая двойственность – надо психику контролировать и не опасно по карнизам без страховки разгуливать – утомляла больше, чем любая физическая нагрузка.

И вот Света решилась. Заметив, что Нинель Николаевна отвлеклась от компьютера и переводит рассеянный взгляд с Павла Вадимовича, который уткнулся в свой, на нее, мученица открыла рот:

– Я тут просмотрела по диагонали три романа. Любопытство одолело, как пишут мои ровесницы. О чем.

– Пишут, как школьные сочинения после летних каникул. О несчастной любви, – не прерывая собственных занятий, ответил редактор отдела мужской прозы. – А ведь каких-то пару десятилетий назад авторы были столь любезны, что начинали с рассказа. И медленно и основательно дозревали до повести. Теперь сразу берутся за роман. Вот что делает с человечеством поголовная грамотность, шаговая доступность библиотек, изобилие книг в магазинах и отсутствие внутренней критики.

– То есть Министерство образования, уродуя школьную программу по русскому языку и литературе, совершает благое деяние? – смешливо подхватила Нинель Николаевна.

– При чем тут чиновники? Как вы изволите видеть, во всем мире дети сами не горят желанием учиться. Мне представляется, что это такой процесс саморегуляции общества. В творчестве, в том числе научном, остаются лишь те, кто без него не жилец. Прочие – свободны и от образования, и от культуры. Так, Света?

Он, будто щенка, оттаскивал ее за поводок куда-то в сторону от интересующей вещи. Девушка вдруг поняла, почему молодые животные в таких случаях упираются, рычат, а то и кусаются. Впиться зубами в руку Павла Вадимовича не позволяло расстояние между их столами. Поэтому она твердо сказала:

– Извините, не хочу дискутировать на тему образования и культуры. Я предваряла вопрос Нинель Николаевне, как специалисту по женской прозе. Могу теперь задать?

– А можешь и погодить, – не угомонился Павел Вадимович.

«Все-таки надо было вскочить и тяпнуть его за палец», – раздраженно подумала Света. И упрямо начала сначала:

– Нинель Николаевна, ответьте, пожалуйста, есть в современном женском романе герой? О ком они все пишут? Кого они все любят? Слизняка, который на вид ладненький, плотненький, гладенький, а по сути – мерзавец? И вся его мерзость в том, что они сами на него наступили, раздавили и испачкали дорогие туфли? Ну, в любовном романе хотя бы самец, которому приписывают то, что все бабы хотят услышать, наличествует. А в обычном городском нет ни мужчины, ни человека.

– Говори редкими и доступными уму словами, – шутливо отгородилась поднятыми к лицу натруженными руками Нинель Николаевна. – Это ты о первых романах девочек?

Света завороженно наблюдала, как потекли вниз и исчезли набухшие только что сосуды на ее кистях и они белели и молодели на глазах. Но вот руки вернулись на поверхность стола и быстро обрели географию и возраст.

– Ау! Тебя опять вынесло за пределы нашей беседы на заданную тобой же тему?

– Простите, – встрепенулась Света. – Да, мне интересны дебютантки.

– Хочешь быть нашим издательским стариком Державиным? – снова завелся Павел Вадимович.

Который юных гениев «заметил и, в гроб сходя, благословил». Что ж, серия «Дебют» или «Первая книга» – хорошее начинание. Жаль только, что всем до лампочки. Но намек на положение во гроб, в смысле инициатива наказуема, девушку не обрадовал. С другой стороны, какое облегчение, что Павел Вадимович так запросто предположил в ней желание быть в издательстве кем-то.

– Не смейтесь, господа хорошие, меня действительно удивил молодой человек без каких-нибудь индивидуальных черт. Это такое поветрие, да? Разделение труда – мужчины о себе, женщины о себе? Чтобы любознательные и тех и других читали? – Света отчаянно уводила разговор от своих «творческих планов на будущее» и мысленно нецензурно кляла Павла Вадимовича. Но, зная, что лучшая колыбельная для бдительности – лесть, заставила себя пристально заглянуть ему в глаза: – Вы все уловили на лету и абсолютно правильно сказали: молодые авторы пишут о несчастной любви. Двое встретились, сблизились, очнулись и разбежались. В трех моих случаях ушел мужчина. К чести женщин, его не догоняли с горестными воплями. Безмолвно страдали, застыв на месте. Но, – девушка вместе со стулом повернулась к специалистке по женским излияниям в форме романа, – впечатление такое, что это – один парень. Небогатый, добрый, слабый. Единственное увлечение – секс. Боится обязательств. Не выносит ответственности. Не желает сложных отношений…

– И что тебя смущает? Я никак в толк не возьму, – осторожно призналась Нинель Николаевна. – Вряд ли нынешние любовники успевают друг друга узнать. Даже придумать недосуг. Так что для рассказчицы ее бойфренд такая же загадка, как и для читательницы. Дальше, неопытного автора интересует только он сам. Облегчить свою боль – вот начальный толчок к писаниям. А разбираться, почему так случилось, кто во всем виноватее, будут те, кто осилит второй, третий, четвертый и так далее романы. Напрасно ты так скептически пожимаешь плечами – всю жизнь будут возиться с первой настоящей болью. Героев напридумывают, ситуаций понакручивают, а на самом деле все та же разборка. И наконец, ты сама четко обрисовала тип личности – небогатый, добрый, слабый и прочая. Он именно что типичен для молодого человека, который верит в совместную жизнь вне брака с целью проверки чувств. Не выдержали испытания с его точки зрения – больше ни минуты не потратит на свою девушку. У юношей, которые, извините, перепихиваются с каждой только один раз, – другие общие черты. И те, кто женится, стоит только влюбиться, в основном похожи.

– То есть это нормально для первого опыта? Просто случайно меня вынесло на три романа, в которых авторы описали, как мужчина определенного типа решил, будто чувства его подруги не выдержали испытания, и ни на минуту лишнюю возле нее не задержался. Героини все совершенно разные – темперамент, внешность, занятия. Это доказывает, что герои – не клоны. Но девицы похожи тем, что хотят и умеют любить и первое время ничего не требуют, кроме любви. Значит, слабые мужчины западают на это? – упорствовала Света.

Она кожей ощущала волны недоумения, плескавшиеся в редакторской. Если бы в тот момент ей взбрело в голову клясться, что она отыскала в самотеке романы для новой серии издательства, и доказывать это с пеной у рта и анкетами фокус-группы в руках, ей все равно не поверили бы.

– Что ж ты у нас такая непонятливая? – не выдержал реактивный Павел Вадимович.

Тон переводил дословно: «Не предполагал, что ты настолько тупая». Но Света не сводила требовательного взгляда с Нинель Николаевны. Та, вероятно, предпочла уподобиться терпеливому ангелу.

– Нормально? Скорее обычно. Слушай, в прошлом году, ты еще не работала, меня начали бесить мои авторы. Все их герои разговаривали одинаково. В диалоге невозможно было сообразить, чья реплика. А ведь есть понятие языковой характеристики. Какие-то особенности речи у человека должны быть. Я каждой это разъяснила. Обещали учесть, тщательно поработать. Шлют новые вещи, а в них – то же самое. Я встала на дыбы. Их оправдания будто под копирку: герои из одного социального, культурного, возрастного слоя, какое уж тут разнообразие. Одна пишет: «Может, кому-то придумать словечко-паразит? Тогда будет ясно, что это он сказал». Я подобрала несколько словечек для нее и остыла. Ладно, пусть у вас сокурсники говорят как магнитофоны с записью выданного журналистом и озвученного диктором текста. Но почему бабушка героини чешет на ее сленге? Почему уборщица в кафе выражается как доцент? И одна довольно молодая литераторша мне толково ответила. Потому что нынешним бабушкам-горожанкам лет шестьдесят пять, родились они в тысяча девятьсот сорок шестом году, школу окончили в шестьдесят третьем, институт – в шестьдесят восьмом. Откуда им взять диалектизмы, к примеру? Книги и газеты все это время читали, радио слушали, в ящик пялились, с людьми общались. Не говорят они ни «милостивый государь», ни «почто молчишь, соколик». Зато новояз детей и внуков у них всегда на слуху. И эффектно закончила лекцию: «Давно уже нигде самобытно и сочно не говорят. Разве что профессиональный жаргон остался, да и тот все понятнее благодаря сериалам, которые уже обо всех были». Я не сдалась. Отправилась в гастроном. Да, пожилые и не очень женщины разговаривают стандартно. Включила телевизор и стала искать по каналам какие-нибудь «вести с полей». Хотите – верьте, хотите – нет, все селяне – как по писаному. Обыкновенная речь. Но на следующий день я была вознаграждена. В метро одна девушка лет тридцати пожаловалась другой: «Я так больше не могу! Он игнолирует моими чувствами». Но на все романы таких перлов не наберешься.

Павел Вадимович, по своему обыкновению, громко засмеялся. Нинель Николаевна после блестящего монолога отчего-то выглядела печальной. Не сговариваясь, они вернулись к работе. Только Света делала вид. Почти касаясь лбом монитора, она бесцельно глядела на клавиатуру. Уловила только, что старший редактор позабавила ее упрямством авторов, которые то ли не могли, то ли не хотели внять добрым наставлениям. Уж не заподозрила ли Нинель Николаевна, будто она лишилась ума, разыскивая идеальное произведение? И дала понять – бывает, сама идет на компромисс. Что делать, легкие жанры – издательский хлеб. Но думать об этом у Светы не получалось. Когда фурункул вот-вот вырвется за эластичное, но крепкое заграждение кожи, гной пульсирует и боль неимоверная. Девушка вся была таким фурункулом. В ней ритмично подергивалась гадость сомнения, ища выход. Все летело в тартарары. Какая же это серия с одним героем? С тремя – или сколько их типов Нинель Николаевна перечислила? Кто будет читать о вечном поганце, который любит, только пока его не гладят против шерсти?

До конца трудового бдения оставалось пять долгих и, как выяснилось, никчемных часов. Разочарованная девушка гладила колесико мыши, вручную, можно сказать, перелистывая страницы романа «Я верю, он меня тоже любил». Наконец-то додумалась читать подряд любовные и эротические сцены, пусть и не хотелось уже ничего. Елизавета Алексеева описала близость скупо: «Он оторвался от ее зудящих губ, дрожащими руками неловко сорвал платье, с непонятной яростью далеко отшвырнул его. И случилось то, что случилось». «Почему губы-то зудели? – брезгливо подумала Света. – Перецеловалась? Да, про утюг она готова рассказать больше, чем про долгожданные ласки. Что там дальше? «Доверчивая идиотка на выданье»? Тут одна стопроцентно подходит под это определение – я».

Жанна Аранская тоже еще стеснялась писать интим, но храбрилась: «Он положил горячую руку ей на колено: сильные пальцы сами по себе подрагивали, выбивая легчайшую дробь. И эта малость вызвала лавину страсти, которая мощно понеслась вниз, вниз, вниз, клубясь, сметая ветхое колченогое благоразумие. А потом страсть улеглась, настали покой и красота. Только странно было видеть разбросанную одежду. Разве они когда-нибудь были скрыты ею друг от друга? Нет, всегда обнаженные, блистающие, как горные снега. И спали так же глубоко и безмятежно». «Ты, похоже, зимой из дома нечасто выбираешься, раз захотелось под тонну снега, – вяло ехидничала младший редактор. – И ветхое колченогое благоразумие – это сильно. Зачем было насылать на него лавину? Дунули, плюнули, и нету».

Под ложечкой уже сосало, но еще оставалась крошечная надежда на «Меня не достоин». «Славина, Кларочка, ну хоть ты не дай умереть», – мысленно взмолилась Света, чувствуя, как тяжелеют и багровеют впалые от природы щеки. Но Кларисса не пощадила: «У него тряслись руки, как у зависимого при виде дозы. Он с откровенной неприязнью раскидывал свою и ее одежду. Ласки неверными, вибрирующими пальцами были странны и изысканны. Она вскрикивала, он молчал. Сходство с одержимостью усилилось, когда, кончив и немного передохнув на ее плече, он начал опять – руки были спокойны, точны и нежны – доза принята. И она не знала, первый или второй раз был лучше». «Он весь целиком отдыхал на ее плече или какое-то место пристроил?» – автоматически придралась Света и чуть не заплакала от бессилия.

Она быстро выключила компьютер и обратилась то ли к шкафу, то ли к углу:

– Можно я пойду? Мне очень нехорошо.

– Ты же недавно болела. Недолечилась, забила симптомы таблетками, а инфекция развивалась себе. Берегись осложнений, – проворчала Нинель Николаевна, и в другом состоянии девушка удивилась бы тому, что она так умеет.

– А дойдешь одна? – спросил Павел Вадимович с заговорщицким видом школьника, задумавшего прогулять алгебру.

– Да, не беспокойтесь, спасибо…

И Света почти выбежала из редакторской.

Она мало была похожа на недомогающую с осложненными хворями. Шла твердо, быстро и целеустремленно. Цель была ясна каждому, кто замечал, что она старается не поднимать глаз от асфальта, – спрятаться где-то, чтобы никого не видеть. То, что колотилось внутри и болезненно рвалось наружу, стало по чуть-чуть просачиваться тихим бормотанием: «Вот и все. Вот и все. Вот и все». В такт шагам. Поднявшись из метро, девушка остановилась возле неказистого бара. Она явно решила хлопнуть обезболивающего. Порылась в сумке – денег было как раз на пятьдесят грамм водки и стакан апельсинового сока. Но тут вышедший на крыльцо симпатичный и совсем не пьяный мужчина дохнул на нее. Свежий запах алкоголя был резок и отвратителен. Света побледнела, развернулась и двинулась по улице. Ее с детства учили: на все надо иметь моральное право. Сейчас оно было ей необходимо – придется упрекать человека. Но разве может владеть им тот, кто по невежеству или безалаберности вливает в себя огненную воду, чтобы потушить ею скрытно тлеющий страх или открытое пламя злости?

Она открыла дверь и из маленькой прихожей сразу увидела всю комнату. А в комнате Диму.

Он сидел в кресле, заложив руки за голову, и мечтательно смотрел в потолок. Кофе в чашке ароматно дымился. Когда на пороге возникла Света, на лице ее ненаглядного отразилась паника.

– О, Виталик не обманывал, ты действительно захаживаешь домой среди дня, когда я на работе, – неожиданно для себя веселым голосом констатировала она.

– И ты отпросилась пораньше, чтобы меня застукать, – догадался он.

– Боже упаси, я приболела.

– А когда Виталик успел наплести тебе столько?

– Как – когда? Он тебя достанет разговорами, ты уйдешь на балкон и подолгу там стоишь. А я сижу и слушаю излияния пьяного хама. Он, кстати, говорил, что вы упускаете заказы, не покупаете новые грузовики, дешево нанимаете старых водителей, поэтому никак не раскрутитесь. Вам все равно, что будет с фирмой. Олег ждет, когда отец решит, что он уже «сделал себя сам», и возьмет в свой холдинг. А ты – когда дядя пристроит на менее суетную должность. При этом тебе Олег платит гораздо больше, чем ему, на котором все держится. Этот завистливый тип, конечно, склонен преуменьшать ваши заслуги и преувеличивать свои. Но, знаешь, даже если разделить его информацию на три, на пять, все равно она слишком похожа на правду. Слушай, Дим, Виталик этого не говорил, но меня вдруг осенило… Наверное, эту квартиру недалеко от офиса снимаешь не ты, а фирма… Поэтому все и заваливаются сюда в любое время и в любом составе. Поэтому ты им слова сказать не можешь…

– Солнышко, ну что ты говоришь! – возмутился Дима, прихлебывая кофе.

Означенное светило могло бы продолжить: «А я тут вроде бесплатной уборщицы и изготовительницы горячей закуски. Жилье не стоит тебе ни копейки. Тогда почему ты выкладываешь на питание и хозяйство меньше, чем я? То есть я вообще все отдаю, но тебе прилично было бы участвовать хотя бы равной долей. А деньги у тебя есть. Не далее как позавчера Виталик был совсем невменяемый и шипел, что вас с Олегом интересуют только перевозки черт знает чего за наличку. Получается, ваша юристка или экономистка, или обе, не врут в компаниях, что ничего не делают, но много получают. И родителям ты ни в чем не отказываешь, ведь послушание – залог дядюшкиной милости. И в сексе неутомим, потому что отсыпаешься тут днем, пока я борюсь с дремотой в редакторской». Но она вовремя себя одернула: «Не унижайся, это бесполезно». И, чтобы все-таки не разораться, бросилась в совмещенный санузел за щеткой на длинной палке. Они использовали ее, чтобы достать с самодельных антресолей в комнате ненужные в повседневности вещи. Теперь девушке понадобилась дорожная сумка, с которой она явилась в этот шалаш, он же рай.

Дима сидел как раз под полкой. И когда Света ловко подцепила сумку за ручку, но неловко дернула, на него посыпались журналы, которые она изредка покупала. Дамский глянец был увесистым, и радости этот камнепад возлюбленному не принес.

– Озверела? За что?! – крикнул он, вскакивая и обеими ладонями натирая потенциальные шишки.

Девушка опешила. Смотрела на него и не узнавала. Классика! В жизни встречается гораздо реже и ощущается намного свежее, чем в любовных романах. Потом недоверчиво спросила:

– Дим, а Дим, ты считаешь, что я нарочно свалила на тебя эту тяжесть? Да она же изувечить может. Прости, я нечаянно. Но как же так? Я тебе все-все про себя рассказала. Мы полгода не разлучались. И остались чужими настолько, что ты полагаешь, я способна…

– Выглядело это именно так – унеслась, вернулась со щеткой, что-то наверху подвигала, и оно на меня упало.

Казалось, Дима искал тон, подходящий для таких разговоров, ведь раньше они только ворковали. И тут Света ощутила – прорвало. Гной толчками, малюсенькими порциями обретал свободу сам и освобождал больную. Она вдруг мученически, но улыбнулась:

– Будь по-твоему. Я действительно не хотела. Но, если интересуешься за что, отвечу. За Елизавету. За Жанну. За Клариссу или Клару. Как минимум.

Дима проиллюстрировал выражение «сойти с лица». Иначе не опишешь. Он сам – живой, растерянный и гневный одновременно – исчез. Остались только пустота глаз, углы скул и подбородка, прямые линии бровей, носа, рта. Неумелый карандашный набросок. Символическое изображение. Больше парень собой не владел.

– Откуда ты про них… Виталик не…

Озарение есть озарение. Света назвала не имена героинь, но настоящие имена их авторов, под которыми те знакомились и любились с ее Димой. Или она с их Димой, какая теперь разница. Надо было покороче объяснить и бежать прочь из квартиры, снятой для междусобойчиков и предоставленной коммерческому директору на время, пока он не охладеет к очередной своей пассии. Света заговорила быстро и деловито:

– Женщины обрели дурную привычку сочинять романы. И присылать их мне по электронной почте. Только твои любовницы беллетристки неопытные, фантазировать боятся, ретушировать не умеют. Поэтому дают картинки с натуры. Я не сразу разобралась, в чем их талант. Сейчас уже разумею – в точности описания, в узнаваемости персонажа. Я чувствовала, что это – один мужчина, что он – ты. Но признать и сформулировать боялась. Литературные диспуты по проблеме главного героя устраивала. Мне сегодня доказали, что ты – типичен. Получается, типичный мальчик западает на определенный тип девочек. Оставим женское – тебя любили и многое терпели – это норма. Но ведь ты падок на литераторш! И я, редактор, того же поля ягода. Нет, пусть тогда они еще в романистки не ушли, это расставание с тобой их подвигло. Но ты, значит, их склонность к осмыслению и изложению чувствовал?

– Там указаны мои фамилия, имя, отчество? – серьезно поинтересовался Дима.

– Нет. Зато описан секс и даны такие интимные подробности, в которых ты уникален.

Он смутился. Когда Света читала романы целиком с перерывами в две-три недели, она на эротических сценах вообще не концентрировалась. Что в них может быть нового? Явная дрожь нетерпеливых жадных мужских рук, бросание одежды невесть куда, сумасшедше размеренное повторение – это штамп в изображении страсти. И Дима такой, и многие другие. Только сравнив куски, повествующие о встречах и расставаниях, и обнаружив небывалую похожесть героев любовников, она задумалась: «Но ведь чем-то люди друг от друга отличаются. Должна же проявляться их индивидуальность в манере чихать, сморкаться, женщину обнимать, что ли». Тогда она и сопоставила описания близости. И обнаружила слишком хорошо знакомые ей детали, которые были вовсе не штампом, но ежедневным упоением.

– Между прочим, я ищу настоящую любовь, которую быт не задувает, – оклемался во время случайной паузы Дима. – И вообще, эти курицы были до тебя.

– Под красивыми словами о поисках истинного чувства, милый мой, даже если ты сам в них веришь, скрывается безответственность.

– Не называй меня «милый мой». Как в анекдоте.

– Так что-то вроде и получается. А насчет до и после… Мы обсуждали в самом начале, стоит рассказывать честно о прежних увлечениях или нет. Договорились не скрывать. Я тебе как на духу выложила, а ты одну какую-то Олю упомянул, а про Лизу, Жанну и Клару не вспомнил. Плохо.

Света тоже предпочла двоих любовников забыть. Но с уличенным во лжи мужчиной всегда чувствуешь себя праведницей. А он отчаянно старался внушить, что она – исключение. Наверное, раньше срабатывало.

– Солнышко, с Олей было что-то, отдаленно напоминавшее любовную горячку. А три эти дуры для меня ничто, вот я и не стал поганить ими наши с тобой откровения. Ты их настолько затмила, что они вылетели из памяти. Как можно сравнивать? Мы с тобой жених и невеста.

– Ты Жанне тоже руку и сердце втюхивал. А потом оказалось, пошутил. И не ври мне больше, у меня три твои почти настоящие любви в дневниковом стиле по дням расписаны.

– Они же писательницы-фантастки. Ты им веришь или мне? – грозно рыкнул Дима.

Тоже не прошло.

– Им, – тихо ответила девушка. Она замечательно держалась, но все же сорвалась. На какие-то жалкие тридцать секунд перестала себя контролировать, но успела выкрикнуть то, о чем и не думала: – На меня у тебя всегда нет денег! А Елизавете норковую шубу подарил!

Так низко она еще не опускалась. Поклясться могла, что у нее физически не получится упрекнуть мужчину в том, что другой досталось больше, чем ей. В принципе Света допускала, что отныне Дима имеет право ее не уважать. Но он почему-то оживился, будто именно такой реакции и добивался, будто скандал входил в наезженную колею:

– Да не шубу норковую, а обдергайку из почти лысых кусочков. И не я подарил, а она сама себе купила и мерила при мне дома на голое тело.

– Про голое тело мне известно, не надо подробностей, – упавшим голосом сказала четвертая бывшая.

Происходившее стремительно теряло черты реальности. Света твердо знала только одно – любое дальнейшее бессмысленно. Хорошо, что она отвезла к бабушке теплые вещи. В этой конуре их негде было хранить. Оставила джинсы, майки, топики, пару сарафанов, босоножки и кроссовки. То, что было не на ней, побросала в сумку. Дима молчал, не падал на колени, не хватал за руки. Будто не он вчера шептал прекрасную чушь о любви и не мог оторваться от ее губ сегодня утром. Она медлила совсем чуть-чуть, вдруг попросит прощения. Так и вышла от нераскаявшегося грешника, не дождавшись покаяния. Уныло подумала: «Зато я сама его бросаю». И вдруг в опустевшую, разрешившую все загадки голову ударил такой шквал свободы, что едва не оторвал ее от шеи. Стоит высказывать возлюбленному недовольство или терпеть дальше, вдруг сам поймет? Не слишком ли похож ее Дима на тех, в сущности, на того одного мужчину, которого описывали Алексеева, Аранская и Славина? Эти навязчивые вопросы истерзали девушку. И сама их ненужность отныне принесла счастье, едва ли не ввергла в экстаз.

Только в метро от его специфического тягучего, манящего в путешествие запаха она частично очнулась. И стоически подумала: «Завтра мне предстоит открыть глаза на рассвете без Димки и грызть подушку, чтобы не выть в голос. И это еще лучший вариант, можно совсем не заснуть. Потом я не один месяц буду говорить бабушке, что распухшие веки и нос – признак гриппа, а не страданий. А она, как уже бывало, скажет: «Долгий какой! Ладно, грипп так грипп». И жалостливо вздохнет. И все будет валиться из рук. И работа станет хуже каторги. И люди покажутся докучливыми, как насекомые. И никуда не деться от такого карантина. Даже когда тот скот оскорбил меня и я его мгновенно возненавидела, все равно было очень плохо. Но ведь прошло в конце концов».

Света вышла из подземки на тротуар, сделала несколько уверенных шагов, заметила – вокруг все еще лето, и только тогда осознала, что приехала не домой, а в издательство. Да, крыша и от встречи с любимым, и от разлуки с ним едет одинаково. Света вытащила мобильник и поблагодарила авторов серии «Новый настоящий роман»: «Спасибо, предупредили, что он никогда не звонит после разрыва. А то ждала бы, против воли ждала». Часы на мониторе показывали, что в эту минуту закончился рабочий день. На крыльце показались Нинель Николаевна и Павел Вадимович. Она помахала ему, села за руль своего белого «форда» и уехала. Он развернулся на девяносто градусов и оказался лицом к лицу с якобы заболевшей сослуживицей, шедшей неизвестно откуда с огромным полупустым баулом. Старшего и младшего редакторов разделял переулок, быстро наполнявшийся автомобилями. Они будто делением куста размножались на глазах – незаметный удар острым предметом, и из одного два, а то и четыре. Но между их ухоженными лоснящимися боками еще возникали просветы.

Павел Вадимович был приятно удивлен. От просвета к просвету взгляд его делался все бархатнее, в улыбке обнажалось все больше зубов. Машины безнадежно встали. Он нашел точку, откуда можно было почти полноценно общаться жестами. И элегантно поманил девушку рукой. Матерый сердцеед оставлял выбор за ней. Света и в нем не ошиблась: готов был приударить, давно готов. Она отрицательно мотнула головой и, клюнув пальцем несуществующий циферблат на запястье, изобразила спешку. Знаток мужской прозы сыграл этюд: «Не судьба, жаль, но надежда осталась». Несведущую в пантомиме девушку спас от дальнейших извращений оживший транспорт. Она поспешно вернулась к метро. Пора домой. И без глупостей. Ни кокетство, ни даже секс не заставят его идти в бой против Нинель Николаевны или Пирогова. Ему полтинник. Он невысоко ценит серийное производство бабских романов. И таких свет у него в жизни было побольше, чем у Димы. А с досады связываться еще хуже. Вот так, напуганная грядущей тоской в одиночестве, согласишься на прогулку, на кофе, на болтовню. Эти суррогатные радости могут длиться месяцами, прирастать интимом без обязательств. А потом дражайший Павел Вадимович прочитает у своих авторов про любовь со Светой. Мужчины ведь тоже пишут. Нет уж, одного раза достаточно. Никаких писателей и редакторов. Никогда. «В моей серии обязательно должны быть и расставания по инициативе женщин, – думала Света Лыкова в уютном гуле поезда. – А хеппи-эндов не надо. Все как в жизни».

Примечания

1

Кутарки – маленькие деньги, гроши, копейки (тат.).

Content

Эллина Наумова
Мужчины из женских романов

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Примечания